Глава 10

Исо проснулся от того, что кто-то тихо, почти шёпотом, напевал какую-то мелодию прямо над его ухом — негромкую, сбивчивую, но такую родную, что он ещё не открыл глаза, а уже улыбнулся, потому что узнал этот голос, этот тембр, эту интонацию, которая появлялась у Фадиме только тогда, когда она была по-настоящему счастлива. Он лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где находится и что происходит, потому что последнее, что он помнил, — это бесконечные цифры в отчётах, череда усталых лиц сотрудников и собственное отражение в тёмном окне кабинета, которое смотрело на него с такой же усталостью, с какой он смотрел на мир. Он не мог понять, который час, не мог понять, почему так светло за окном, и почему его жена, которая обычно ворчала, когда он долго валялся в постели, сейчас сидит рядом и поёт ему колыбельную, которая, как выяснилось, была вовсе не колыбельной. — С днём рождения, мой дорогой муж, — пропела Фадиме, и он наконец открыл глаза. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и держала в руках небольшой торт — не купленный в магазине, а явно приготовленный собственноручно, потому что глазурь была нанесена неровно, ягоды съехали на один бок, а одна свеча, судя по всему, уже успела накрениться и грозилась упасть прямо на крем. Исо смотрел на этот торт, на её счастливое, немного виноватое лицо, и вдруг понял, что сегодня его день рождения — двадцать семь лет, о которых он совершенно забыл. Он смотрел на неё и думал о том, как она вообще это запомнила. Он сам забыл, честно говоря. В последние годы день рождения превратился для него в очередную дату в календаре, которую он отмечал разве что потому, что Оруч и Эсме поздравляли его и пытались придумать что-то, наподобие праздника. Но Фадиме запомнила. Она, которая никогда не была сентиментальной, которая скорее плюнет, чем заплачет, испекла ему торт. Своими руками. И сейчас сидела на краю кровати, сжимая эту тарелку так, будто от этого зависела её жизнь, и ждала его реакции. — Ты... ты испекла торт? — спросил он, садясь на кровати и чувствуя, как его голос предательски дрожит от этой простой, такой неожиданной заботы, которая ударила сильнее любого дорогого подарка. — А ты думал, кто? — она закатила глаза, но в этом жесте не было раздражения — только смущение и лёгкая гордость за то, что у неё, у человека, который не умел готовить ничего сложнее яичницы, получился хотя бы этот кривой, но явно сделанный от души торт. — Задувай свечи, Фуртунчик. Пока они не упали. Он задул свечи — три штуки, которые горели неровным, трепетным пламенем, — загадал желание, о котором не сказал никому, и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди, такое сильное, что он не мог его сдержать. Фадиме поставила торт на тумбочку, наклонилась и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо, как целуют самое дорогое, что у тебя есть, — а потом отстранилась, посмотрела на него долгим, внимательным взглядом и сказала: — Итак, мой муж, слушай сюда. Забудь про офис сегодня. Даже не думай. У нас запланировано куча дел, так что давай, поднимай свою пятую точку и собирайся. — Фадиме, — начал он, чувствуя, как привычная тревога возвращается, потому что на фабрике осталась гора нерешённых вопросов, а Оруч, конечно, умный парень, но он не мог справиться со всем этим хаосом в одиночку, — я не могу. Сегодня день поставки, там рабочие, там... Она посмотрела на него — тем самым взглядом, который он знал с первых дней их знакомства, взглядом, от которого у подчинённых подкашивались колени, а враги начинали сомневаться в правильности своих решений. Он замолчал на полуслове, потому что спорить с ней в таком состоянии было не просто бесполезно, а опасно для его здоровья и, возможно, для сохранности мебели. — Исо, — сказала она уже мягче, видя, что он сдался, и подошла к нему, взяла за руки, сжала их, чувствуя, как его пальцы постепенно расслабляются, — тебе нужно отдохнуть. Хотя бы в свой день рождения. Ты себя загонял, я уже устала смотреть на то, как ты себя мучаешь. По поводу фабрики не волнуйся — я уже проинструктировала Оруча. Он парень умный, разберётся. Она поцеловала его — в губы, на этот раз не отрываясь долго, так, чтобы он почувствовал, что она не шутит и не собирается уступать, — и Исо, который всё ещё хотел возражать, понял, что проиграл эту битву, и, честно говоря, был не против. Он встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после долгого лежания, и пошёл переодеваться, гадая, что такого могла придумать его Фадиме. Она была непредсказуема, как горная река весной, и он давно перестал пытаться угадать её следующие шаги. Но в одном он был уверен: что бы она ни задумала, это будет что-то необычное, что-то, что она придумала специально для него. Он быстро оделся, и вышел в коридор, чувствуя, как внутри него растёт предвкушение, которое он не испытывал с детства, когда ждал дня рождения как главного события в году. Фадиме заставляла его чувствовать себя особенным, и это было странно, непривычно, но так приятно, что у него перехватывало дыхание. Он смотрел на неё, пока она собиралась — поправляла волосы, проверяла сумку, что-то бормотала себе под нос про ключи, про телефон, про то, что она точно ничего не забыла, — и думал о том, что он, наверное, самый счастливый человек на земле. Тот факт, что Фадиме простила его после той истории с Элени, что она не развелась, не ушла, не закрылась в себе, а осталась — злая, колючая, но такая живая и настоящая, — до сих пор не укладывался у него в голове. Иногда по ночам он просыпался в холодном поту, потому что ему снилось, как она собирает вещи, как выходит из дома, как закрывает дверь и больше никогда не возвращается. И каждый раз, видя её спящее лицо на соседней подушке, он чувствовал такое облегчение, что готов был молиться богам, в которых не верил. Он часто думал о том, как они вообще дошли до этой точки — через ненависть, через ложь, через боль, через недоверие, через все эти испытания, которые, казалось, должны были раздавить их, но почему-то только сделали сильнее. Исо знал, как легко он мог бы сдаться, как легко мог бы отпустить, когда она отталкивала его, когда она кричала, когда она уходила в свою раковину и не пускала его внутрь. Но он не сдавался. Он стоял на месте и ждал. Не потому, что был героем, не потому, что был сильным, а просто потому, что знал: если он уйдёт, она останется одна. А она не умела быть одна. Она думала, что умеет, но он видел, как она ломается по ночам, когда думает, что никто не слышит. И он ждал. Месяц, год, два — он не считал. Он просто знал, что если он будет рядом достаточно долго, она перестанет убегать. И она перестала. Не сразу, не легко, но перестала. Он не говорил ей об этом. Не хвастался этим фактом. Потому что это было не то, чем можно хвастаться. Это было просто — быть рядом, когда тебя отталкивают. Ждать, когда тебя не ждут. Любить, когда тебя не любят в ответ. И он делал это не потому, что хотел казаться героем, а потому, что не мог иначе. Потому что для него не было выбора. Потому что она была его выбором. — Поехали, — сказала она, выходя из дома и направляясь к машине. Исо пошёл за ней, уже открывая дверцу со стороны водителя, но она его остановила. — Нет, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая командирская нотка, что он послушно отошёл, не задавая вопросов. — Сегодня я за рулём. Он сел на пассажирское сиденье, пристегнулся и уставился в окно, за которым проплывали горы, поля и редкие деревья, уже начинающие желтеть, потому что лето подходило к концу, а в воздухе чувствовалась лёгкая, едва уловимая прохлада, предвестница осени. Фадиме вела машину сосредоточенно. Она не раскрывала пункт назначения, и Исо, который давно заметил, что они едут не в сторону Кочари и не в сторону Фуртуна, начал гадать. — Может, ресторан? — спросил он, испытывая судьбу. — Нет. — Тир? Я помню, ты любишь стрелять. — Нет. — Сюрприз от Адиля? — он даже притворно испугался, изобразив дрожь. — Он хочет меня прибить? — Нет, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Не угадал. — Тогда, может, ты меня под коз кинуть собралась? — спросил он, и она, не выдержав, рассмеялась — легко, свободно, так, как смеются, когда счастье переполняет и некуда его деть. — Исо, ты слишком много думаешь, — сказала она, выворачивая на трассу, ведущую в центр Трабзона. — Просто расслабься и доверься мне. Я не кусаюсь. — Это спорный вопрос, — усмехнулся он, и она фыркнула, но ничего не сказала. Он замолчал, но не потому, что не хотел говорить, а потому, что ему нравилось смотреть на неё — на её профиль, на её руки, уверенно лежащие на руле, на её глаза, которые иногда посматривали на него в зеркало заднего вида, и в этих взглядах было столько тепла, столько любви, что он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, даже если он пытался сохранять спокойствие. Они ехали около часа — может быть, полтора, он не следил за временем, потому что всё это время рассматривал её. Когда они въехали в центр Трабзона и Фадиме припарковалась у здания, которое Исо узнал сразу, как только увидел вывеску, у него перехватило дыхание. — Это... — начал он, не веря своим глазам, и повернулся к ней, ища подтверждения. — Это картинг, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая гордость, будто она только что совершила подвиг, а не просто привезла его на трассу, на которой он не был сто лет. — Я подумала... ну, ты любишь машины, ты любишь скорость. Лучшего места не найти. Она говорила быстро, чуть сбивчиво, и он видел, как её щёки покрываются лёгким румянцем — она нервничала, переживала, боялась, что ему не понравится, что он подумает, что это глупо, что он разочаруется в ней. — Если хочешь, можем поехать куда-нибудь ещё, — добавила она, теребя край своей куртки, — я не настаиваю. Просто... — Фадиме, — перебил он, и его голос дрогнул, потому что он не мог подобрать слов, чтобы выразить то, что чувствовал. — Ты... откуда ты вообще узнала про это место? Я разве рассказывал тебе о нём? — Ты обмолвился один раз, — сказала она, и в её глазах загорелась та самая искорка, которая появлялась всегда, когда она знала что-то, чего не знали другие. — Я запоминаю, что ты говоришь. Он смотрел на неё, на это здание, и чувствовал, как внутри него разливается что-то огромное, почти болезненное — не благодарность, нет, что-то другое, похожее на возвращение домой после долгого, утомительного пути. — Ты не представляешь, как давно я здесь не был, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая детская радость, что она невольно улыбнулась.  — Идём, Фуртунчик. Покажи, на что ты способен, — сказала она, выходя из машины, и он пошёл за ней, чувствуя себя мальчишкой, который только что получил самый лучший подарок в своей жизни. Внутри пахло резиной и бензином — запахами, которые Исо обожал с детства, которые ассоциировались у него со свободой, с ветром в лицо, с тем самым чувством, когда ты мчишься вперёд и не думаешь ни о чём, кроме дороги. После того, как они одели форму и взяли шлемы, Фадиме подошла к стойке, что-то сказала администратору, и через минуту они уже стояли перед двумя картами, которые ждали их на стартовой линии. — Ты первый раз? — спросил он, глядя на неё с лёгкой насмешкой, потому что она выглядела слегка растерянной, разглядывая руль и педали, как инопланетный объект. — А ты думал, я гоняю на картинге каждые выходные? — огрызнулась она, но в её голосе не было злости — только лёгкое раздражение на себя за то, что она не может скрыть своё волнение. — Я вообще первый раз за рулём такого. В горах я себя увереннее чувствую. Там хоть знаешь, чего ожидать — камни, пропасти, обвалы. А тут... — А тут просто скорость, — закончил он за неё. — Никакой опасности. — Никакой опасности? — она подняла бровь. — Ты как-будто не видел, как я вожу. Он засмеялся и подошёл к ней, помог надеть шлем, застегнул ремешок — медленно, аккуратно, почти не дыша, потому что его пальцы касались её щёк, её подбородка, и это простое прикосновение казалось ему более интимным, чем любой поцелуй. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, в этом взгляде, было столько доверия, что он почувствовал, как его сердце сжалось. — Не переживай, — сказал он, поправляя её шлем, — я буду рядом. — Это меня и пугает, — ответила она, но улыбнулась. Первые круги она ехала осторожно, почти неуверенно, привыкая к управлению, к тому, как карт реагирует на нажатие педалей, как виляет на поворотах, если слишком резко вывернуть руль. Исо сначала гнал вперёд, наслаждаясь скоростью, ветром, который свистел в ушах даже сквозь шлем, тем чувством свободы, которого ему так не хватало в последние годы. Но потом он заметил, что она отстала, притормозил и поехал рядом — не обгонял, не подгонял, просто держался на её уровне, чтобы она знала, что он здесь, что он не бросит её одну на этой трассе, как и в жизни. — Ты специально тормозишь? — крикнула она, поворачивая голову, и в её голосе послышалась усмешка. — Я даю тебе фору, — ответил он, ухмыляясь под шлемом, хотя она не могла этого видеть. — Нахал. Она ускорилась, и он тоже, и они понеслись по трассе, обгоняя друг друга, визжа тормозами на поворотах, смеясь так громко, что их смех, наверное, был слышен даже на трибунах. Исо чувствовал себя ребёнком — не тем, который решал проблемы фабрики и отвечал за жизни сотрудников, а тем, который просто радовался скорости, ветру и тому, что рядом с ним была она. На финальном круге Фадиме, которая всю гонку держалась позади, неожиданно рванула вперёд, проскочила поворот на такой скорости, что он не успел среагировать, и вырвалась на прямую, где её уже никто не мог догнать. Он видел, как её карт мчится к финишу, как она, наверное, улыбается под шлемом, торжествуя победу, и чувствовал такое восхищение, что у него перехватило дыхание. Она пришла первой. Он — вторым. Когда они остановились, сняли шлемы, и она повернулась к нему с такой счастливой, такой гордой улыбкой, что он не выдержал — подошёл, схватил её за плечи и поцеловал прямо в губы, не обращая внимания на то, что они оба мокрые после гонки, что их волосы растрёпаны, что на их лицах остались красные полосы от шлемов. — Ты что, — сказала она, отстраняясь и вытирая губы, — с ума сошёл? Люди смотрят. — Пусть смотрят, — ответил он, улыбаясь так широко, что у неё сердце забилось быстрее. — Я целую свою жену. Это законно. — Заноза, — сказала она, но в этом «заноза» было столько любви, что он готов был слушать это вечно. — А ты — чемпион, — ответил он. — Как ты это сделала? Ты же первый раз за рулём! — Ты забыл, — она усмехнулась, поправляя волосы, которые выбились из хвоста и падали на лицо, — я вообще-то Кочари. Если я в состоянии водить по горам, не боясь сорваться в пропасть, то эта трасса для меня — детский сад. Он засмеялся — громко, свободно, так, как не смеялся уже очень давно, и понял, что это, наверное, и есть счастье: просто стоять на трассе, в пропахшем бензином помещении, смотреть на жену, у которой растрёпанные волосы и красные щёки, и чувствовать, что ты — самый везучий человек на земле. После картинга Фадиме сказала, что они едут в спа-центр. Исо сначала заупрямился — он не привык, чтобы о нём так тщательно заботились, чтобы его просьбы и желания были в центре внимания. Он всегда был тем, кто заботился о других — о брате, о фабрике, о сотрудниках, о ней, — и оказаться в роли того, о ком заботятся, было для него странным, почти неловким. — Я не люблю всю эту нежность, — буркнул он, когда она вела его к массажному кабинету. — А кто тебя спрашивает? — парировала она, не сбавляя шага и таща его за руку вперёд. — Ты последние две недели ходишь как зомби, спишь по три часа в сутки и разговариваешь с калькулятором. Если ты сейчас не расслабишься, я сама тебя вырублю, и поверь, это будет не так приятно, как массаж. — Ты ужасная женщина, — сказал он, но послушно лёг на массажный стол, чувствуя, как прохладная ткань приятно касается кожи. — И к твоему сведению, я не разговариваю с калькулятором. — Разговариваешь. Ещё как. — Фадиме уселась на стул рядом, скрестила ноги и смотрела на него с таким видом, будто собиралась наслаждаться зрелищем его унижения. — Адиль говорит, он застал тебя на прошлой неделе. Ты сидел в кабинете, смотрел на калькулятор и говорил: «Ну что, идиот, опять ты мне показываешь минус? Мы же договаривались». Адиль потом полдня ходил и рассказывал всем, что у его зятя началось помутнение рассудка. — Я не... — начал Исо, но Фадиме его перебила. — Адиль говорит, ты даже имя ему придумал. Калькулятору. — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Ты назвал его «Господин Минус». Я до сих пор не знаю, смеяться мне или плакать. — Я назвал его так, потому что он постоянно показывал мне отрицательные цифры, — выдавил Исо, чувствуя, как его щёки начинают гореть. — Это было иронично. — Иронично, — повторила она, явно смакуя слово. — Ты разговариваешь с калькулятором иронично. Адиль сказал, что если ты ещё раз назовёшь его «Господин Минус», он заставит тебя познакомиться с «Господином Кулаком». Якобы это тоже очень иронично. — Адиль очень драматичен, — пробормотал Исо, закрывая глаза, потому что смотреть на её торжествующее лицо было невыносимо. — Адиль — просто такой же сумасшедший, как и ты, — отрезала Фадиме. — И если ты сейчас не расслабишься, я позвоню ему и скажу, что ты снова разговариваешь с калькулятором. Он приедет и проведёт с тобой «воспитательную беседу». — Ты блефуешь, — сказал он, но в голосе не было уверенности. — Проверь, — ответила она, наклоняясь к нему. — Но потом не жалуйся, когда он устроит тебе лекцию о том, как правильно общаться с техникой. Говорят, у него хорошо получается. Он вздохнул и приоткрыл один глаз, посмотрев на неё. — Ты когда-нибудь перестанешь меня мучить? — Нет, — ответила она, откидываясь на спинку стула с довольной улыбкой. — Это моё хобби. И я в нём очень хороша. — Я заметил, — сказал он и снова закрыл глаза, чувствуя, как напряжение начинает отпускать его плечи. — Это заметили все, — усмехнулась она. — Даже Гезеп сказал, что ты выглядишь как загнанный пёс, когда я начинаю на тебя смотреть. — Гезеп — идиот, — ответил он, но в голосе не было злости. — Это да, — согласилась она. — Но идиот, который прав. Ты выглядишь уставшим, Исо. И я не шучу. Если ты не начнёшь заботиться о себе, я сделаю это за тебя. И тебе это не понравится. — Ты уже делаешь это за меня, — сказал он, чувствуя, как его голос становится тише, соннее. — Это только начало, — ответила она, и в её голосе послышалась улыбка. — Я планирую замучить тебя до полного выздоровления. Он хотел ответить что-то острое, но слова застряли в горле — потому что он чувствовал, как её рука легла на его, сжала пальцы, и это прикосновение было теплее любого массажа. — Расслабься, Фуртунчик, — сказала она тихо. — Можешь даже поспать, Если «Господин Минус» тебе приснится, я его убью. Честное слово. Исо покраснел и решил, что лучше замолчать, потому что продолжение этой темы могло быть ещё более унизительным. Он лег, закрыл глаза и почувствовал, как руки массажистки начинают разминать его плечи, спину, шею, и с каждым движением напряжение, которое держало его последние недели, начинало отпускать. Фадиме лежала рядом, на соседнем столе, и тоже закрыла глаза. Он слышал её дыхание — ровное, спокойное, — и чувствовал, как тепло разливается по всему телу, расслабляя мышцы, возвращая ему то состояние покоя, которого он не знал уже очень давно. Потом они парились в хамаме, сидели на мраморных скамейках, обливали друг друга водой из медных тазов, и Фадиме, которая обычно была колючей и сдержанной, вдруг стала мягкой, почти нежной — она массировала ему плечи, водила пальцами по его спине, трогала шрамы, которые остались после той самой встречи с козами, когда Адиль решил, что лучший способ наказать наглого зятя — это кинуть его под стадо. — А это те самые? От коз? — спросила она, касаясь длинного рубца на его левом плече. — Те самые, — усмехнулся он. — Адиль был в ударе в тот день. — И все же, я думаю мы перегнули палку тогда, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая искренняя обида, что он невольно улыбнулся. — Не надо, — он взял её за руку, притянул к себе, и она не сопротивлялась, только уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. — Это был мой выбор. Я знал, на что шёл. — Мой сумасшедший и самоотверженный муж, — сказала она, и чмокнула его в щеку, одновременно крепко обнимая. Они сидели так долго — обнявшись, не двигаясь, — и тишина вокруг была не той, тяжёлой и напряжённой, которая бывает, когда люди не могут найти общий язык, а той, уютной, почти домашней, когда можно просто быть рядом и ничего не говорить. — Ты — лучший подарок, Фадиме Кочари, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. Она покраснела — так сильно, как не краснела, наверное, никогда в жизни, — буркнула что-то про дурацкую романтику, про то, что он слишком сентиментальный, про то, что это всё глупости, но не отодвинулась, не отвела взгляд, только спрятала лицо у него на груди, чтобы он не видел, как она улыбается. Ближе к вечеру Фадиме сказала, что устала и что им пора домой. Исо, расслабленный, счастливый, убаюканный её голосом и теплом, согласился без споров, даже не подозревая, что его ждёт. Он смотрел в окно на проплывающие мимо горы, которые уже начали темнеть, и думал о том, что этот день был, наверное, самым лучшим в его жизни — не потому, что они сделали что-то невероятное, а потому, что она была рядом. Всё время. Не отпускала. Заботилась. Любила. По дороге Фадиме несколько раз смотрела в телефон — делала вид, что проверяет сообщения, но он заметил, как её пальцы слегка дрожат, как она нервно покусывает губу, и понял, что она что-то задумала, но не стал спрашивать, потому что знал — если она захочет, расскажет сама. Когда они подъехали к дому, он заметил, что в окнах горит свет — во всех окнах, даже в тех, которые они обычно не зажигают, и это показалось ему странным, потому что они вышли из дома утром, и он точно помнил, что выключил всё. — Ты что, лампочки забыла выключить? — спросил он, поворачиваясь к ней. Она чуть нервно пожала плечами, и он заметил, как дрогнули уголки её губ, как она сжала руль чуть крепче, чем обычно. — Наверное, я торопилась, — сказала она, выходя из машины. Он вышел следом, подошёл к двери и вдруг услышал приглушённый смех изнутри — много голосов, знакомых, родных. Он замер, повернулся к ней, и она, стоявшая чуть позади, скрестив руки на груди, с той самой победной улыбкой, которую он знал с первых дней их знакомства, кивнула на дверь. — Ну, чего встал? — спросила она. — Заходи. Он открыл дверь и застыл на пороге — не потому, что не мог идти, а потому, что не мог поверить своим глазам. Гостиная преобразилась. Повсюду висели гирлянды, шары. На стене растяжка «С днём рождения!», сделанная, судя по всему, руками Ильве и Эсме, потому что буквы были неровными. Стол накрыт белой скатертью, уставлен тарелками, блюдами, напитками — всё, как он любил: не слишком изысканно, но сытно, по-домашнему. А за столом сидели все. Эсме, Адиль, Элени, Оруч, Ильве, Гезеп, дядя Амирум, Ширин, Фериде, Эмине с Хадыром и их ребёнком, и даже Севджан. Исо обвёл их взглядом — они улыбались, махали руками, кричали что-то, но он не слышал их голосов, потому что в голове была только одна мысль: она сделала это. Она собрала всех. Она организовала этот праздник. Для него. — С днём рождения! — закричали они хором, и в воздух взлетели хлопушки, и конфетти посыпалось на пол, на стол, на него, и Исо стоял посреди этого всего и не мог вымолвить ни слова, потому что он не ожидал. Совсем. Он думал, что они будут праздновать вдвоём — может быть, завтра встретятся с кем-то из родных, но чтобы так, чтобы все собрались здесь, в его доме, чтобы украсили всё, приготовили еду, ждали его — это было выше его понимания, выше его ожиданий. Он думал, что она устала после картинга и спа, думал, что они приедут домой, закажут пиццу и, может быть, посмотрят какой-нибудь фильм. А она... Он обернулся на Фадиме, которая стояла чуть позади, и в её глазах, в этой улыбке, было столько гордости, столько любви, что у него защемило сердце. Она смотрела на него и ждала — ждала его реакции, ждала слов, ждала, когда он наконец скажет что-то, кроме этого глупого молчания. — С днём рождения, Фуртунчик, — сказала она, вставая на цыпочки и целуя его в щёку. — Добро пожаловать домой. Он повернулся к гостям, открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил: — Вы что, с ума сошли? Все засмеялись. — Кто всё это организовал? — спросил он, хотя уже знал ответ. Все хором показали на Фадиме. Он смотрел на неё, на этих людей, на этот дом, который пах праздником и счастьем, и чувствовал, как что-то огромное, почти болезненное подступает к горлу. Он не плакал. Он не плакал даже тогда, когда впервые увидел Фадиме в свадебном платье, даже тогда, когда она сказала, что прощает его, даже тогда, когда они купили этот дом. Но сейчас он был близок к этому. Потому что она сделала это. Для него. — Ну хватит, — сказала она, подходя к нему и беря за руку, и её голос был таким мягким, таким тёплым, что он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Не раскисай. Иди, гостей встречай. Вечер прошёл как в тумане — шумный, весёлый, полный смеха, тостов, шуток и бесконечных «а помнишь?». Гезеп рассказывал, как они украшали дом и как он чуть не подорвал воздушные шары (никто не удивился). Ильве вспоминала, как Фадиме гоняла её по магазинам, выбирая гирлянды, и как они спорили, какой цвет лучше — золотой или серебряный. Эсме рассказывала, как пекла этот огромный торт и как Гезеп пытался украсть кусочек теста, пока никто не видел. Адиль ворчал, что его оторвали от важных дел, но при этом сжимал плечо Исо с такой отцовской гордостью, что тот аж покраснел, потому что не привык к таким проявлениям чувств со стороны своего сурового шурина. Оруч и Элени переглядывались и улыбались, и было понятно, что у них всё хорошо — они держались за руки, и Элени иногда поправляла ему воротник, а он смотрел на неё с таким обожанием. Ширин сидела в кресле, которое Фадиме специально для неё притащила из гостиной, и наблюдала за всем происходящим с мудрой, немного усталой улыбкой. Она почти не участвовала в общих разговорах, но Исо то и дело ловил её взгляд, и в этом взгляде было столько тепла, столько любви, что он чувствовал себя маленьким мальчиком, который пришёл к бабушке за советом. Фериде сидела рядом с Гезепом и с любопытством рассматривала его, а он, обычно громкий и взрывной, вдруг стал тихим, смущённым и даже перестал жестикулировать, что само по себе было чудом, достойным отдельного исследования. Исо заметил, как она спросила его о чём-то, и он начал отвечать, но запнулся, покраснел и замолчал. Исо улыбнулся — похоже, у Гезепа наконец-то появился шанс. — Исо, — сказала Эсме, когда все уже наелись и перешли к десерту, — ты знаешь, сколько нервов нам это стоило? Фадиме всех замучила. Она звонила каждому по десять раз, проверяла, кто что купил, кто что приготовил, кто во сколько приедет. — Невестка, — сказала Фадиме, и в её голосе прозвучала такая мольба, что Исо невольно улыбнулся, — не надо. — Надо, надо, — вмешался Адиль, который к этому моменту уже был на четвёртом бокале вина и, кажется, начал расслабляться. — Она даже мне звонила. Мне! И спрашивала, не опоздаю ли я. Я всегда прихожу первым! — Ты пришёл последним, — заметила Ильве. — Потому что она меня замучила, — ответил Адиль, и все засмеялись. Исо смотрел на Фадиме — она сидела рядом, сжимала его руку под столом и делала вид, что не слышит, но он видел, как её щёки розовеют, как она прячет улыбку, как ей одновременно и приятно, и неловко от того, что все узнали, как она старалась. Он наклонился к её уху и прошептал: — Ты гениальная женщина, Фадиме Кочари. — Знаю, — ответила она, не глядя на него, но сжала его руку чуть крепче. Когда принесли торт — огромный, с двадцатью семью свечами, которые Гезеп чуть не поджёг раньше времени, потому что не удержал зажигалку, — все запели. Исо смотрел на этот торт, на эти свечи, на эти лица, и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, огромное, почти невыносимое. Он загадал желание — не о деньгах, не о фабрике, не о чем-то материальном, а о том, чтобы этот вечер никогда не кончался, чтобы все эти люди всегда были рядом, чтобы Фадиме никогда не переставала на него так смотреть. Он задул свечи, и под общий смех и аплодисменты потянулся к Фадиме, чтобы поцеловать её. — При всех? — возмутилась она, упираясь руками в его грудь. — Ты сегодня разогнался по полной, Фуртунчик.  — При всех, — ответил он и поцеловал её — не быстро, не по-деловому, а так, как целуют женщину, которую любят больше жизни. Кто-то свистнул. Кто-то зааплодировал. Гезеп что-то крикнул про «молодожёнов», но Исо не слышал. Он слышал только её дыхание, только её сердце. Гости разошлись далеко за полночь. Гезепа уводила Фериде — или он сам её провожал, нервно шутя и путаясь в словах, что было на него не похоже. Исо заметил, как она улыбнулась ему на прощание, и Гезеп покраснел — впервые в жизни, наверное. Эсме с Адилем уехали последними, и Адиль, уже изрядно пьяный, обнял Исо на прощание и сказал: «Ты хороший парень, Фуртунчик. Не обижай мою сестру», — на что Фадиме закатила глаза и ответила: «Брат, иди спать». Элени с Оручем помогли убрать со стола и тоже исчезли, оставив их вдвоём. Исо и Фадиме остались в доме, который всё ещё пах праздником, цветами и счастливыми людьми. Исо хотел обнять её, сказать спасибо за этот день, за всё, что она сделала, за то, что она есть, но она его остановила. — Посиди здесь, — сказала она, указывая на кровать, и в её голосе прозвучала такая командирская нотка, что он, не задавая вопросов, сел на край кровати. — Не подглядывай. Я сейчас вернусь. Он сел на кровать, сбитый с толку, но послушный, потому что спорить с ней в таком состоянии было бесполезно, да и не хотелось. Он слышал, как она ходит по комнатам, что-то ищет, шуршит. Наконец она вернулась. В руках у неё был большой альбом в кожаной обложке, перевязанный ленточкой. Она подошла, села рядом, вертела его в руках, и он видел, как она нервничает — теребит край обложки, кусает губу, не смотрит на него. — Я... это... — начала она, и её голос дрожал, потому что она не привыкла говорить о чувствах, не привыкла быть мягкой, не привыкла показывать свою уязвимость. — В общем, я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Но я старалась. Просто смотри. Она сунула альбом ему в руки, отвернулась, и он понял, что она ждёт его реакции, боится её, переживает, что ему не понравится, что он подумает, что это глупо, что он разочаруется в ней. Он знал, как трудно ей было это сделать — она, которая никогда не была сентиментальной, которая считала, что подарки — это для глупых детей, которая скорее плюнет, чем заплачет, — собрала этот альбом. Сделала это для него. Он открыл альбом. Первая страница — их школьная фотография, единственная, где они оба, ученики трабзонского лицея, смотрят друг на друга с такой ненавистью, что, казалось, ещё секунда — и начнётся драка. Он усмехнулся, вспомнив, как она швырнула в него пеналом, как он влюбился в неё в тот самый момент, когда понял, что никогда не сможет забыть этот взгляд, этот огонь, эту ярость. Дальше — их тайная роспись в загсе. Ширин, как всегда, настояла на фото, и теперь этот странный, немного нелепый снимок, где они оба выглядят напуганными и растерянными, казался ему самым дорогим, что у него есть. Потом фотографии со свадьбы — официальной, с гостями, с тортом, с танцами, где они оба улыбаются, и уже не притворно, а по-настоящему. Потом первое фото, где они влюблены — он помнил тот день, как она впервые сказала ему, что, наверное, сможет его простить, и он почувствовал, что земля уходит из-под ног. Их дом, их терраса, их горы — снимки, которые она делала, когда он не видел, когда он стоял у окна и смотрел на закат, когда он спал, и она, как она сама призналась, строила рожицы за его спиной. Он переворачивал страницы, и с каждой из них на него смотрела их жизнь, их история, их любовь, которую они построили из обломков вражды, ненависти, боли. Он не знал, когда она успела сделать все эти фото. Он не знал, когда она выбрала время, чтобы собрать их в один альбом, подписать каждую страницу своим корявым, но таким родным почерком, добавить маленькие комментарии: «здесь ты впервые сказал, что любишь меня», «здесь мы купили этот дом», «здесь ты сгорал от ревности, когда я разговаривала с Эюпханом». Последняя страница — их недавнее фото, где они оба улыбаются, и под ним конверт. Он открыл конверт, достал письмо — длинное, выстраданное, переписанное несколько раз, с помарками, с исправлениями, с кляксами, где она пыталась писать красиво, но у неё не очень получалось, и это было так трогательно, так по-настоящему, что у него перехватило дыхание. Он узнал этот лист бумаги — она вырвала его из его собственного блокнота, который лежал на их общем столе. Он узнал эти помарки — она стирала, переписывала, снова стирала, пока не осталось то, что было нужно. Он читал. Молча. Долго. «Мой противный, дорогой и любимый муж, Я не умею говорить о чувствах, и ты это знаешь лучше, чем кто-либо, потому что за все время, что мы знакомы, я ни разу не сказала тебе ничего, кроме колкостей, насмешек и резких слов, за которыми пряталась, когда мне было страшно или больно, но сегодня я хочу попробовать сказать то, что давно должна была сказать. Я помню, как ненавидела тебя в школе — твои дурацкие улыбки, твои светлые волосы, которые вечно торчали в разные стороны, твою привычку дёргать меня за косы, когда я проходила мимо, и то, как ты смотрел на меня, будто я была чем-то, что ты хотел разгадать, хотя я тогда не понимала, что за этим взглядом стоит, и думала, что ты просто издеваешься, а теперь я знаю, что это была любовь, просто такая дурацкая, мальчишеская, которая проявляется через драки и ссоры, но от этого она не становится менее настоящей. Я помню, как мы поженились — не по любви, не по желанию, а по необходимости, потому что так надо было, потому что так было правильно, потому что так спасали жизни, и я смотрела на тебя и думала, что никогда не смогу тебя полюбить, что ты чужой, что ты враг, что между нами всегда будет пропасть из крови, ненависти и вековой вражды, а теперь я смотрю на тебя и не могу представить, как я вообще могла так думать, потому что ты — единственный человек, ради которого я готова переступить через свою гордость, через свою злость, через всё, что мешает мне быть мягче, и сказать тебе то, что я никогда никому не говорила. Спасибо тебе за то, что ты не сдался — за то, что ждал, когда я была готова убежать, за то, что верил, когда я сама в себя не верила, за то, что строил этот дом, когда я думала, что у нас ничего не получится, за то, что терпел мои выходки, мою колючесть, моё неумение быть той женой, которой ты заслуживаешь, и за то, что ты всё равно оставался рядом, даже когда я делала всё, чтобы ты ушёл, потому что я боялась, что если ты останешься, то увидишь, какая я на самом деле, и поймёшь, что я не стою твоей любви. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать мягче или перестану бросаться в тебя подушкой, когда ты меня бесишь, но я знаю одно — я всегда буду рядом, даже когда ты меня раздражаешь, даже когда я злюсь на тебя за то, что ты слишком много работаешь или слишком мало спишь, даже когда кажется, что мир рушится и ничего уже не исправить, потому что ты — единственный человек, ради которого я готова бороться, даже если для этого мне придётся переступить через себя. С днём рождения, Исо. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни.  Твоя дорогая жена.» Он поднял на неё глаза — и они были влажными, хотя он сдерживался изо всех сил, потому что боялся, что если начнёт, то уже не сможет остановиться. Он смотрел на неё — на её красные щёки, на её дрожащие губы, на её руки, которые она сжимала в кулаки, чтобы не выхватить у него письмо и не порвать, потому что она, наверное, уже жалела, что отдала его. Он не сказал «спасибо», не сказал «я тоже». Он просто притянул её к себе и обнял — так, что она почувствовала, как бьётся его сердце: быстро, громко, совсем не так, как у обычно спокойного, уравновешенного Исо. Она чувствовала, как его плечи дрожат, как он дышит тяжело и часто, как он пытается успокоиться, но не может. Он шептал ей в макушку что-то неразборчивое — она не понимала слов, но чувствовала интонацию, благодарность, огромную, до краёв, и ей стало тепло, спокойно, почти счастливо. — Ты дурак, — сказала она, уткнувшись носом в его плечо. — Разревелся, как девчонка. — Я не плачу, — ответил он, и его голос был хриплым, почти неслышным. — Плачешь, — сказала она, но в её голосе не было насмешки — только нежность, такая редкая для неё, такая ценная для него. — Это письмо стоило моих слез, — ответил он. — Хотя бы одну слезу. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала — только обняла его крепче, чувствуя, как его руки сжимают её, как он боится отпустить, как он держится за неё, будто она — единственное, что у него есть. Они сидели так долго — обнявшись, не двигаясь, — и тишина вокруг была не той, тяжёлой и напряжённой, которая бывает, когда люди не могут найти общий язык, а той, уютной, почти домашней, когда можно просто быть рядом и ничего не говорить.. Она отстранилась первой, взяла его за руку и сказала: — Теперь последняя часть подарка. Подожди пять минут. — Фадиме, — сказал он, и в его голосе прозвучало такое любопытство, смешанное с тревогой, потому что он не знал, чего от неё ожидать, — ты решила меня до инфаркта довести? — Возможно, —  игриво ответила она, и вышла. Он слышал, как открывается дверца гардероба, и ничего больше. Ни шороха ткани, ни её голоса, ни тихих ругательств. В доме стояла та особенная тишина, которая бывает только поздно ночью, когда все гости разошлись, огни погашены, и мир принадлежит только им двоим. Исо сидел на кровати, сбитый с толку и немного растерянный. Он не знал, что она задумала, не знал, чего ожидать, и это незнание одновременно будоражило и пугало. Прошло несколько минут. Может быть, пять, может быть, десять. Он уже начал беспокоиться, не случилось ли чего, когда дверца гардероба распахнулась, и она вышла. Фадиме двигалась медленно, с той особенной грацией, которую он видел у неё только в редкие моменты, когда она забывала быть колючей и просто позволяла себе быть собой. На ней было чёрное кружевное бельё — тонкое, почти невесомое, с чулками на подвязках, которые обтягивали её длинные ноги. Волосы, распущенные и слегка вьющиеся, падали на плечи, и она шла к нему, не отводя взгляда, не смущаясь, не пряча глаз. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Слова застряли где-то в горле, потому что она была прекрасна. Не просто красива, не просто привлекательна, а до дрожи, до мурашек, до того, что он забыл, как дышать. Она подошла к нему, села на колени, обвила руками его шею и посмотрела прямо в глаза с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё только тогда, когда она знала, что одержала победу. — Ну как тебе? — спросила она, и в её голосе не было сомнения, только лёгкая, игривая насмешка над его ошеломлённым видом. — Специально для тебя выбирала. Потратила на это целый день, между прочим. Он хотел сказать что-то умное, что-то острое, что-то такое, что соответствовало бы его репутации человека, который всегда знает, что сказать. Но вместо этого он просто выдохнул: — Фадиме... ты с ума меня сводишь. — Я знаю, — ответила она, и в её голосе послышалась такая самодовольная нотка, что он невольно улыбнулся, несмотря на то, что его сердце колотилось где-то в горле, а руки сами собой потянулись к её талии, чтобы притянуть ближе, чтобы почувствовать тепло её тела через тонкое кружево. Она не дала ему опомниться — её губы уже нашли его, и поцелуй был долгим, глубоким, таким, от которого перехватывает дыхание и земля уходит из-под ног. Он чувствовал, как её пальцы запутались в его волосах, как она прижимается к нему всем телом, как её бёдра начинают медленно, почти незаметно двигаться на его коленях, и это движение, это лёгкое, дразнящее трение сводило его с ума. Он хотел схватить её, уложить на кровать, прижать к себе, но она не давала ему — она сама задавала ритм, сама решала, когда ускориться, когда замедлиться, когда отстраниться ровно настолько, чтобы он застонал от разочарования. — Фадиме... — выдохнул он, чувствуя, как его руки скользят по её спине, по кружеву, по обнажённой коже, которая была такой горячей, что, казалось, обжигала его пальцы. — Тише, — прошептала она ему в губы, и её голос был низким, почти мурлыкающим, и от этого звука у него подкашивались колени. Она снова поцеловала его — медленно, глубоко, так, что он забыл, как дышать, как думать, как существовать отдельно от неё. Её бёдра продолжали двигаться, и он чувствовал, как её тело прижимается к его, как она дразнит его, как она заставляет его терять контроль. Он хотел перехватить инициативу, хотел прижать её к кровати, но она не давала — она была сильнее, она была хозяйкой этого момента. — Я хочу тебя, — сказал он, и его голос был хриплым, почти умоляющим. — Потерпи, — ответила она, и в её голосе послышалась усмешка. — Хотя бы немного. Она снова поцеловала его, и он чувствовал, как её руки скользят по его груди, как она медленно, почти лениво стягивает с него футболку, как её пальцы касаются его кожи, оставляя за собой дорожку огня. Она отбросила футболку куда-то в сторону, и он даже не услышал, куда она упала, потому что все его чувства были сосредоточены на ней — на её губах, на её руках, на её дыхании, которое смешивалось с его. — Ты такой красивый, — сказала она, и в её голосе была такая искренность, что он на секунду забыл, как дышать. — Ты знаешь, какой ты красивый? — Знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась усмешка. — Но мне нравится, когда ты мне об этом напоминаешь. Она засмеялась, и этот смех был лучше любой музыки, лучше любого признания в любви. А потом её губы коснулись его шеи, его ключиц, его груди, и он закрыл глаза, чувствуя, как её поцелуи спускаются ниже, как она целует его живот, его пресс, и он понял, что сейчас произойдёт что-то такое, что он запомнит навсегда. — Я хочу, чтобы ты сегодня ничего не делал, — сказала она, и её голос был низким, почти шёпотом. — Только наслаждался. Понял? — Понял, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, потому что он не мог говорить иначе. Она опустилась на колени перед ним, и он чувствовал, как её пальцы — такие уверенные, такие горячие — расстёгивают пуговицу на его джинсах, как она медленно, почти лениво стягивает их вместе с боксерами, освобождая его член. Он уже был твёрдым, готовым, и от одного лишь взгляда на неё, на то, как она смотрит на него снизу вверх, с этой хитрой, почти греховной улыбкой, у него перехватило дыхание. А потом её губы коснулись его. Твою мать.  Сначала осторожно, почти невесомо, словно она пробовала его на вкус, словно изучала, словно хотела запомнить каждое ощущение. Он застонал, вцепившись пальцами в простыни, чувствуя, как его тело напрягается, как всё внутри него сжимается в тугой узел. Она двигалась медленно, почти лениво, обводя языком головку, затем опускаясь глубже, беря его в рот целиком, и он чувствовал, как её губы скользят по его члену, как её язык работает в такт с её движениями. — Фадимем... — выдохнул он, и это было всё, что он мог сказать, потому что слова застревали в горле, потому что всё, что он мог чувствовать — это её губы, её язык, её руки, которые гладили его бёдра, его живот, его яйца, сжимали их, дразнили, заставляли его терять контроль. Она ускорилась. Её движения стали более уверенными, более ритмичными, и он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, как он приближается к пику, как его дыхание становится всё чаще и чаще. Он хотел остановить её, хотел сказать, что не выдержит, но она не давала ему говорить — она просто продолжала, ускоряясь, втягивая его глубже, пока он не почувствовал, что ещё немного — и он кончит. Когда он уже был на грани, когда его тело напряглось в предвкушении разрядки, она отстранилась — с той самой греховной улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда она знала, что сделала всё правильно. Она посмотрела на него снизу вверх, облизнула губы, и в её глазах горел такой огонь, что он забыл, как дышать. — Ещё не время, Фуртунчик, — сказала она, и её голос был низким, почти мурлыкающим. — Я ещё не закончила. Она встала, медленно, почти танцуя, и толкнула его в грудь. Он упал на спину, чувствуя, как кровать принимает его вес, как она забирается на него сверху, садится на него, чувствуя, как её влажное лоно касается его члена, дразнит, но не позволяет войти. Она водила пальчиком по его груди, по животу, по ключицам, и в её глазах была такая насмешка, что он не выдержал — схватил её за бёдра, пытаясь притянуть к себе, но она не далась, только рассмеялась, тихо и удовлетворённо. Она слезла с него, встала на ноги перед кроватью. Он смотрел на неё, затаив дыхание — она стояла в одном кружевном белье, чёрном, почти невесомом, которое обтягивало её грудь и бёдра, подчёркивая каждый изгиб её тела. В свете ночника её кожа казалась золотистой, а глаза горели тем самым огнём, который появлялся только тогда, когда она знала, что делает что-то правильное. Она медленно провела руками по своему телу — от плеч, по груди, по животу — и остановилась на застёжке бюстгальтера. Он смотрел на неё, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как его дыхание становится всё чаще. Она расстегнула бюстгальтер — медленно, почти лениво, — и кружево скользнуло вниз, открывая её грудь. Она не торопилась, позволяя ему рассмотреть каждую деталь, каждый изгиб, каждую линию. Его дыхание сбилось, когда она отбросила бюстгальтер куда-то в сторону, и он увидел её — всю, полностью, без остатка. А потом она взялась за край кружевных трусиков. Медленно, очень медленно, она начала стягивать их вниз — сначала по бёдрам, потом по коленям, потом по икрам, — и он видел, как кружево скользит по её коже, как открывается каждая новая часть её тела. Она не торопилась, наслаждаясь каждым мгновением, наслаждаясь тем, как он смотрит на неё, как его глаза следят за каждым её движением. Когда трусики упали на пол, она перешагнула через них, отбросила их ногой в сторону и теперь стояла перед ним совершенно обнажённая — прекрасная, уверенная, с огнём в глазах, который говорил: «Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня». Он хотел сказать что-то, но не мог выдавить ни слова, потому что она была так прекрасна, что слова казались лишними. Она улыбнулась, увидев его ошеломлённый взгляд, и снова залезла на кровать, нависая над ним, чувствуя, как его руки уже скользят по её бёдрам, притягивая ближе. — Как ты себя чувствуешь, мой любимый муж ? — сказала она, и в её голосе была такая власть, что он почувствовал, как его тело откликается на каждое её слово. — Как человек, который умрёт, если ты не перестанешь меня мучить, — сказал он, и его голос был хриплым, почти умоляющим. Она приподнялась, и он почувствовал, как его член касается её влажного лона — скользит по нему, дразня, заставляя его тело напрягаться в ожидании. Она смотрела ему прямо в глаза — в эти голубые, почти прозрачные глаза, которые сейчас стали тёмными от желания, — и медленно, очень медленно опустилась на него. Он застонал. Этот звук вырвался из него неконтролируемо, потому что она была такой тёплой, такой влажной, такой идеально подходящей ему, что он забыл, как дышать. Она приняла его полностью, до самого основания, и на мгновение замерла, чувствуя его внутри себя, чувствуя, как он заполняет её, как она привыкает к его размеру, к его теплу. — Фадиме... — выдохнул он, и это было всё, что он мог сказать. Она начала двигаться. Сначала медленно — почти лениво, словно она наслаждалась каждым движением, каждой секундой, каждым его вздохом. Она кружила бёдрами, описывая восьмёрки, заставляя его чувствовать каждую точку своего тела, каждую мышцу, которая сжималась вокруг него. Он чувствовал, как его тело откликается на каждое её движение, как он теряет контроль, как мир вокруг них исчезает, и остаётся только она — её глаза, которые смотрели на него с такой любовью, что у него перехватывало дыхание; её губы, которые слегка приоткрылись, когда она выдыхала его имя; её тело, которое двигалось в ритме, который она задавала. Она ускорилась, и он почувствовал, как её дыхание становится глубже, как её стоны становятся громче. Она откинула голову назад, и её волосы рассыпались по спине, касаясь его ног, и это прикосновение было таким лёгким, но таким электризующим, что он почувствовал, как внутри него нарастает напряжение, как его тело начинает подчиняться её ритму, её желанию, её власти над ним. Он потянулся к её груди — его руки, которые до этого сжимали её бёдра, скользнули вверх, обхватывая её грудь. Она была тёплой, мягкой, идеально ложащейся в его ладони. Он сжал её пальцами, чувствуя, как её соски твердеют под его прикосновениями, как она вздрагивает от этого движения. Он мял её грудь, сжимал, гладил большими пальцами, и она застонала громче, откинув голову ещё дальше назад, позволяя ему делать с ней всё, что он хочет. — Исо... — прошептала она, и её голос был низким, почти мурлыкающим, и этот звук отдавался вибрацией прямо в нём, заставляя его тело напрягаться сильнее. Он наклонился вперёд, притягивая её к себе, и взял один из её сосков в рот, посасывая, играя языком, чувствуя, как она вздрагивает от этого движения, как её тело выгибается навстречу. Она застонала громче, и он почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него, как она приближается к пику. Она двигалась всё быстрее, и он чувствовал, как её дыхание становится прерывистым, как её пальцы вцепляются в его плечи, как её тело начинает дрожать. Она была близко — он чувствовал это по тому, как её мышцы сжимаются вокруг него, по тому, как её стоны становятся всё громче, по тому, как она шепчет его имя снова и снова. Когда он уже не мог терпеть, когда напряжение достигло пика, он перевернул их, оказавшись сверху, и вошёл в неё снова — резко, глубоко, почти грубо. Она вскрикнула, вцепилась в его плечи, и он почувствовал, как её тело напрягается, как она приближается к пику. Он двигался в ней жёстко и ритмично, чувствуя, как её тело содрогается под ним, как её дыхание сбивается, как она шепчет его имя. Его руки скользили по её бёдрам, по талии, по груди и сжимали их так, что, наверное, останутся синяки, но она не жаловалась — наоборот, выгибалась навстречу, просила больше, громче, глубже. — Ты такая хорошая девочка, моя любовь, — выдохнул он ей на ухо, чувствуя, как она вздрагивает от его слов. — Ты знаешь, какая ты хорошая? Идеальная. Моя. Ты будешь моей всегда. Она застонала громче, и он почувствовал, как её тело начинает конвульсивно сжиматься вокруг него, как она достигает пика. Он не сбавлял темпа, продолжая двигаться в ней, пока не почувствовал, как его собственное тело напрягается, как оргазм накатывает волной. Он кончил внутри неё, чувствуя, как его тело сотрясается, как мир переворачивается, как всё становится правильным, настоящим, своим. Он упал на неё, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его дыхание сбивается, как её пальцы гладят его по голове, как она что-то шепчет, но он не слышит слов — только интонацию, только тепло, только любовь. — Ты просто невероятная, красавица, — сказал он, уткнувшись носом в её плечо. Он поднял голову, посмотрел на неё — растрёпанную, с влажными глазами, с лёгкой улыбкой на губах, которая делала её невероятно красивой. Она смотрела на него с вызовом, но в этом вызове было столько тепла, что он почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Ты не представляешь, — сказал он, — какой ты у меня идеальный подарок. — Подарок? — она усмехнулась, приподнимая бровь. — Я не подарок, муженек. Я — твой главный кошмар, который согласился терпеть тебя всю жизнь. — Это лучший кошмар в моей жизни, — ответил он, и она засмеялась — легко, свободно, так, как смеются, когда счастье переполняет и некуда его деть. — Ну что, — сказала она, проведя пальцем по его груди, — я справилась с задачей? Ты доволен? — Доволен? — он приподнялся на локтях, посмотрел на неё с таким выражением, от которого она покраснела, даже если пыталась этого не показывать. — Солнце мое, я даже не знаю, что сказать. Ты устроила мне день, о котором я даже не мечтал. Картинг, спа, этот сюрприз с гостями, твой альбом, твоё письмо и... — он запнулся, чувствуя, как его голос становится тише, почти интимным, — и ты. Ты — самый лучший подарок, который у меня когда-либо был. Она смущённо отвела взгляд, но он видел, как её губы дрожат в улыбке. — Ты слишком сентиментальный, — сказала она. — Это вредно для твоей репутации. — Моя репутация уже давно в твоих руках, — ответил он, и она рассмеялась — снова, легко и свободно. Он лег рядом, притянул её к себе, и она уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как его рука обнимает её за талию, как его пальцы гладят её спину. — С днём рождения, Исо, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что у него перехватило дыхание. — Ещё раз. Я хочу, чтобы ты знал: ты заслуживаешь этого дня. И всего, что было сегодня. — Ты уже говорила это, — сказал он, улыбаясь в её волосы. — Я знаю, — ответила она. — Но я хочу, чтобы ты запомнил. Ты заслуживаешь счастья, Исо. И я буду делать всё, чтобы ты был счастлив. Даже если для этого мне придётся водить тебя на картинг, заставлять отдыхать в спа и покупать дурацкое бельё, которое ты оценил только после того, как я его сняла. — Я оценил его и до того, как ты его сняла, — возразил он, и она фыркнула. — Конечно, оценил. Ты же мужчина. — Я оценил его потому, что оно было на тебе, — сказал он, и она замолчала, чувствуя, как её щёки заливаются румянцем. — Противный, — сказала она, но в этом «противный» было столько любви, что он готов был слушать это вечно. — А ты — самая лучшая жена, которую я мог себе представить, — ответил он, и она подняла голову, посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, в котором было столько всего — и любовь, и усталость, и счастье, и надежда. — Это были лучшие подарки в моей жизни, — сказал он, и в его голосе было столько искренности, что она не выдержала — поцеловала его, легко, почти невесомо. — Спи, Фуртунчик, — сказала она, укладываясь на его плечо. — Завтра у тебя будет много работы. А сегодня ты мой. — Я всегда твой, — ответил он, закрывая глаза и чувствуя, как она засыпает, убаюканная его голосом, его теплом, его любовью.