10. Тепло

Следующим утром Эйрион проснулся раньше Дункана. Было ещё очень рано. Солнце ещё не взошло, и за окном стоял серый свет утренних сумерек, холодный, как олово. Комната тонула в полутьме. Дункан спал на своей кровати, осторожно повернувшись чуть набок, так, как и должен спать человек, которому и во сне приходится помнить о больном ребре. Эйрион тихо лежал и смотрел на потолок, пытаясь понять, сможет ли он снова уснуть или не стоит даже пытаться. Он прислушался к себе и сначала даже не понял, почему в груди так пусто и тяжело. Потом вспомнил всё и сразу. Дункан всё теперь знал. И не ушёл. Не бросил. Не отказался от него. Мысль была глупой. Детской. Эйрион это понимал и всё равно не смог её остановить. Он долго лежал, стараясь не двигаться. Сон не шёл. Потом, сдавшись и признав очевидное, он потянулся к изножью кровати, нащупал свой пояс и осторожно подтянул его к себе. Игла была воткнута в край пояса. Нитка спуталась, но не сильно. Кошель с монетами лежал под подушкой. Он устроил поудобнее и начал шить. Серый утренний свет был плох для мелкой работы, но Эйрион не хотел будить Дункана и не хотел лежать совсем без дела, слушая собственные мысли. Игла входила в ткань неровно. Пальцы слушались плохо, но всё равно это было лучше, чем просто смотреть в потолок. Вчерашний день был невозможным. Эйрион не находил для него другого слова. Не дурным. Дурных дней после Эшфорда было достаточно. Не страшным — страх хотя бы имел края. Можно было бояться смерти, разошедшегося шва, монастыря, отцовского гнева, того, что Дункан однажды всё-таки решит, что с него довольно. У каждого из этих страхов было имя. Их можно было поставить перед собой и посмотреть на них. Но вчерашний день не помещался ни в одну известную форму. Вчера он развалился. Не дрогнул, не потерял самообладание, не позволил себе немного слёз, которые потом можно было объяснить вином, болью или слабостью после раны и дороги. Вчера Эйрион буквально разлетелся на части прямо перед Дунканом и не смог собрать себя обратно. Он провёл иглу через ткань. Стежок вышел слишком длинным. Пришлось аккуратно вытянуть нитку назад, так чтобы не стянуть подбой складкой, и попробовать снова. Пожалуй, стоило хотя бы попробовать разобраться в произошедшем. Он сам начал извиняться. Сам приготовил нужные слова. Выбрал то, в чём признается, и то, возле чего он пройдёт достаточно близко, чтобы Дункан счёл его честным, но не настолько близко, чтобы пришлось произнести худшее. Потом Дункан начал спрашивать. Жёстко. Прямо. Без всякой жалости. Пока Эйрион держал лицо, Дункан тоже не смягчался. Сидел напротив, смотрел и разбирал его признание строка за строкой, как судья разбирает дурно составленную жалобу. До тех пор, пока Эйрион отвечал ровным голосом, Дункан обращался с ним как с человеком, способным вынести правду. В целом, это было верно. Он вынес. Только после этого вынести он уже ничего не смог. Вообще ничего. Можно хоть раз никого не мучить? Ни себя, ни кого-то другого? Какой прекрасный всё-таки вопрос… Эйрион сжал губы и продолжил шить. Серый свет за окном понемногу становился плотнее. В полутьме уже можно было различить царапины на столешнице и брошенный на спинке стула плащ Дункана. Сам Дункан всё ещё спал, всё так же повернувшись на здоровый бок. Его дыхание иногда сбивалось, когда тело во сне пыталось лечь удобнее и находило вместо удобства трещину в ребре. Эйрион старался не шуметь. Тело робко сообщало о своих потребностях, но вставать он не собирался. Костыли будут стучать по полу, и Дункан проснётся. Нет уж, пусть спит. После вчерашнего Дункан имел право спокойно проспать хоть всё утро. Игла снова криво вошла в ткань. Эйрион вытащил её, расправил ткань ногтем и уставился на маленькое отверстие, оставшееся не там, где следовало. Примерно так же он вчера безуспешно пытался расправить самого себя. Он ведь не просто плакал. Этого слова было просто недостаточно. Плачут люди, которым больно. Даже мужчины иногда плачут — над телом отца, брата, сына, над павшими после битвы. В этом можно было найти достоинство. Плач мог быть молчаливым, тяжёлым, мужским. Даже дракон, наверное, мог оплакать другого дракона, если бы никому не позволил увидеть, как у него дрожат губы. Вчера не было ничего подобного. Вчера он захлёбывался слезами, не мог ровно дышать, не мог справиться с собственным голосом. Он снова и снова говорил одно и то же. Цеплялся за Дункана обеими руками, будто тот собирался уйти прямо сейчас, хотя Дункан сидел рядом и никуда не уходил. Он уткнулся в него лицом, позволил держать себя, гладить по спине, говорить с ним как с ребёнком, уже не слышащим слов и реагирующим только на голос и руки. Он вёл себя не как рыцарь. Не как принц. Не как взрослый мужчина. Даже не просто как человек, сохранивший хотя бы остатки достоинства. Он впал в самую настоящую детскую истерику. Эйрион замер, держа иглу над поясом. В груди стало тесно, будто воздух снова не хотел входить внутрь. Он медленно вдохнул носом и выдохнул, стараясь делать это беззвучно. Дункан не шевельнулся. Хорошо. Можно было продолжить разбор своего падения в одиночестве. К примеру, вспомнить, что подобное, вообще-то, уже случалось. Хотя в первый раз всё было куда проще. Тогда было вино. Тогда он просто немного проревелся в Дунканово плечо, наговорил глупостей о семье, позволил потрепать себя по голове и наутро едва не сгорел от воспоминания о том, что чужая рука его успокоила. Уже это казалось дном. Теперь выяснилось, что под ним был ещё один этаж. И даже не один. И не два. Хотя вчера Эйрион безусловно добрался до самого низа — до того места, где не осталось ни имени, ни крови, ни умения говорить, ни способности хотя бы изображать человека, который держится достойно. Хуже всего было то, что он даже сам себя не мог убедить в том, что он намеренно показал Дункану эту свою боль. Ничего он специально не показывал. Показывают то, что решили показать. Приоткрывают занавесь. Выбирают правильный свет. Следят, какое впечатление произвели. Вчера он не выбирал ничего. Вчера его просто разорвало. И всё-таки именно после этого Дункан остался с ним. Эйрион опустил взгляд на пояс. В этом было что-то, что он пока не решался назвать. Чудовище можно ненавидеть. Можно держать под надзором. Можно заставить отвечать за свои поступки. Можно отправить за Узкое море, чтобы оно больше не вредило семье своим присутствием. Можно оставить его лежать там, где оно само себе назначило приговор. Но несчастное чудовище Дункану почему-то было жалко. Не настолько, чтобы забыть, что оно сделало. Не настолько, чтобы простить. Дункан не простил его. Это следовало помнить. Дункан не сказал: «Я тебя прощаю». Не сказал, что Суд Семерых можно оставить в Эшфорде вместе с пеплом погребального костра Бейлора. Или что Тансель больше ничего не значит и о ней можно спокойно забыть. Дункан сказал, что постарается. Постарается простить то, что Эйрион причинил ему. Дункан всегда говорил именно так, как думал. Значит, большего, чем «постараюсь», он дать пока что просто не мог. И Эйрион прекрасно понимал почему. Для Дункана чужие смерти были слишком настоящими, чтобы просто простить и забыть. Он не мог признать их просто печальным итогом Суда Семерых. Трое людей вышли на поле из-за него — и погибли. Бейлор умер. Два Хамфри умерли. Для Дункана даже люди, которых он едва знал, оставались людьми. Иногда казалось, что Дункан переживает о смерти Бейлора куда больше, чем Эйрион. Эта мысль была неприятной. Но лгать себе после вчерашнего было уже просто смешно. По Бейлору Эйрион горевал. Наверное. Где-то в глубине души. Бейлор был частью мира, в котором Эйрион вырос: высоким, правильным, невыносимо безупречным дядей, рядом с которым и Мейкар, и любой из сыновей Мейкара выглядели хуже. Его смерть была ужасна. Отец убил собственного брата. Семья потеряла наследника. Валарр потерял отца. Король — сына. Но Эйриона раздавило не только это. И, возможно, даже прежде всего не это. Он протолкнул иглу сквозь плотный край ткани и потянул нитку. Для Эйриона в Эшфорде умерло нечто куда большее. Умерло само его место в Доме дракона. Отец уже назначил ему новую жизнь: Лис, наверняка приличное поместье, золото, слуги, безопасность. Достаточно мягкое изгнание, чтобы никто не посмел назвать его именно изгнанием. Но это было изгнание за Узкое море. Отец действительно его любил, и этой любви хватило, чтобы выкинуть сына не в холод и грязь, а в мягкое, тёплое место. Хватило, чтобы позаботиться о том, чтобы он ни в чём не нуждался. Но не хватило, чтобы оставить его дома. Эйрион достал из кошеля очередную монету, но стал сразу прятать её в пояс. Золотой дракон лёг на ладонь тяжёлым тёплым кружком. Света было ещё мало, и профиль на золоте казался плоским. Он повернул монету к окну, и на металле проступили знакомые лоб, нос, подбородок. Его дед. Король Дейрон. Он смотрел с монеты в сторону, мимо собственного внука, как и полагалось королю. Эйрион провёл большим пальцем по профилю. Сколько вообще Таргариенов когда-либо оказывались за Узким морем? Туда сбегали те, кому в Вестеросе больше не было места. Там же исчезали люди, которых семья больше не могла держать рядом, но ещё не хотела убивать. Не все изгнанники оставались изгнанниками навсегда. Но Эйрион не мог припомнить ни одного, кому море легко вернуло бы прежнее место за семейным столом. Что он мог бы делать в Лисе? Этот вопрос казался простым, почти нелепым. Жить. Разумеется, жить. В Лисе он оставался бы принцем. Ему кланялись бы. Его называли бы высочеством. Ему присылали бы деньги. Возможно, отец даже писал бы ему. У него был бы дом — может, небольшой дворец, если бы отец не поскупится. Слуги. Кони. Хорошая одежда. Женщины. Вино. Море под окнами. Лис был достаточно красив, чтобы люди платили золото за возможность провести там несколько дней. Эйрион мог бы тренироваться. Читать. Заводить новые знакомства. Быть принцем среди людей, для которых Таргариены оставались далёкими драконами с западного берега моря. И зачем ему всё это? Чем ему там быть? Сыном Мейкара, которого нельзя держать рядом? Внуком короля, которому дали достаточно золота, чтобы он не вернулся без приглашения? Принцем без двора, без службы, без задачи, без места в наследовании, без семьи? У него там не было бы даже настоящих врагов. И не было бы никого, перед кем нужно что-то доказать. Никого, кого отец поручил бы защищать. Никакой войны, в которой его умение сражаться приобрело бы смысл. Никакой земли, за которую он отвечал бы. Никакого будущего, кроме следующего утра, следующей женщины, следующего кувшина вина. Можно было бы прожить так год. Можно десять. Можно было бы состариться в белом доме у моря, получая письма о чужих свадьбах, рождениях и смертях. Смотреть из-за моря, как Валарр становится королём. Как братья находят свои места. Как семья продолжается без него. Однажды письма от отца прекратились бы. И тогда не осталось бы вообще ничего. Эта картина испугала Эйриона сильнее, чем воспоминание о вчерашних слезах. Вчерашнее хотя бы было живым. Боль, стыд, Дункановы руки, невозможность дышать — всё это существовало. Резало. Требовало ответа. В Лисе не было даже боли, достойной сопротивления. Только пустота. Тёплая, золотая, благоухающая цветами пустота, в которой Эйриону предстояло постепенно перестать быть кем-то имеющим значение. Он сжал монету в пальцах. Вообще-то за морем уже жили его родственники. Горькая Сталь и пятеро сыновей Деймона Блэкфайра — пятеро из семерых, оставшиеся после того, как двое старших легли рядом с отцом на Краснотравном поле. Эйрион знал о них больше, чем полагалось знать человеку, вроде как не имеющему никакого прямого отношения к государственным делам. При дворе о них говорили мало, но Мейкар получал донесения. Кровавый Ворон присматривал за Эссосом очень внимательно, потому что семья не могла позволить себе не знать, где находятся чёрные драконы, с кем они встречаются, кому платят, кого зовут под свои знамёна. В Красном замке никто не забывал о них. И сами они тоже ничего не забыли. Горькая Сталь занимался тем, чего от него и ожидали: собирал вокруг себя тех, кто пережил мятеж и не пожелал примириться с поражением. Изгнанных рыцарей. Наёмные мечи. Людей, потерявших земли, имена и надежду вернуть их законным путём. Хранил Чёрное Пламя. Внимательно следил за Вестеросом. Ждал, пока сыновья Деймона вырастут. Двое старших из оставшихся — Деймон и Хейгон — уже подходили к возрасту, когда мальчика можно было перестать называть мальчиком и начать называть претендентом. На кого именно Горькая Сталь сделает ставку, в Красном Замке наверняка уже знали. Но сейчас для Эйриона главное было не это. Он мрачно подумал о другом. О том, что ни у одного из Блекфаеров, похоже, не появилось за морем собственной, отдельной жизни. Они жили в хороших домах. Родня их матери в Тироше не дала сыновьям Деймона утратить достоинство. У них были слуги, золото, оружие, люди, называвшие их принцами. Они могли наниматься на войны Вольных городов, получать плату, заключать договоры, наживать друзей и врагов. Но всё это не было жизнью. Это было ожиданием. Все дороги, которые они прокладывали в Эссосе, в конце концов поворачивали обратно к Узкому морю. Каждый меч собирали ради Вестероса. Каждого союзника искали ради Вестероса. Сыновей Деймона растили не для того, чтобы они стали тирошийскими лордами, богатыми купцами или прославленными военачальниками на чужой службе. Их растили, чтобы вернуть то, что их отец считал своим по праву, и даже через тринадцать лет изгнания Эссос всё ещё оставалось не местом, где они теперь жили, а местом, из которого они пытались выбраться. Эйрион медленно повернул золотого дракона между пальцами и посмотрел на трёхглавого дракона. Вот какое соседство ожидало его за морем. Не обязательно рядом. Эссос был велик, а Лис находился далеко от Тироша. Отец, разумеется, позаботился бы, чтобы сын красного дракона не оказался среди людей чёрного. Но море было одно. Изгнание — тоже. Эйрион мог сколько угодно презирать чёрных драконов. Мог считать их изменниками, детьми неудачника, семьёй, которая однажды уже погубила тысячи людей ради трона, ей не принадлежавшего. И всё-таки теперь он слишком хорошо понимал одну простую вещь: Блекфаеры не смогли отпустить Вестерос не потому, что за морем было мало вина, золота или красивых женщин. Они не сумели это сделать просто потому, что невозможно построить новую жизнь из одного только отсутствия старой. Можно получить дом, но нельзя получить дом в другом смысле этого слова. Можно окружить себя людьми, которые называют тебя принцем, но нельзя заставить исчезнуть знание, что настоящий двор продолжает жить без тебя. Можно завести детей и растить их среди чужого языка, чужих богов и чужих войн, но если не признать изгнание окончательным, детям достанется не новая родина, а долг вернуться на старую. Горькая Сталь ждал. Сыновья Деймона росли. И всё их существование за морем было подчинено одной надежде: однажды они переправятся обратно. Эйрион впервые подумал, что мог бы стать похожим на них гораздо сильнее, чем ему хотелось. Он не был мятежником. Он не собирался оспаривать права Валарра и поднимать знамя с драконом с жёлтой, красной и оранжевой головами. Но там он тоже стал бы человеком, вся жизнь которого построена вокруг закрытой двери. Человеком, который каждый год говорит себе: ещё не время. Ещё нужно подождать. Отец ещё не готов. Король ещё не смягчился. Ещё не настал подходящий момент попросить разрешения вернуться. Он мог прожить в Лисе и десять лет, и двадцать, так и не признав, что он изгнан навсегда. Каждый ворон из Вестероса становился бы событием. Каждая перемена при дворе — возможностью. Болезнь короля. Свадьба сестры. Война. Потребность отца в ещё одном мече. Что-нибудь должно было однажды открыть дверь. Так, наверное, думали и Блэкфайры. Не сегодня — но скоро. Не при этом короле — но при следующем. Когда мальчики вырастут. И год за годом вся их жизнь уходила на подготовку к возвращению, которое могло никогда не случиться. Эйрион сжал монету. Нет. Он не хотел жить за морем, глядя на запад. Не хотел, чтобы возвращение стало единственным смыслом его существования, как стало им для Горькой Стали и сыновей Деймона. Не хотел строить дом, который заранее считал бы временным. Не хотел просыпаться каждое утро принцем и каждый вечер вспоминать, что его место осталось там, на западном берегу моря. Но какой другой смысл мог быть в его жизни в Лисе? Он его не находил. Только ждать. Только надеяться. Только снова и снова готовиться к возвращению домой, которое никто ему не обещал. Наверно поэтому мысль о том, что Дункан его оставит, оказалась настолько невыносимой. Не потому же, что он так быстро и отчаянно привязался к межевому рыцарю? И не только потому, что он физически нуждался в его заботе. Просто Дункан был последней дорогой, которая ещё могла привести его назад, вернуть его домой. Хрупкой. Непроложенной. Возможно, вообще ведущей в никуда. Но дорогой. Пока Дункан принимал его рядом, изгнание можно было называть покаянием: его не выкинули за море — он сам пошёл служить, его не отвергли — он сам выбрал более трудный путь. Дункан отменял Лис одним своим существованием. Но если он откажется — то останется только первоначальный приговор. Поэтому вчера он цеплялся за Дункана так, будто падал в пропасть. Потому что он и правда падал. Если Дункан откажется, Эйрион потеряет не просто человека — он потеряет смысл всего, что он делал после Эшфорда. И Дункан был единственным, за что ещё можно было ухватиться. И всё же дело было не только в Лисе. Смерть его места в Доме дракона означала не только его физическое изгнание. И именно это Эйрион, похоже, слишком долго не хотел признавать и придавать этому должное значение. Он стал бы страницей, которую аккуратно вырвали из семейной книги. Отец любил его. Остальные — нет. Но прежде они хотя бы его терпели. Дед принимал его как внука. Братья и сёстры знали, где его место за общим столом. Эгг боялся его и ненавидел, но даже ненависть связывала их: Эйрион был его братом, частью того же дома, того же тесного драконьего логова. Дейрон мог пить, Эймон — молчать и смотреть своими спокойными грустными глазами, отец — гневаться, Валарр — опасаться, Матарис... Матарис всегда был слишком добр и не имел случая лично убедиться, что быть добрым к Эйриону просто глупо. Эйлор и Эйлора были странными, но забавными. Все они были рядом. А после Эшфорда семейная книга для Эйриона просто закрылась. Он сказал себе, что сам решил ехать за Дунканом. Что так он избежал Лиса. Что он сам выбрал эту дорогу. Это было правдой. И всё равно сначала от него отказались. Монета снова повернулась между пальцами. Профиль деда мелькнул и снова исчез, снова уступив место дракону на другой стороне. Эйрион смотрел на три головы, пока они не начали расплываться в сером свете. Нет, только не опять. Только не снова слёзы. Эйрион быстро проморгался и восстановил дыхание. Так вот что он вчера оплакивал. Не только Бейлора. А вообще всё. Имя, которое больше его не защищало. Семью, которая решила жить так, будто его больше нет. Отца, любящего его достаточно сильно, чтобы устроить ему хорошую жизнь, и недостаточно, чтобы решить всё-таки оставить его рядом. Дом, в котором никто не ждал его возвращения. Он потерял всё, что имел. И почти всё, что ценил. И эта потеря ранила его гораздо глубже, чем он сам позволял себе признать. Эйрион стиснул монету в кулаке. Это тоже было унизительно. Он привык считать, что семья нужна другим. Слабым. Детям. Тем, кто не может выстоять один. Самому ему были нужны кровь, имя, положение — всё то, что семья ему давала. Но не люди. Разумеется, не тепло. Не ощущение, что для него где-то оставлено место. Оказалось, что это всё-таки было ему нужно. Причём нужно настолько, что, когда это отняли, он поехал за первым же человеком, который смотрел на него прямо, без страха и заискивания и не принадлежал к его дому. Он поехал за Дунканом, которому, похоже, действительно не было особо важно, принц он или не принц. Сначала это казалось оскорблением. Теперь — почти спасением. Дункан не хотел его золота. Не хотел его имени. Не хотел использовать кровь Таргариенов, чтобы устроить свою жизнь или получить службу. От принца Эйриона он получил только раны, ответственность и человека, который сперва шёл за ним по дороге, не принимая отказа, а потом и вовсе стал требовать от него невозможного милосердия. И всё же Дункан о нём заботился. Потому что Эйрион был ранен. Потому что страдал. Потому что оказался несчастнее, чем Дункан ожидал. В этом, кажется, и был ответ. Не в его достоинствах. И не в раскаянии — раскаяние Дункан вчера долго и жёстко проверял, прежде чем поверить в него хотя бы отчасти. И даже не в том, что под чудовищем Дункан увидел хорошего человека, которого стоило бы спасти. Ничего такого он не увидел, и Эйрион знал, что такого человека в нём действительно нет. Дункан видел чудовище. Но это чудовище было ранено. И этого оказалось достаточно, чтобы не бросить его. Эйрион разжал кулак. На ладони остался белый круглый след от монеты. Быть несчастным чудовищем было стыдно. Но, оказывается, полезно. Можно даже сказать, что выгодно. Эта мысль вернулась и на этот раз дошла до конца — почти смешная и очень мерзкая, но она принесла странное облегчение. Его слабость, похоже, была для Дункана не его недостатком, а его преимуществом. Не добродетелью, нет, Дункан не был настолько глуп. Едва ли он решил, что человек становится хорошим, если достаточно громко плачет. Но слабость что-то меняла. Пока перед ним был принц, способный держать удар, Дункан бил его правдой. Когда же принц исчез, а на его месте осталось что-то разорванное, захлёбывающееся в слезах и неспособное встать, Дункан перестал давить. Он подошёл, обнял, успокаивал. То есть держать лицо с Дунканом, возможно, было не лучшей стратегией. Эйрион медленно вложил монету в пояс. Слово «стратегия» казалось неправильным. Вчера никакой стратегии у него не было. Он не выбрал слабость, чтобы получить снисхождение. Если бы существовал хоть один способ удержаться, он бы удержался. Если бы можно было проглотить всё обратно, он бы скорее задохнулся, чем позволил Дункану увидеть себя таким. И всё же опыт оставался опытом. Слабость сработала в его пользу. Уязвимость не вызвала новый удар. Не заставила Дункана отступить с презрением. Наоборот. Она позволила получить мягкость, которой до этого не было. Для Эйриона это было совершенно новым опытом. В драконьем гнезде слабость никогда не была товаром, который можно было обменять на тепло. Слабость замечали. Учитывали. Иногда ненадолго снижали требования, чтобы другой не сломался окончательно и мог снова выполнять то, что от него ждали. Но слабых не принимали за их слабость. Слабых били, пока они не вставали. Не всегда рукой. Чаще словом, взглядом, сравнением, разочарованием. Дейрон был слаб. Кто его за это жалел? Отец злился, переставал верить, снова пытался заставить соответствовать, потом отступался. Братья его презирали или терпели. Слабость не давала ему тепла. Она только постепенно лишала его всего, что он мог бы получить. Эймон был слаб и слишком далёк от того, каким должен быть сын Мейкара. И что же? Его просто списали. Отправили в Старомест. Возможно, для его же блага. Но всё равно — списали. Ни один сын Мейкара не имел права развалиться и ждать, что его соберут обратно чужие руки. Можно было заболеть или получить ранение. Тогда приходил мейстер. Можно было потерпеть поражение. Тогда отец объяснял, почему ты не должен проиграть снова. Но нельзя было стать маленьким, испуганным и несчастным — и получить за это тепло и принятие. Так это не работало. Слабость никогда не была платой за любовь. Она была долгом, который следовало погасить как можно быстрее. А у Дункана оказалось иначе. Да, Дункан его не простил. И монастырь всё ещё был впереди. Там Эйриона могли разобрать ещё глубже, чем вчера. Заставить называть вещи, которые он пока даже не мог увидеть. Нога ещё долго не станет прежней. Дункан мог изменить своё решение через неделю, через месяц, после исповеди, после следующих дурных проступков, которые наверняка ещё будут, тут Эйрион в себе нисколько не сомневался. Но вчерашний день существовал. Эйрион держал лицо — и Дункан был жёсток. Эйрион сломался — и Дункан стал мягче. Не ушёл. Прижал к себе. Скормил ему пирог. Потом учил говорить «спасибо», будто после всего случившегося у Эйриона по-прежнему было будущее, в котором пригодятся простые человеческие слова. Вывод получался не особенно красивым, но зато полезным. Возможно, рядом с Дунканом не следовало прятать всё. Да, не стоило ничего выкладывать намеренно и устраивать представление. Дункан почувствует ложь быстрее, чем поймёт половину хорошо составленной речи. Но всё же не нужно было застёгивать себя на все пуговицы каждый раз, когда было больно. Если показать рану, Дункан, скорее всего, не ударит в неё. Возможно, он даже прикроет её рукой. Эйрион нахмурился. Слишком легко было превратить всё это в новый приём. Показать достаточно боли. Получить достаточно жалости. Удержать человека рядом. Но всё же вчера он ничего специально не показывал. Он действительно страдал. Вот в этом, должно быть, и заключалась разница. Дункан пожалел не ловкого человека, нашедшего неочевидный способ им управлять. Он пожалел того, кто настолько плохо управлял собой, что не сумел даже спрятаться. Выходило, что для снисхождения требовалась настоящая боль. Что ж, настоящей боли у Эйриона теперь было с избытком. Он почти усмехнулся, но улыбка толком не вышла. Серость за окном наконец начала меняться. Сначала в ней появилась белёсая полоса света над крышами. Потом край окна стал светлее, и на полу проступил длинный бледный прямоугольник. Ещё немного — и свет потеплел. Совсем слабо, едва заметно, но холодное олово стало разбавляться жёлтым. Золото в руках Эйриона тоже ожило. Эйрион вытащил новую монету и поднёс её к свету. Теперь профиль деда был виден отчётливее. Солнце зацепилось за выступ лба, за нос, за край короны. Король смотрел вперёд, уверенный в том, что его место в мире установлено навечно. Эйрион повернул монету между пальцами. На другой стороне блеснул дракон. Золото по-прежнему было его. Имя — тоже. Отец оставался его отцом, даже если отправлял его за море. Семья оставалась семьёй, даже если вырвала его страницу. И Дункан всё ещё спал рядом. Не ушёл ночью, не исчез до рассвета. Эйрион положил монету между слоями пояса и взялся за иглу. Как жить дальше после такого падения, он не понимал. Встать и объявить, что ничего особенного не произошло, было невозможно. Дункан всё видел. Дункан теперь знал не только то, что Эйрион рассказал, но и то, как Эйрион рыдает, как цепляется руками, как перестаёт дышать ровно, когда пугается, что его оставят. Вернуть это обратно было невозможно. Оставалось только жить рядом с человеком, который видел его таким. И как-то жить дальше с самим собой — с человеком, который вообще мог стать таким. Это было, пожалуй, труднее. Дункан видел его таким несколько часов. Эйриону же предстояло носить в себе это знание постоянно. Всё то, что вчера разорвало его на части, не пришло извне. Оно сидело в нём, копилось, пока он ехал за Дунканом, пока лежал под деревьями, пока представлял монастырь, пока прятал волосы под чепцом и называл себя Рональдом. Он сам был этой раной. Эйрион пропустил иглу через ткань и некоторое время не вытягивал её до конца. Край монеты торчал из пояса, блестя в утреннем свете. Он стал причиной смерти Бейлора. Это знание оставалось тяжёлым, страшным, но каким-то отдалённым — как пожар в чужом крыле замка. Он знал, что там горит, видел дым, понимал, сколько людей погибло, но да, по-настоящему обжигало его другое. После смерти Бейлора семья отвергла его. Вот что он вчера оплакивал так, будто у него вырвали внутренности. К этому следовало вернуться. Эйрион наконец вытянул иглу и затянул стежок. Осторожно. Не слишком крепко. Всё его будущее после Эшфорда стало условным. До того дня оно могло меняться, но оно существовало в известной траектории: брак, служба, земли, дети, место при отце, место при дворе. Возможно, когда-нибудь место рядом с троном — не на нём, разумеется, но достаточно близко, чтобы имя Эйриона что-то значило и после того, как его молодость закончится. Теперь ничего не было определено. Валарр станет королём. Валарр знал, из-за кого Бейлор вышел на поле. Знал, с чего начался Суд. Эйрион мог сколько угодно каяться перед Дунканом. Мог носить простую одежду, скрывать имя, служить человеку, которого пытался уничтожить. Это выглядело убедительно. Почти красиво, если посмотреть издалека: виновный принц отказался от лёгкого изгнания и пошёл в оруженосцы к пострадавшему от него межевому рыцарю. Хорошая история. Именно из таких складывают поучительные басни о раскаянии. Но эта история ещё не была закончена, и никто не обещал, что его семье понравится её конец. Возможно, через год отец позволит ему приехать в Саммерхолл. Сначала ненадолго. Потом ещё раз. Возможно, увидит, что Эйрион изменился хотя бы настолько, чтобы не превращать каждый семейный ужин в поле боя. Возможно, братья и сёстры сначала примут его присутствие, потому что отец так велел, а потом привыкнут. Дед решит, что наказание достаточно. Валарр поверит — не простит, но хотя бы поверит, что Эйрион больше не опасен для всего, к чему прикасается. Возможно, он действительно научится чему-нибудь рядом с Дунканом. Сдерживать себя. Не бить в чужую слабость просто потому, что может. Не требовать крови за каждое унижение. Быть полезным. Возможно, однажды семья решит, что этого довольно. Но возможно было и другое. Год превратится в два. Два — в три. Он будет писать отцу, а тот — отвечать строго и холодно. Может быть, даже позволит иногда приезжать в Саммерхолл — но только как гостю. Дверь приоткроют, но не распахнут. Его будут терпеть за столом несколько дней, а потом мягко напоминать, что у сира Дункана, должно быть, есть дела. Или не позволят даже этого. Король может решить, что одного раскаяния недостаточно. Валарр — что никакой покаянный срок не вернёт ему отца. Отец может любить Эйриона до самой смерти и всё равно понимать, что возвращать его в семью опасно. Ничто не было гарантировано. Эйрион до сих пор думал об этом иначе. Будто, догнав Дункана, он уже сделал главный ход. Вместо того чтобы послушно исчезнуть за морем, он остался в Семи Королевствах. Отказался от мягкой жизни изгнанника. Принял службу у человека, которого он едва не отправил на мучительную смерть. Показал, что кается. Теперь семье оставалось это увидеть, оценить и однажды вернуть его назад. Но никакого договора не существовало. Он разыгрывал карту, которую никто не обещал принять. Даже Дункан. Особенно Дункан. Эйрион посмотрел на спящего рыцаря. Дункан сказал, что постарается простить своё. Не сказал, что навсегда останется рядом. Не сказал, что доведёт его раскаяние до конца, предъявит семье как доказательство и потребует вернуть принца домой. Дункан ничего подобного ему не обещал. Эйрион сам сделал его центром своего плана, последней надеждой, единственным человеком, стоящим между ним и изгнанием за Узкое море. Эйрион медленно выдохнул. Осознавать всё это было больно. Очень больно. И всё же нужно было это признать. Да, в нём действительно была настолько большая рана. Да, его действительно ранило отвержение семьи, и да, ему действительно был настолько страшен Лис. И да, Дункан действительно был его единственной надеждой. И вчера всё это вырвалось наружу. Что ж, значит теперь Эйриону предстояло принять не только свою чудовищную сторону — с ней Эйрион был хотя бы давно уже знаком. Теперь же ему нужно было принять в себе того, кто страдал. Того, кому была нужна семья и место в ней; того кто боится оказаться никем; того кто способен вцепиться в другого человека и рыдать, потому что без него впереди остаётся только жизнь, в которой нет никакого смысла. Эта часть Эйриона казалась едва ли не постыднее жестокого чудовища. Жестокость хотя бы давала силу — а эта рана только требовала и забирала. Но забыть о ней было невозможно: Дункан её уже видел. Теперь увидел и Эйрион. Он снова взял иглу. Жить дальше, значит, придётся уже втроём: ему, его чудовищу и тому несчастному существу, которое вчера разваливалось в Дункановых руках. И ни от одного из них нельзя было избавиться. Стежок. Ещё один. Первый вышел слишком коротким, второй — почти ровным. Не тянуть нитку. Не пытаться сразу закончить весь пояс. Не требовать прощения, которого Дункан пока не дал, и обещания, что он никогда не уйдёт. Просто помнить новое правило: с Дунканом слабость не обязательно означала поражение. Иногда она означала, что тебя хотя бы не бросят лежать на дне. Эйрион ещё не решил, было это утешением или новым видом унижения. Скорее всего, и тем и другим. Солнце поднялось выше. Полоса жёлтого света добралась до края кровати Дункана, легла на его руку и спутанные волосы. Эйрион склонился над поясом и продолжил шить. Во всяком случае, ещё несколько минут он действительно шил. Потом поймал себя на том, что уже в третий раз проводит иглу через одно и то же место, не вытягивая нитку до конца. Пальцы замерли, а взгляд снова ушёл к соседней кровати. Дункан всё ещё спал. Огромный, нелепо свернувшийся на узком тюфяке, осторожно подогнувший руку так, чтобы не тянуть больной бок. Во сне исчезла складка между бровями, тяжёлый рот стал мягче, и лицо уже не выглядело лицом рыцаря, которому каждое утро приходилось решать, что делать с раненым принцем, тремя лошадьми, заказами у половины городских мастеров и собственной трещиной в ребре. Спящий Дункан казался совсем молодым. Эйрион задержал на нём взгляд. Сколько же вообще Дункану было лет? Сам Дункан этого не знал. Он знал только, что сир Арлан подобрал его после битвы на Краснотравном поле. Эта битва была тринадцать лет назад, и в ней погиб прежний оруженосец сира Арлана. Можно было предположить, что долго без оруженосца сир Арлан не ходил. Значит, после битвы он посетил Королевскую Гавань и нашёл там Дункана. Тогда выходит, что тринадцать лет назад Дункан уже был достаточно большим, чтобы бегать по улицам, ловить голубей, крыс и кошек и хорошо помнить всё, что с ним происходило. Значит, тогда ему было не меньше пяти лет. Да, пять — это самое меньшее. Скорее даже шесть. Тогда сейчас ему могло быть восемнадцать или девятнадцать лет. Эйрион перестал шить. Если семь — двадцать. Если восемь — двадцать один. Если сир Арлан подобрал его прямо сразу после Краснотравного поля, то вряд ли Дункану было больше двадцати одного года. А если не сразу — то точно меньше. Эйрион снова посмотрел на спящего рыцаря. Сейчас ему вполне можно было дать восемнадцать. Или девятнадцать. Даже семнадцать — легко. Но мысль о том, что Дункан мог быть почти что его ровесником, никак не укладывалась в голове. На год старше. Или на два. Это было ничтожно мало. Дункан казался гораздо старше. Не на пять лет даже — всерьёз старше, как человек уже вполне взрослый и давно устоявшийся в собственной жизни. Рядом с ним Эйрион слишком часто чувствовал себя чуть ли не ребёнком. Возможно, дело было в сире Арлане. Тот прожил около шестидесяти лет, а Дункан почти всё, что знал о мире, знал от него. Говорил его словами. Повторял его правила. Наверное, Дункан даже толком не замечал, как копирует его интонации, вздохи, привычку хмуриться и объяснять очевидные, по его мнению, вещи так, будто перед ним сидит неразумный малолетний оруженосец. Мальчик, выросший в дороге рядом со стариком, сам невольно начал вести себя как старик. Особенно теперь, когда у него появился собственный оруженосец. Эйрион провёл иглу через ткань, но не вытянул нитку. Впрочем, дело могло быть не только в Дункане. Возможно, Эйрион сам хотел видеть его старше и старшим, а не юным межевым рыцарем, едва успевшим похоронить наставника и сразу получившим раненого принца в оруженосцы. Может, Эйриону просто хотелось, чтобы Дункан был взрослым? Чтобы он был кем-то, на кого можно было опереться? Кем-то, кто знает, что делать. Кто удержит, если Эйрион снова начнёт рассыпаться. Кто возьмёт на себя дорогу, лекарей, лошадей, монастырь и всё то будущее, о котором Эйрион пока не мог думать без страха. Дункан невольно изображал из себя старого рыцаря, который его вырастил. А Эйриону оказался нужен именно такой человек. Всё совпало слишком удачно. Он посмотрел на Дункана ещё раз. Действительно ведь, почти ровесник. Эйрион так и не смог полностью поверить своим глазам, вздохнул и опустил взгляд к поясу. Игла оставалась в ткани. Он потянул её, поправил стежок, взял следующую монету и покатал её между пальцами, прежде чем уложить в подбой. Золотой дракон на миг блеснул в луче солнца и исчез под тканью. Вчера Дункан долго рассказывал ему о сире Арлане. Дункан говорил о нём просто, почти без оценки, словно всё важное и так было понятно: сир Арлан был истинным рыцарем, сир Арлан никогда не бил его без причины, сир Арлан служил там, где считал нужным, сир Арлан говорил, что межевой рыцарь — самый настоящий рыцарь и есть. Эйрион тогда слушал, иногда что-то спрашивал и никак не мог понять одного: как человек, проживший столько лет с мечом, тремя конями и приличным именем, так и не сумел устроиться получше? Сир Арлан не был разбойником, пьяницей или полным бездарем. Он участвовал в турнирах, служил лордам, бывал на многих войнах. Он умел обращаться с оружием достаточно хорошо, чтобы не погибнуть, не стать калекой и обучить Дункана. Кроме того, судя по тому, каким вырос его оруженосец, сир Арлан не был ни трусом, ни подлецом. За долгие годы такой человек должен был где-нибудь закрепиться. Не обязательно получить земли, замок и богатую жену. Но хотя бы место. Постоянную службу у лорда. Место среди домашних рыцарей. Жалованье, стол, кров на зиму. Если повезёт — небольшую башню, деревню или несколько полей за многолетнюю верность. Поместными рыцарями часто становились люди куда менее достойные. Для этого не всегда требовалась великая доблесть. Часто достаточно было просто выбрать себе подходящего господина и не поссориться с ним прежде, чем тот успеет к тебе привыкнуть. У сира Арлана этого не получилось. Почему — Дункан не знал или не хотел рассказывать. Возможно, старик был недостаточно хорош. Не настолько силён, не настолько полезен, чтобы лорд захотел оставить его при себе навсегда. Возможно, он служил не тем лордам, участвовал не в тех войнах, слишком поздно приезжал на турниры и слишком рано с них уезжал. А возможно, дело было именно в тех принципах, которыми Дункан теперь так дорожил. Сир Арлан мог отказаться от выгодной службы, если не уважал лорда. Мог не промолчать там, где следовало поклониться и согласиться. Мог принять свою гордость за честь, а собственную неспособность ужиться при дворе лорда — за свободу. Эйриону этот способ мышления был понятен. Если человек раз за разом не получает того, что другим достаётся без особого труда, ему остаётся либо признать своё поражение, либо объявить цель, которую не удалось достигнуть, недостойной. Не меня не приняли на постоянную службу — это я не захотел продать свою свободу. Не мне не дали земли — это другие рыцари прикованы к своим землям и господам. Не я прожил всю жизнь без дома, семьи и наследника — это моя дорога была чище и честнее их уютных замков. Межевой рыцарь служит кому хочет. Не человеку, а делу, в которое верит. Все рыцари клянутся защищать слабых и невинных, но межевые рыцари исполняют эту клятву лучше других, потому что вольны уйти от дурного господина. Очень удобная вера для человека, у которого нет собственного знатного господина. Эйрион провёл пальцем по краю пояса. И всё же было бы слишком легко решить, что сир Арлан просто красиво оправдывал свою неудавшуюся жизнь. Он, похоже, действительно верил в каждое слово. Может быть, он сначала придумал себе всё это, чтобы сохранить достоинство. А потом прожил с этой мыслью достаточно долго, что она стала правдой. Единственной правдой, на которой можно было стоять. Если у человека нет земли, золота, семьи и места при дворе, что у него остаётся? Только то, каким рыцарем он сам себя считает. Только его слово и честь. Только тонкая разница между рыцарем и обычным наёмным мечом. Сир Арлан, похоже, охранял эту разницу всю жизнь, потому что без неё у него действительно ничего не оставалось. Межевой рыцарь без достоинства был просто вооружённым нищим, готовым при случае прибегнуть к разбою. Значит, честь и достоинство приходилось делать драгоценнее земли, службы и тёплой постели. Истинный рыцарь должен быть чист телом и душой. Истинный рыцарь защищает слабых. Истинный рыцарь служит правому делу. Истинный рыцарь не становится частью чужой несправедливости только потому, что господин даёт ему кров и кормит его коня. Сир Арлан повторял это Дункану годами. Повторял мальчишке, у которого тоже ничего не было: ни имени, ни дома, ни семьи, которая могла бы за него заступиться. Ни земли, которая однажды перейдёт ему по наследству. Ни отца, который найдёт ему службу. Ни матери, которая станет ждать его возвращения. Даже собственного возраста Дункан толком не знал. Сир Арлан не мог оставить ему башню. Не мог оставить золото. Не мог даже передать кольчугу, которая подходила бы по размеру. Поэтому он оставил ему единственное имущество, которое у него самого было в избытке: представление о том, каким же должен быть истинный рыцарь. И Дункан принял его целиком. Не как красивую историю, которой удобно прикрывать свою бедность, а как истинное устройство мира. Эйрион снова посмотрел на Дункана. Солнечный свет медленно продвигался дальше. Теперь он лежал уже не только на волосах и руке, но и на краю щеки. Золотил пушок у виска, высвечивал старый синяк и тонкую царапину возле уха. Дункан пока что не шевелился. Вот почему он тогда ударил принца крови. Не потому, что был слишком глуп, чтобы понять последствия. Хотя глупости в нём, безусловно, хватало. И не потому, что был уверен в собственной безнаказанности. Даже Дункан не мог вообразить, что побить принца — безопасное занятие. Он просто увидел, как Эйрион ломает пальцы беззащитной девушке, и всё остальное перестало иметь значение. Не было мгновения, в которое Дункан успел бы подумать: это принц; за ним стоит король; у меня нет ни лорда, ни семьи, ни людей, которые меня защитят; если я туда полезу, то это может погубить меня. Между тем, что он увидел, и тем, что он сделал, не осталось места для расчёта. Девушку мучили. Рыцарь должен был её защитить. И Дункан защитил. Школа сира Арлана. Эйрион осторожно вытянул нитку и обнаружил, что стежок снова вышел кривым. Он уже почти не смотрел на свою работу. Странная всё-таки получалась цепочка. Старый неудачливый рыцарь, которому за всю жизнь не удалось приобрести ни дом, ни землю, ни семью, убедил себя, что его бедность и свобода — особый и наиболее чистый вид рыцарства. Потом он вложил эту веру в безродного мальчишку из Блошиного Конца. Мальчишка вырос, увидел принца, мучившего девушку, и ударил его, ни на миг не задумавшись о последствиях. Трое людей погибли. Сам Дункан едва не погиб. Семья отвергла Эйриона. И теперь они оба лежали раненые в захудалой гостинице, и Эйрион пытался вшить золото в пояс, потому что Дункан хотел принимать от него золото. Возможно, следовало ненавидеть сира Арлана. Или хотя бы считать его напыщенным старым дураком, передавшим своему оруженосцу слишком много красивых правил и слишком мало способности жить среди обычных нормальных людей. Но Эйрион не мог его ненавидеть, потому что сир Арлан всё-таки сделал невозможное. Из мальчишки, у которого не было ничего, он вырастил человека, способного увидеть чужую боль и немедленно ринуться спасать. Возможно, жизнь сира Арлана действительно была жалкой и неудачной, но если её итогом стал Дункан, назвать её пустой уже не получалось. Эйрион замер с монетой в пальцах. Это ему не нравилось. Не нравилось, что старик, умерший в грязи на дороге и не оставивший после себя ничего, кроме потёртого щита, старого ремня и слишком высокого оруженосца, каким-то образом всё-таки победил. Не приобрёл ничего для себя, но сумел продолжиться в другом человеке. Солнце поднялось ещё немного. Жёлтая полоса медленно переползла с виска Дункана на закрытые глаза. Сначала только коснулась ресниц. Потом легла прямо на веки. Дункан нахмурился во сне. Эйрион опустил взгляд к поясу и сделал вид, что всё это время был занят исключительно шитьём. Соседняя кровать заскрипела. Дункан повернул голову, пытаясь уйти от света, но тот уже захватил всю подушку. Дункан несколько раз моргнул, открыл глаза и хмуро уставился сначала на окно, потом на Эйриона. Эйрион как раз очень усердно пытался провести иглу через край подбоя. Почувствовав взгляд, он будто только теперь повернул голову и замер с иглой в руке. — Доброе утро, сир Дункан, — сказал он. Голос вышел тихий. И, должно быть, лицо у него было какое-то не такое, так что Дункан несколько мгновений просто внимательно смотрел на него. Потом он всё-таки сел, поморщился и провёл рукой по лицу. — Доброе. Он посмотрел на пояс на одеяле, иглу, спутанную нитку. — Уже работаешь? — Я давно проснулся. — Вижу. Дункан зевнул, тут же поморщился от боли и осторожно поднялся. — Не тяни нитку. — Я помню. — И иглу себе в ногу не воткни. — Она далеко от ноги. — С тобой лучше уточнять. Эйрион почти улыбнулся, но улыбка толком не вышла. Дункан это, кажется, заметил, но ничего не сказал. Надел пояс, сапоги и потянулся за плащом. — Лошадей проверю. Потом Осмунд, наверное, придёт. — Да, сир Дункан. Дункан задержался у двери. Эйрион не смотрел прямо на него. Смотрел на пояс. На иглу. На собственные пальцы. — Я недолго, — сказал Дункан. Эйрион кивнул. Дверь закрылась. И только тогда он выдохнул. *** Дункан скоро вернулся, как и обещал. Потом пришёл Осмунд, осмотрел раны, повязки, лицо Эйриона, слишком внимательно посмотрел на глаза, но ничего лишнего не спросил. Бок Дункана тоже не вызвал нареканий. Нитки Осмунд планировал убирать дня через два. День медленно пошёл дальше. Дункан после завтрака сказал, что сходит проверить заказы: сапожника, шорника, портного, оружейника. Не всё сразу будет готово, но надо же знать, что к чему. Эйрион слушал спокойно, кивал, не возражал. Он уже знал, что Дункан уйдёт. И всё равно, когда дверь закрылась, внутри стало неприятно пусто. Он снова засел за пояс. Стежок. Ещё один. Он остался, думал Эйрион. Игла вошла криво — он вытащил её, распустил нить и начал заново. Он всё знает. Но он остался. Это по-прежнему не укладывалось в голове. Дункан знал — и оставался человеком, который поправляет подушку, приносит пирог, ругает за невежливость и говорит «не тяни нитку». Ненависти в нём не было. Презрения тоже. Было что-то тяжёлое, усталое, почти больное — но это было не отвержение. И Эйрион всё ещё не знал, как рядом с этим дышать. К обеду он сам от себя устал так, будто весь день таскал камни. Хозяйка Мирта принесла еду, поставила поднос на стол, бросила взгляд на его лицо, на костыли у кровати. — Господин оруженосец сегодня опять один? Эйрион поднял глаза. — Сир Дункан ушёл по делам. Мирта кивнула. — Ешьте, всё свежее и горячее. Она уже повернулась к двери, когда Эйрион вдруг спохватился. — Спасибо вам. Хозяйка остановилась и с усмешкой посмотрела на него. — Пожалуйста, господин оруженосец. И вышла. Эйрион закрыл глаза. Семеро, теперь даже это было делом, которое нужно было помнить. Не потому, что Дункан приказал. Потому что так действительно надо было делать, раз уж он теперь не принц. Это была странная мысль. Странная и не до конца правильная. Ведь на самом деле принцем он, конечно же, быть не перестал. Но и игрой всё происходящее тоже ведь не было. Получалось, что как будто он действительно пока что не был принцем… *** Дункан вернулся уже ближе к вечеру. Эйрион услышал шаги на лестнице и на всякий случай спрятал пояс, хотя был почти уверен, что это Дункан. Дверь открылась, и Дункан вошёл с узлом под мышкой и в новой одежде. Не в такой, какую носили лорды, конечно. Нормальные тёмные штаны, простая туника, плотная, хорошо севшая по плечам, без лишних украшений. На поясе — уже не верёвка, а настоящий ремень, тяжёлый, оружейный, с пряжкой, на которой ничего не сияло, но всё было крепко и правильно. Меч на таком ремне будет висеть совершенно правильно. Плаща ещё не было. Верхней одежды тоже. Но и так Дункан выглядел совсем иначе. Не богато, не знатно, но хорошо. Эйрион смотрел на него слишком долго. Дункан положил узел на стол. — Что? — Вам идёт, — честно сказал Эйрион. Дункан посмотрел на свои штаны, потом на тунику. — Одежда? — Да. — Она просто без дыр. — Она ещё и новая. И вам действительно идёт. Дункан хмыкнул. — Хорошо. Значит, портной не зря ест свой хлеб. Эйрион опустил глаза, но тепло всё равно поднялось к горлу. Дункан принёс ему ещё одну рубаху, какие-то подвязки, ещё один чепец, и сказал, что остальное будет позже. Часть вещей ещё шили. Плащ задерживался. С сапогами тоже надо было ждать. Потом они ужинали. Эйрион сказал «спасибо за ужин, сир Дункан» почти нормально. И уж точно не придворно. Дункан кивнул. Некоторое время они ели молча. Эйрион старался не смотреть на него слишком часто. Не получалось. Дункан наконец отложил хлеб. — Ладно, — сказал он. — Что? Эйрион вздрогнул. — Что? — Ты на меня весь день так смотришь. — Я не… — Смотришь. Эйрион покраснел. — Простите. Просто непривычно видеть вас в новой одежде. Дункан прищурился. — Нет. — Нет? — Ты с утра так смотришь. Ещё до одежды. Эйрион замолчал. Вот оно. Видно, значит. Он думал, что хорошо прячет взгляд. Смотрит на руки, на пояс, на окно, на еду, на край стола. Не прямо в глаза. И не слишком долго. Но Дункан заметил. Конечно, заметил. Эйрион медленно положил ложку. — Вы остались, — сказал он. Дункан не сразу ответил. — Остался. — Никто из тех, кто про меня это знает, не остался бы по своей воле. Дункан нахмурился, но не перебил. — Наверное, поэтому и смотрю. — А кто знает? Эйрион посмотрел в миску. — Братья. — Братья? — Эгг знает. Дейрон и Эймон тоже. Не потому, что я им что-то объяснял. Я никому это никогда не объяснял. Но… Они на деле знают. Достаточно хорошо. Дункан помолчал. — А отец? Эйрион сразу замотал головой, ничего не сказав. Просто — нет. Дункан посмотрел на него внимательнее. — Ну да, — сказал он. — Перед отцом ты, значит, пай-мальчик. Эйрион чуть вздрогнул. — Не пай-мальчик. — А как тогда? — Перед отцом я всегда был осторожен. — Вот как это называется. Эйрион не стал спорить. — В любом случае, моих поступков ему вполне хватило чтобы от меня отказаться, — сказал он после паузы. — Того, что было всем и так видно. Дункан кивнул. — Понятно. Они снова помолчали. Потом Дункан вздохнул. — Я всё-таки покрепче Эгга буду. И посмелее Дейрона. Эйрион поднял глаза. — Что? — Ну, ты говоришь, Эгг знает и не остался бы. Эгг мальчишка. Умный, шустрый, но всё равно он ещё мальчишка. Я покрепче. Эйрион смотрел на него. Дункан пожал плечами и поморщился от боли в ребре. — Наверное, поэтому. В общем, ты понял. Эйрион тоже вздохнул. Про себя он подумал, что Дункан действительно знал не только потому, что Эйрион рассказал. Дункан, как и Эгг, знал всё на деле. Он сам пережил эту часть Эйриона. Пережил, отбился, выстоял и остался жив. И позволил ему остаться рядом. Эйрион медленно взял ложку. — Ну да, — сказал он. — Конечно. Это, наверное, действительно всё объясняет. Сказано это было слишком ровно. Дункан хмуро посмотрел на него. — Не объясняет? — Не особенно. — Тогда зачем ты это сказал? — Это называется сарказм, сир Дункан. Дункан вздохнул. — Значит, когда ты словами кусаешься, для этого ещё и специальное название есть. — Разумеется. Это важнейшая часть придворного воспитания. — Если ты продолжишь это и дальше делать, то будешь очень часто получать по уху. И не только от меня. Так что отвыкай от своего воспитания. Эйрион вздохнул и уставился в свою тарелку. — Ешь больше. Думай меньше, — велел Дункан спустя минуту, заметив, что пауза затянулась. Эйрион посмотрел на него несчастно. — Я не уверен, что умею. — Есть? — Меньше думать. — Вот я и заметил. Твоя слишком умная голова тебе спокойно не то, что жить — поесть не даёт. Эйрион опустил глаза в миску. — Простите. — Не за что тут извиняться. Ешь. Он попытался есть. Получалось плохо. Дункан смотрел на него некоторое время, потом сказал: — Хочешь, опять пирог принесу? Эйрион поднял голову. — Опять пирог? — После еды. Как с ужином управишься. — Вы раньше не брали пирог каждый день. — Я и сейчас не каждый день беру. — Но вчера брали. — Вчера был ого какой день. — А сегодня? — А сегодня ты киснешь. Эйрион моргнул. — Кисну? — Угу. — Это причина для пирога? — Пожалуй что да. Эйрион всё ещё смотрел непонимающе. Дункан вздохнул. — Муки совести — это, пожалуй, хорошо. Но ты как-то всё время не туда думаешь. — Не туда? — Ты опять себя грызёшь. Толку от этого мало. Только еда остывает. Эйрион посмотрел в миску. — Я стараюсь не грызть. — Вижу. Поэтому и говорю: ешь. А потом будет пирог. — Вы лечите это пирогом? — Я пока пробую. Эйрион неожиданно тихо фыркнул. Дункан встал. — Вот. Уже лучше. Доедай. — Вы сейчас за ним пойдёте? — За пирогом? Да. Эйрион посмотрел на него быстро, слишком быстро. Дункан заметил. — Вернусь, — сказал он. Эйрион покраснел. — Я ничего не сказал. — Лицом сказал. Эйрион тут же опустил глаза. Дункан вышел. Эйрион остался с миской, хлебом и тихим, тяжёлым теплом в груди. *** Дункан вернулся с пирогом довольно быстро. Эйрион успел кое-как выковырять мясо из похлёбки, отложить ложку, трижды посмотреть на дверь и дважды сказать себе, что Дункан просто спустился вниз. Не ушёл. Не передумал. Не вспомнил вдруг всё заново и не решил, что пирог — это глупость, а Эйрион — это очень большая глупость. Потом шаги на лестнице вернулись. Дверь открылась, и Дункан вошёл с деревянной тарелкой, прикрытой чистой тканью. — Доел? — спросил он. — Сколько смог, сир Дункан. — Хорошо. Он поставил тарелку на стол, снял ткань. Пирог был совсем не такой, какой следовало бы есть межевому рыцарю и его раненому оруженосцу в съёмной комнате гостиницы. Тесто — рассыпчатое, жирное, почти песочное. Начинка тёмная, густая, блестящая: вишни, клубника, сладкий сок, который вытек у одного края и запёкся красной липкой коркой. Эйрион посмотрел на пирог. — Это как-то даже слишком хорошо, — сказал он. — Я уже его купил, — сказал Дункан. — Поздно спорить. Он разрезал пирог ножом, и подвинул ему кусок побольше. Эйрион открыл было рот, чтобы возразить, но Дункан посмотрел так, что он закрыл рот обратно. — Спасибо за пирог, сир Дункан. — Ешь. Эйрион взял кусок осторожно, чтобы не раскрошить всё на одеяло. Тесто всё равно рассыпалось под пальцам. Начинка была тёплая, сладкая, с кислой вишней и чем-то летним, почти нелепым в этой комнате, где пахло отварами, шерстью, кожей и лекарскими тряпками. Некоторое время они ели молча. Дункан ел быстро, но не жадно. Эйрион — медленнее. Не потому что не хотел. Пирог был хорош. Слишком хорош. Просто мысли всё равно возвращались, как собака к любимой кости. Дункан это заметил. — Так, — сказал он. Эйрион поднял глаза. — Что? — Опять. — Что — опять? — Лицо у тебя такое, будто ты не пирог ешь, а в трупную яму смотришь. Эйрион опустил взгляд и грустно вздохнул. Он всё-таки доел свой кусок, поискал глазами салфетку, потом вспомнил, где он находится и что салфетки его нынешняя жизнь, похоже, не предполагает, задумался, можно ли культурно облизать пальцы, не нашёл ответа на этот вопрос и задумчиво посмотрел на остаток пирога. — Сир Дункан. — Что? — Можете всё-таки нормально объяснить, зачем вы снова купили пирог? Дункан поднял на него глаза. — В смысле? — Я серьёзно спрашиваю. Вчера вы купили пирог. Сегодня опять. Сказали, что я кисну. Это, может, и так, но я всё равно не понимаю, почему вы решили, что это должно помочь. Дункан вздохнул. Посмотрел сначала на Эйриона, потом на пирог. — Да, тебе, похоже, это и правда не особо помогает. — Вот я и спрашиваю. Дункан задумался. — Вообще я должен был сообразить, — сказал он наконец. — Ты же принц. Вы, наверное, часто такое едите. Он немного подумал и уточнил: — Нет, правда. Часто? Эйрион сначала даже не понял вопроса. — Пироги? — Пироги. И вообще сладкое всякое. — Ну… сладкое обычно подают после ужина. Дункан ждал продолжения. — Не обязательно именно пироги, — объяснил Эйрион. — Разное. Пирожные, засахаренные фрукты, кремы. Каждый день что-то такое. Иногда и днём подают, если хочется перекусить. Дункан посмотрел на него с недоверием. — Каждый день? — Конечно. — И сколько угодно? — Нет, разумеется. За детьми следят. Иначе можно быстро располнеть. — На одних только пирогах? — Если дать ребёнку волю и ничем его не ограничивать, наверное, да. Эйрион пожал плечами. — Септон всегда говорил, что во всём следует соблюдать умеренность. Мейстер в этом с ним был согласен. А они редко в чём-то бывали согласны. Так что обычно давали одно пирожное после ужина. Иногда днём можно было взять одно или даже два. Но постоянно объедаться сладким не позволяли. Дункан тяжело вздохнул. — Тогда понятно. — Что понятно? — Почему тебе это не помогает. Эйрион нахмурился. — Я вот всё ещё не понимаю, на что вы рассчитывали. — Для любого человека из Блошиного Конца такой пирог был бы настоящим чудом, — задумчиво ответил Дункан. — Он бы про любую беду на время забыл. Может, даже про смерть родной матери. Эйрион посмотрел на пирог внимательнее. — Неужели вы раньше никогда таких не ели? — Ел. Пару раз, наверное. — За всю жизнь? — До того как меня подобрал сир Арлан — бывало, когда удавалось украсть. Если очень повезёт. Потом, когда сир Арлан служил Тиреллам, как-то раз был пир. Старика посадили в общем зале, хоть и ниже соли, конечно, но он как-то смог достать большой кусок такого вот пирога и принёс его мне во двор. А ещё в Эшфорде были пирожные на пиру в шатре лорда Баратеона. Дункан отломил небольшой кусок теста. — Сир Арлан мне такого не покупал. Это же баловство. На баловство у него денег не было. — Совсем никогда? — Я же сказал — не было на это денег. Он посмотрел на Эйриона. — Для обычного человека такой пирог — это событие. Пока его ешь, всё остальное становится немного неважным. А ты смотришь на него как на обычную еду. — Потому что для меня это и есть обычная еда. — Вот именно. Дункан вздохнул и подвинул к нему тарелку. — Ничего. Ты просто ещё недостаточно долго пробыл моим оруженосцем. Когда выздоровеешь, начнём нормально ездить и работать — быстро научишься ценить такие вещи. Эйрион неожиданно рассмеялся. — Это должно обнадёживать, сир Дункан? Звучит как угроза. — Думаю, тебе это будет полезно. Хоть и не особо приятно. — Уверен, в монастыре таких пирогов не будет. Можно будет проверить вашу теорию, когда выберемся оттуда. — Проверить? — Ну да. Купим пирог и посмотрим, обрадует он меня или нет. Дункан невесело усмехнулся и задумчиво посмотрел на Эйриона. — Ладно. Раз уж пирог тебя не отвлёк, и ты всё равно опять о какой-то мути думаешь… Он замолчал. Эйрион почувствовал, как всё внутри насторожилось. Дункан поскрёб пальцем варение, застывшее на тарелке, потом сказал: — Объясни мне вот что. Это у тебя бывает, только когда тебя что-то задевает? Эйрион не сразу понял. — Что именно? Дункан посмотрел на него исподлобья. — Это. Эйрион понял. Пирог сразу стал слишком сладким. — Не знаю. — Не знаешь? — Я не сразу понял, о чём вы спросили. — Теперь ты понял. — Да. Дункан кивнул. — Так вот. Ты чужую боль искал, только когда тебя что-то задевало? Или просто так тоже? Эйрион нахмурился. — В смысле — просто так? Дункан поморщился, будто слово было неприятное, но всё-таки сказал: — Развлечения ради. Эйрион замер. Дункан тоже перестал есть. — Я спрашиваю не затем, чтобы… — начал он, но не закончил. — Просто я должен знать. Эйрион медленно положил пирог на тарелку. — Нет. — Нет? — Не так. Дункан ждал. — Мне нравилось, — сказал Эйрион. Слова вышли тихо. Дункан сжал челюсть. Эйрион не отвёл глаз от тарелки. — Я не буду говорить, что нет. Но не так. Не развлечения ради. Не потому, что день был хороший и мне вдруг просто захотелось посмотреть, как кому-то больно. Хотя, если просто надо было… Ну, всё равно скорее нравилось, но специально я этого не искал, если всё было хорошо. — Просто надо было — это как вообще? — не понял Дункан. — Обыкновенно. Когда лорд-отец осуществляет суд, дознание или казнь, принцы присутствуют и участвуют. Это обыкновенное дело, сир Дункан. Вы же помогали сиру Арлану вешать разбойников. — Помогал, — тихо сказал Дункан. — Но это другое. — Не особенно. Эйрион взял ещё один кусок пирога, но есть пока не стал. — Из принца должен получиться достойный воин и достойный лорд. Если упустить эту часть воспитания, он может прекрасно заниматься на площадке, хорошо владеть мечом, сбивать копьём квинтану — а потом впервые оказаться на настоящем турнире или на поле боя и понять, что до сих пор направлял оружие только в дерево. Дункан нахмурился. — На турнире никого не убивают. — Да, но там против тебя живой человек. Он направляет копьё в тебя, а ты — в него. Турниры потому и важны. Они позволяют привыкнуть к этому раньше, чем от этого начнёт зависеть жизнь. Эйрион провёл пальцем по краю тарелки. — Можно быть прекрасно обученным и всё равно замешкаться, когда впервые потребуется вонзить железо в чужое тело. Противник может быть хуже обучен, слабее и медленнее, но этого секундного промедления достаточно, чтобы он убил тебя первым. — И поэтому принцев водят смотреть на пытки? — Не просто смотреть. Дункан поднял на него глаза. — Лорд осуществляет правосудие. Он должен допрашивать, выносить приговор и разумеется, он должен быть способен привести его в исполнение. Если он не сможет смотреть на дознание или не сумеет отдать приказ, какой из него получится лорд? — И какой же? — Неспособный исполнять добрую половину своих обязанностей. Дункан задумался, а Эйрион продолжил: — Мой отец воевал. Он был на Краснотравном поле и видел, что бывает с юношами, которых прекрасно учили на площадке, но не подготовили к тому, что сражение — это не упражнение. Он не собирался выпускать собственных сыновей на поле боя, не зная, выдержат они это или нет. Дункан помолчал. — И что, отец всех вас через это протаскивал? — С переменным успехом. — Как это — с переменным? — Дейрон с самого начала показал себя плохо. — В пыточной? — Ещё раньше. Обучение науке убивать начинается с охоты, а не с пыточной. Эйрион отломил маленький кусок пирога. — На него выгнали оленя. Дейрон должен был его добить, но не смог. Он наследник, это был его олень, но в конце концов он достался мне. Хотя я был младше. — И что тогда Мейкар сделал? — Отвёл Дейрона к скотнику. Дункан перестал жевать. — К скотнику? — Туда, где режут барашков и телят для кухни. Барашка Дейрон тоже не смог зарезать, поэтому несколько недель он помогал скотнику: держал животных, снимал шкуры, разделывал туши. В конце концов он сумел сам зарезать барана. А на следующей охоте уже справился с оленем. — Значит, помогло. — Помогло. — А тебя, значит, к скотнику не отправляли. — В этом не было необходимости. Я сразу справился со своим оленем. И с бараном тоже. Дункан странно посмотрел на него, но ничего не сказал. — К скотнику нас всё равно повели вместе, — добавил Эйрион. — Отец любил так делать. Ставить сыновей рядом и показывать одному, что другой справляется лучше. — Зачем? — Предполагалось, что это раззадорит Дейрона. Заставит его собраться, разозлиться и наконец уже что-нибудь доказать. — Помогало? Эйрион задумался лишь для вида. — Нет. Разве что окончательно прикончило всю братскую любовь между нами. Дункан кивнул скорее себе, чем Эйриону. — С судами Дейрону было ещё тяжелее, — продолжил Эйрион. — Первый же визит на дознание закончился горячкой и дурными снами. Его выбило на несколько недель. — И отец опять заставил? — Конечно. — Пока дурные сны не прекратились? — Пока Дейрон не научился исполнять то, что от него требовалось. Лорд-отец добился приемлемого результата. — Приемлемого — это какого? — Дейрон больше не падал в обморок, не заболевал после каждого дознания и мог присутствовать при казни, не отворачиваясь. — И это всё? — Для Дейрона — да. Эйрион наконец откусил пирог. — Большего отец от него добиться не смог. Дункан помолчал. — А ты, значит, всегда хорошо справлялся? Эйрион посмотрел на сладкую начинку, выступившую из теста. — Возможно, даже слишком хорошо. — А Эгг? Он для этого ещё мал? — Нет. Уже нет. — И как он? — Вполне достойно себя показал, — слишком ровно ответил Эйрион. Признавать успехи Эйгона было неприятно, но лгать не было никакого смысла. — А Эймон? — Эймон был настолько безнадёжен, что в прошлом году его отправили в Старомест. Дункан медленно кивнул. — Значит, Эгг подаёт надежды. Понятно тогда почему ты... Он замолчал, потом неопределённо развёл руками. — Что понятно? — насторожился Эйрион. Лицо Дункана изменилось. Ещё мгновение назад он слушал спокойно, с осторожным любопытством. Теперь его взгляд стал тяжёлым, рот сжался, а голос стал низким и жёстким: — Эгг рассказывал, как ты приходил к нему по ночам, когда он был младше. С ножом приходил. Говорил, что братьев у тебя слишком много. Пугал, что сделаешь из него сестру. Дункан не сказал остального, но Эйрион и без того понял, о чём именно рассказал Эйгон. Ну разумеется, Эйгон рассказал именно это. Тут нечему было удивляться. Удивительно было скорее то, что Дункан всё это время знал это и всё равно сидел с ним рядом. Разговаривал с ним, заботился и буквально вчера держал в руках, пока Эйрион рассыпался на части. Эйрион опустил глаза. Старая привычка немедленно искать чем защититься уже шевельнулась внутри. Можно было сказать, что он же ничего не сделал. Что нож ни разу не порезал Эйгона. Что это были только слова, дурная игра, рассчитанная на страх. Всё это было правдой. И всё это ничего не меняло. Некоторое время Эйрион молчал, поворачивая пирог в пальцах. — Пожалуй, да, — сказал он наконец. — Неприятно это признавать, но до того, как Эйгон подрос и забил своего первого оленя, я был единственным сыном, на которого отец мог возлагать надежды. Дункан нахмурился ещё сильнее. — И поэтому ты ходил к нему с ножом? Эйрион заставил себя продолжить: — Дейрон никогда не был настоящим соперником. Эймон — тем более. А Эйгон... Он никогда ничего особенно не боялся. На первой же охоте он справился намного лучше, чем от него ожидали. Стало ясно, что отец наконец получил ещё одного сына, который может стать тем, кем должен быть принц. Тем, на кого отец мог бы опереться в будущей войне. — И ты увидел в младшем брате угрозу. Эйрион отломил крошечный кусок корки, но не съел. — Я хотел, чтобы он научился бояться меня раньше, чем он научится со мной спорить. Чтобы он знал своё место. Чтобы, когда отец начнёт сравнивать нас, Эйгон уже знал: он младше и слабее. Дункан отвернулся на мгновение, словно ему стало трудно смотреть на Эйриона. Это оказалось больнее, чем суровый голос. — Ничего я ему не сделал, — тихо сказал Эйрион. И тут же пожалел об этом. Дункан снова повернулся к нему и ещё некоторое время смотрел на него мрачно и жёстко. Эйрион опустил взгляд на пирог. — Ну и как? — спросил Дункан. Его голос оставался жёстким. Эйрион поднял глаза. — Что — как? — Получилось? Научился он тебя бояться? Эйрион не ответил. Дункан смотрел на него всё так же мрачно. — По мне так не особенно. Зато теперь он очень хочет, чтобы ты умер. Пальцы Эйриона чуть сильнее сжали пирог, и влезли в липкое варенье. — Ещё на турнире, — продолжил Дункан. — Когда ты вышел против сира Хамфри. Я тогда не знал, кто Эгг такой. Не знал, что вы вообще знакомы. Он тогда болел за Хамфри так, будто от этой сшибки у него вся его жизнь зависела. Кричал во весь голос: «Убей его! Убей!» Эйрион криво усмехнулся. Веселья в этой усмешке не было. — Пытаться научить дракона бояться было довольно глупой затеей, — признал Эйрион. Дункан ничего не ответил. — Я хотел научить его страху, — продолжил Эйрион, медленно поворачивая пирог в пальцах. — А вместо этого научил его ненавидеть. Немного промахнулся, да? — Немного, — глухо повторил Дункан. Эйрион снова усмехнулся, ещё тише. — Что ж. Значит, Эйгон действительно может вырасти именно тем принцем, который нужен отцу. — Вот поэтому я и хотел его забрать, — кивнул Дункан. — Даже Дейрон уверен, что в вашей семье он вырастет именно таким. Последние слова Дункан сказал так, что Эйрион сразу понял, что Дункан точно не считает это чем-то хорошим. — Думаете, он может вырасти таким же, как я? — догадался Эйрион. Дункан ничего не ответил. Только странно посмотрел на него. Не холодно, и не жёстко. Прочитать этот взгляд не получилось. — Ну, задатки у него есть, — кивнул Эйрион. Дункан тяжело вздохнул и отвёл взгляд. Некоторое время он молчал, задумавшись. — А до этого? — спросил он, наконец. Эйрион поднял глаза. — До чего? — До того, как ты начал на казни и дознания смотреть. Пока совсем малой был. Ты таких вещей не искал? Вопрос поставил Эйриона в тупик. — Не знаю, — сказал он после паузы. — Как бы я их искал? Дункан посмотрел на него как-то странно. — Ну, у детей часто бывают жестокие игры. Они не всегда думают, что другим больно или страшно. Эйрион вздохнул. — Как вы вообще себе это представляете? За принцами же смотрят. — Всё время? — Ну да. За совсем маленькими — няньки. Потом воспитатели, септоны, учителя, рыцари дома. Одних нас почти не оставляли. — А играли вы во что? — Во всякое. Строили игрушечные крепости. Разыгрывали сражения. Битву на Краснотравном поле особенно часто. С фигурками солдат, построениями и флангами. Можно было расставлять конницу, лучников, Вороньи Клыки. Это было, пожалуй, самым жестоким из наших развлечений. Можно было объявить, что отряд уничтожен, и убрать фигурки с карты. Дейрон иногда спорил, что его люди не могли погибнуть, потому что он вовремя отвёл их за ручей. Я доказывал, что лучники Бриндена достали бы их и там. — И всё? — А чего ещё вы ожидали? Дункан толкнул большим пальцем край тарелки. — Не знаю. — Нет, очевидно же, что какие-то соображения на этот счёт у вас есть. Дункан помолчал. Потом всё же сказал: — Я в Блошином Конце вырос. Там никто особо за детьми не смотрел. И дети там сами себе находили развлечения. Не всегда безобидные. Эйрион посмотрел на него внимательнее. — Какие, например? Дункан задумался, видимо вспоминая. Судя по его лицу помнил он достаточно много всякого неприятного и небезобидного, но не мог решить что из этого можно рассказать Эйриону. — Как-то мы с друзьями стащили голову с пики. Эйрион замер. — Что, простите? — Мёртвую голову. Какого-то мятежного лорда или разбойника. Может, убийцы. Уже не помню. — И что же вы с ней делали? Дункан поморщился. — Гонялись с ней за девчонками. Заставляли их эту голову целовать. Эйрион несколько мгновений молча смотрел на него. — Девочкам это, полагаю, не нравилось. — Конечно, не нравилось. Они кричали. Некоторые плакали. А нам было весело. — Понятно, — медленно сказал Эйрион. Он знал, что Дункан вырос в трущобах. Знал, что там дрались за еду, воровали и частенько находили мёртвых людей в канавах. Но одно дело было знать это как обстоятельство чужой жизни, и совсем другое — представить маленького Дункана, который бегает по грязным переулкам с отрубленной головой и смеётся, пока перепуганная девочка пытается убежать. Эта картина никак не соединялась с человеком напротив. — И долго вы так развлекались? — спросил Эйрион. — Несколько дней. — Несколько дней? — Пока голова совсем мерзкой не стала. Потом мы забрались ночью в лавку и бросили её в чайник. Эйрион прикрыл глаза. — Конечно. — Что — конечно? — Ничего. Просто эта история должна была закончиться именно чайником. Дункан нахмурился. — Это было плохо. — Несомненно. — Я сейчас это понимаю. — Отрадно слышать. — А тогда не понимал. Вообще ничего хорошего в этом не было, — добавил Дункан. — Но тогда мы об этом не думали. Эйрион посмотрел на него внимательнее. Дункан не оправдывался. Не пытался объяснить, что он был голодным беспризорным ребёнком, живущим в дурном месте, и что никто не учил его обращаться с человеческими останками или думать о чувствах девочек. Он просто говорил: нам было весело. И это было плохо. — Принцам так развлекаться никто бы не позволил, — сказал, наконец, Эйрион. — Поэтому я и спросил. — Даже близко ничего подобного не было. — Совсем? — Совсем. Эйрион откинулся назад, опёрся затылком о стену и задумался. — Когда началась рыцарская подготовка, конечно, стало иначе. Там тебя бьют, ты бьёшь в ответ. Синяки, ушибы, вывихи. Но всё это происходило строго под присмотром мастера над оружием. Если кто-то продолжит после команды остановиться, будет наказание. Он задумался. — Пожалуй, вся боль, которую я тогда видел, всегда была наказанием. Всегда кого-нибудь за что-нибудь наказывали. Слуг — за ошибки или за воровство. Разбойников — ну, тут понятно. На дознании причиняли боль, чтобы человек заговорил. А казни это исполнение приговора. Дункан слушал молча. — Не было такого, чтобы кого-нибудь мучили просто потому, что это было весело, — продолжил Эйрион. — Или потому, что день выдался скучный и нечем заняться. Боль всегда считалась заслуженной. У неё всегда была причина. Дункан медленно кивнул. — Значит, сначала это всегда было за что-то. — Да. — А потом ты сам начал решать, что и за что человек заслужил. Эйрион поднял глаза. Дункан смотрел прямо на него. — Наверное, да, — сказал Эйрион. — И сколько именно он заслужил. — Да. — Удобно. Эйрион чуть поморщился. — Очень. Разговор шёл как-то странно. Вообще странно было говорить об этом с Дунканом. Впрочем, с кем угодно было бы странно. Эйрион никогда в жизни не обсуждал ничего подобного ни с мейстером, ни с септоном, ни с братьями, ни тем более с отцом. И сам он тоже не пытался разбирать, откуда в нём что взялось, когда началось и как одно соединилось с другим. Оно просто было. Как кровь, имя или цвет волос. Часть его самого, которую нужно было скрывать, когда это требовалось, но незачем было рассматривать слишком уж внимательно. Но Дункан, похоже, действительно хотел разобраться. Он уже знал, что чудовище существует. И теперь почему-то хотел понять, что именно за чудовище живёт внутри Эйриона. Какой оно породы. Откуда взялось. Когда начало расти и чем конкретно всё это время питалось. И, что было ещё страннее, Эйрион сидел и спокойно отвечал на его вопросы. После вчерашнего это почему-то оказалось возможно. Это было не легко, не приятно, но возможно. Вчера он уже сказал худшее. Уже показал всё, что так отчаянно пытался спрятать. Так что теперь скрывать отдельные фрагменты уже казалось просто бессмысленным. Дункан уже всё знал. И всё-таки остался. Поэтому нынешние вопросы не срывали Эйриона обратно в панику. Не заставляли немедленно защищаться, лгать или искать способ закончить разговор. Страшнее вчерашнего признания ничего уже не могло быть. Так что, оказывается, обо всём этом можно было говорить. Тем временем Дункан решил зайти с другого конца: — А что тебя обычно задевало? — Разное. — Разное — это не ответ. — Я знаю. Эйрион провёл большим пальцем по крошкам на краю тарелки. — Честно говоря, я никогда особенно об этом не думал. Наверное, всё то, что и должно задевать. Неуважение. Когда смеются. Когда отец был недоволен. Когда что-нибудь не получалось. Он немного помолчал. — Хотя обычно у меня получалось. Дункан хмыкнул. — Ну конечно. — Я никогда не пытался разбирать, что и как началось. Что меня задевало сильнее, что слабее. И откуда вообще взялось желание брать чужую боль. — Значит, теперь разберись, — приказным тоном сказал Дункан. Эйрион поднял на него глаза. — Зачем? — Чтобы мы оба хотя бы понимали, с чем имеем дело. — Вы всё ещё думаете, что с этим можно что-то сделать? Дункан нахмурился. — Не знаю. Может, можно. Может, нельзя. Откуда я могу знать? Но мы ведь в монастырь едем не просто так. Что-то делать собираемся. Значит, надо понять, что именно у тебя там не так. Эйрион чуть поднял брови. — Там это где? — В голове, в душе. Не знаю, где именно. Дункан отрезал кусок пирога, но не стал его есть. — Когда на тренировке ногу ставишь неправильно, это видно. Или когда меч держишь не так. Тебе показывают, где ошибка, и ты исправляешь. Если ремень порвался, тоже сначала смотришь, где и как его перетёрло. Иначе как его чинить? — Я не ремень. — Я заметил. Эйрион почти улыбнулся. — Но в голову же так просто не заглянешь, — продолжил Дункан. — И в душу тоже. Никто на тебя не посмотрит и не скажет сразу: вот здесь всё началось, вот это можно исправить, а это нельзя. Разве что ты сам сядешь, подумаешь и повспоминаешь. Дункан задумчиво поскрёб ногтем стол. — Ты ведь не просто так додумался искать чужую боль. Ты с детства видел суды, казни и дознания. Видел, как людей наказывают, и тебе объясняли, что это правильно, а ты вправе такие наказания назначать. Уже хоть что-то понятно. Эйрион посмотрел на него внимательнее. — И что это даёт? — Не много. Но уже хоть что-то. Так что посиди и подумай. Времени у тебя сейчас много. Дункан наконец откусил пирог. — Как иначе мы решим, что с этим делать, если даже ты сам не знаешь, как оно у тебя устроено? Варенье густело на разломе, блестело тёмно-красным. Дункан откусил ещё, прожевал и спросил: — А сейчас как оно? Эйрион насторожился. — Что сейчас? — Ты вчера говорил, что у тебя всё переменилось, как мы сюда приехали. Что стыд догнал. Эйрион опустил взгляд на свои руки. — Да. — И что? Ты теперь всё время себя грызёшь, что ли? — Нет. Дункан подождал. — Не всё время, — уточнил Эйрион. — А как тогда? Эйрион провёл пальцем по краю тарелки. — Я не постоянно себя грызу. Он немного помолчал. — Хотя часто. Дункан поднял на него глаза. — Так. А когда ты себя не грызёшь? Эйрион сглотнул. — Рядом с вами бывает нормально. Дункан посмотрел на него с недоверием: — Бывает? — Да. — А бывает и нет? Эйрион не сразу ответил. Потом сказал: — С вами нормально, пока вы не вспомните. — Что? Он снова посмотрел не на Дункана, а на стену за его плечом. — Кто я и что я натворил. Дункан откинулся назад, запустил руку, не запачканную вареньем, в волосы, потёр лоб, потом глаза. Выглядел он в этот момент так, будто Эйрион был для него сложной рабочей задачей, которую никто ему не объяснил как выполнить, но делать всё равно придётся. — Да уж, — сказал он. Эйрион попытался улыбнуться. Не вышло. — Простите. — Не за что. — Есть. — Сейчас не за это. Дункан взял пирог, откусил большой кусок и прожевал с таким видом, будто решал, ругаться или нет. — Хорошо, — сказал он наконец. Эйрион не понял. — Что хорошо? — Что ты всё-таки полез извиняться. — Это плохо вышло. — Плохо. Эйрион моргнул. Дункан посмотрел на него. — А что, мне сказать, что хорошо? Плохо вышло. Но лучше, чем если бы это и дальше сидело у тебя внутри, а потом вылезало каждый раз, когда я на щит посмотрю. Эйрион вздрогнул. — Или я что-нибудь вспомню, — добавил Дункан. — Или ты решишь, что я вспомнил, даже если я просто супом обжёгся. Эйрион опустил глаза. Это было слишком близко к правде. Дункан тут же это заметил. — Вот, — сказал он. — Я же вижу. — Что? — Что так и будет. Эйрион молчал. Дункан сам сделал вывод: — Значит, говорить надо. — О чём? — Об этом. — Каждый раз? — Как сможешь. — Зачем? Дункан посмотрел на него тяжело. — Затем, что не надо передо мной пай-мальчика изображать. Эйрион сразу напрягся. — Я не… — Будешь. — Не буду. — Будешь, — сказал Дункан. — Ты это уже умеешь. Перед отцом, говоришь, был осторожен. Передо мной тоже уже осторожничаешь. И что дальше? Будешь сидеть ровно, говорить «да, сир Дункан», «нет, сир Дункан», шить пояс, благодарить хозяйку, а внутри у тебя опять начнёт котёл кипеть. Эйрион открыл рот. Закрыл. Дункан ткнул пальцем в стол. — А потом ты на ком-нибудь сорвёшься. Или просто молча себя сгрызёшь. Это было сказано грубо, почти сердито, но без насмешки. — Так что я должен знать, что у тебя там варится. Ты мой оруженосец. Я за тебя отвечаю. Эйрион смотрел на него с таким сомнением, что Дункан сам поморщился. — Что? — И что вы будете делать? — Не знаю. — Совсем не знаете? — Совсем. Эйрион посмотрел на пирог. — Возьмёте ещё один пирог? — Могу дать по уху, — сказал Дункан зло. Эйрион тихо вздохнул. — Отличное решение. — Других пока нет. — Я заметил. — Может, в монастыре что подскажут. Эйрион опустил глаза. — Может. — А пока — просто говори. — Если опять пойдёт на других? — Если на других. Если на себя. Если не понимаешь, на кого, но просто плохо. Говори. — Я не всегда понимаю это сразу. — Как поймёшь. — А если не пойму? — Тогда, может, я увижу. Эйрион слабо усмехнулся. Дункан хмуро подвинул к Эйриону тарелку. — Ешь. А то что, зря такой хороший пирог покупали? Эйрион взял ещё кусок и мрачно откусил от него. Дункан посмотрел на Эйриона некоторое время и добавил: — И перестать уже переживать — если бы я собирался уйти, уже ушёл бы. Эйрион перестал жевать. Он просто не знал, как достойно выдерживать такие слова. А Дункан будто не понял, что сделал. Просто взял свой кусок, доел, собрал крошки пальцем. — Говори, когда муть пойдёт, — снова строго сказал Дункан. — Понял? Эйрион посмотрел на него поверх пирога. — Интересный всё-таки способ с этим справляться. — Какой? — Если во мне опять что-то пойдёт не туда, рядом есть вы. Вы дадите мне по уху или купите пирог. Дункан нахмурился. — Я не сказал, что пирог теперь всегда будет. Тем более что он тебе не особо помогает. — Значит, только по уху. — Если заслужишь. Эйрион устало опустил глаза. — Отличное лечение. — Я не лекарь. — Это заметно. Дункан хотел было отчитать за дерзость, но не стал. Эйрион сказал это не дерзко. Скорее тихо, почти без сил, и от этого в словах было куда меньше яда, чем обычно. — Я просто не понимаю принципа, — сказал наконец Эйрион. — Какого принципа? — Что с этим делать. Дункан молчал. Эйрион провёл пальцем по краю тарелки, собирая крошки, но не поднёс их ко рту. — Сейчас вся надежда на то, что мы поедем в монастырь, — сказал он. — Там найдут какой-нибудь способ. Септон скажет правильные слова, даст работу и молитвы. Пост назначит. И всё это можно будет вылечить, как насморк. — Не как насморк. — Но вы говорите об этом так, будто с этим можно что-то сделать. — Я надеюсь, что можно. — А если нельзя? Дункан не ответил сразу. Эйрион поднял на него глаза. — Если это не пройдёт? Если это не насморк? Если с этим придётся жить всегда? Дункан смотрел на него уже внимательнее. — Тогда будем думать. — Но вы же не можете таскать меня с собой всю жизнь, сир Дункан. И как тогда? — тихо спросил Эйрион, — Пока я ваш оруженосец, вы будете смотреть, что у меня в голове варится. Давать по уху. Покупать пирог. Везти в монастырь. А потом? Если это никуда не исчезнет? Если я всё ещё буду таким? — Эйрион. — Нет, правда. Вы же не обязаны. И не должны. Вы могли меня убить, но не убили. Поступили как истинный рыцарь. Проявили милосердие. Но из этого не следует, что теперь вы должны всегда теперь... Дункан медленно выдохнул. Эйрион уже сам понял, куда снова пошёл, но остановиться было трудно. Одна мысль сама цепляла другую. — Вы не должны на себя это взваливать. Всё время быть рядом. Всё время следить за мной. Всё время думать, не сорвусь ли я на кого-нибудь или на самого себя. Милосердие на поле — это одно. А это… Он запнулся. — Это что? Эйрион уронил лицо в ладонь и потёр глаза. — Это слишком много. Дункан молчал. Эйрион сидел так несколько мгновений, согнувшись, с ладонью на глазах. Тарелка с пирогом стояла между ними; варенье блестело тёмно-красным, нелепо яркое и сладкое. — Так, — сказал Дункан наконец. — Тебя опять понесло. Ты своё будущее уже на сколько лет вперёд расписал? На пять? На десять? Я не знаю, что и как будет. И ты не знаешь. Никто не знает. Так что заканчивай с этим. Он сказал это довольно грубо, но совсем не трагично. Основательно сказал, что ли. — Посмотрим, как пойдёт. Доедем до монастыря. Поговорим с теми, кто там есть. Там будет видно. — «Будет видно», — повторил Эйрион глухо. — Да. Будет видно. — Это не ответ. — Другого пока нет. Дункан взял свой кусок пирога, посмотрел на него, потом на Эйриона. — И этот пирог слишком хорош для таких разговоров. Эйрион медленно убрал руку от лица. — Что? — Что слышал. Слишком хороший пирог, чтобы ты сидел над ним, как над собственной могилой. Эйрион поморщился. Дункан снова подвинул к нему тарелку. — Хватит киснуть. Ешь. — Это не решение. — Сейчас решение. Эйрион посмотрел на тарелку. — Есть пирог? — Есть пирог. Потом лечь спать. Завтра Осмунд снова посмотрит твою ногу. Потом будем дальше ждать сапоги и плащ. Эйрион тихо, устало вздохнул. — Вы ужасно утешаете. — Я и не нанимался утешать тебя красиво. Эйрион посмотрел на него. Дункан не отвёл взгляда. — Ешь, — сказал он уже тише. — А если опять пойдёт муть — говори. Не когда до края дойдёт. Сразу. Эйрион помолчал. — И вы купите пирог? Дункан пожал здоровым плечом. — Или дам по уху. Эйрион закрыл глаза и на этот раз действительно тихо рассмеялся. Ненадолго. Слабо. Но всё-таки рассмеялся. — Отличная система, сир Дункан. — Работает лучше, чем сидеть и грызть себя. — Не уверен. — Я уверен. — Вы часто слишком уверены. — А ты слишком много думаешь. Эйрион снова взялся за пирог. Песочное тесто рассыпалось под пальцами. Вишнёвое варенье липло к коже. Он откусил кусочек. Пирог действительно был слишком хорош для таких разговоров. И Дункан, кажется, действительно не знал, что делать дальше. Но он сидел напротив, ел свой кусок, обещал, что «будет видно» и не уходил. Пока этого почему-то хватало, чтобы снова не развалиться на части. *** На следующий день Дункан вернулся раньше, чем Эйрион ожидал. Он услышал шаги ещё на лестнице и сразу поднял голову. Сам он стоял у стола, неловко, на одной ноге, с костылями под мышками. Правую ногу он почти не нагружал, только чуть придерживался носком пола, больше для равновесия, чем для настоящей опоры. Осмунд разрешил так стоять недолго, если не геройствовать, а Дункан уже дважды повторил это слово так, будто оно само по себе могло удержать Эйриона на месте. На столе лежал пояс. Эйрион всё-таки дошил его. Криво, местами слишком туго, в одном месте пришлось распороть и переделать, но дошил. Золото было спрятано внутри, под слоем ткани, и снаружи пояс выглядел совсем обычным: плотным, тяжёлым, чуть грубоватым, но добротным. Если не знать, что искать, можно было ничего и не заметить. Дверь открылась. Дункан вошёл с узлом под мышкой и сразу остановился. — Ты чего стоишь? — Осмунд разрешил. — Недолго. — Я недолго. — Угу. Так все дурни говорят перед тем, как упасть. Эйрион не стал спорить. Только протянул ему пояс. — Я закончил. Дункан положил узел на кровать, подошёл к столу и взял пояс в руки. Повертел. Согнул. Провёл большим пальцем по шву. Потом рассмотрел его ещё раз, внимательнее. Эйрион почувствовал, как напряглись плечи. Дункан молчал слишком долго. — Ну? — не выдержал Эйрион. — Подожди. Дункан поднёс пояс ближе к свету, надавил пальцами там, где внутри лежали монеты. — Неплохо. Эйрион моргнул. — Правда? — Правда. Если не знать, что там что-то есть, не сразу поймёшь. Весит, конечно, многовато, но пояс и должен быть плотный. Он ещё раз осмотрел шов. — Вот тут чуть криво. Эйрион сразу опустил глаза. — Я переделаю. — Не надо. Для дороги сойдёт. Неплохо, говорю. Дункан вернул ему пояс. — Всё. Надевай и не снимай. Эйрион взял пояс осторожно, будто это было не то же самое полотно, которое он весь день мял в руках. — Да, сир Дункан. — А теперь смотри. Дункан развернул узел. Внутри был плащ. Настоящий плащ. Не старый, не чужой, не выменянный у старьёвщика, не затёртый до состояния тряпки. Плотная тёмно-бурая шерсть, хорошая, ровная. Без ярких красок, без вышивки, без чего-то, что могло бы кричать о деньгах, но сделано было крепко и правильно. Такой плащ можно было носить в дороге, укрываться им у костра, заворачиваться в него во время дождя, и после не стыдиться войти в нём в город. Эйрион протянул руку и коснулся края. Ткань была тяжёлая, сухая, с хорошим плетением. — Нравится? — спросил Дункан. Эйрион не сразу ответил. — Да, — сказал он наконец. — Очень. — Хорошо. Тогда потом примерим. — Да, сир Дункан. Дункан посмотрел на него. Эйрион сразу опустил глаза. — Что? — Опять. — Что — опять? — Вот это. — Что именно? — Лицо твоё опять. Эйрион попытался улыбнуться. Привычка сработала быстрее мысли: чуть приподнять уголки губ, придать взгляду лёгкость, показать, что ничего серьёзного не происходит и Дункан принимает обычную задумчивость за что-то большее. — У меня обычное лицо. — Нет. Улыбка исчезла сама. — Сир Дункан… — Я вижу. От этих двух слов Эйрион сразу стушевался. Не резко, просто плечи чуть сжались, пальцы плотнее сжали пояс, взгляд ушёл вниз, к столу. Дункан видел. Не догадался, не заподозрил и не спрашивал наугад. Он это видел. После позавчерашнего это слово приобрело почти пугающий вес. Дункан видел его тогда — раздавленного, захлёбывающегося слезами, вцепившегося в него обеими руками. Видел вчера за пирогом, когда Эйрион снова начинал уходить куда-то внутрь себя. И теперь видел опять, хотя Эйрион не плакал, не задыхался, не говорил ничего страшного. Просто стоял с поясом в руках и думал. Но Дункан всё равно заметил. — Что там? — Ничего такого. — Эйрион. Собственное имя прозвучало без угрозы и без упрёка. Просто как требование не прятаться за первым удобным ответом. — Просто мысли. — Какие мысли? Эйрион слабо пожал плечом. — Обычные. Я не… — он запнулся, подбирая слово. — Я не проваливаюсь. Просто думаю. Это было правдой. Он не падал обратно на то дно, где лежал ещё недавно. В груди не становилось тесно. Воздуха хватало. Ему не хотелось закрыть лицо руками или спрятаться под одеялом. Мысли не рвали его на части — только ходили по кругу, тяжёлые, упрямые, слишком большие для этой комнаты. Дункан вчера сказал разобраться, откуда что взялось, и он честно пытался это сделать. Но пока не особо получалось. Дункан посмотрел на него с усталой внимательностью. Эйрион видел, как Дункан перебирает в уме небогатый запас уже найденных средств. По уху — это когда Эйрион вёл себя дурно. Пирог — когда кис, хотя пирог оказался ненадёжным лекарством для человека, которому всю жизнь каждый день подавали сладкое. Сейчас он вроде бы не делал ничего, что следовало немедленно остановить или исправить. Просто страдал и не сумел это скрыть. Дункан вздохнул. — Эй. Эйрион поднял глаза, но не до конца. Где-то до Дунканова плеча. Выше смотреть почему-то не получалось. Новая туника сидела на Дункане хорошо: плотная тёмная ткань ровно лежала на груди, не висела мешком, не расходилась на плечах, как старая рубаха. Дункан подошёл ближе и положил ему руку на плечо. Просто положил. Эйрион почувствовал её раньше, чем успел понять, что происходит. Ладонь накрыла его плечо почти целиком. Через тонкую рубаху сразу прошли тепло и вес — не давящий, не удерживающий насильно, но вполне настоящий. Дункан стоял так близко, что приходилось чуть запрокинуть голову, чтобы увидеть его лицо. Тяжёлая, тёплая, уверенная ладонь просто лежала поверх его плеча. Потом чуть сжала. — Ну вроде нормально всё, — сказал Дункан. Эйрион замер. Лицо у него изменилось сразу. Что-то внутри дёрнулось слишком живо, слишком открыто, будто Дункан ему не руку на плечо положил, а задел что-то под кожей. Глаза поднялись, наконец, выше, к лицу Дункана, и в них было такое голодное, несчастное удивление, что Дункан сам на миг растерялся. Эйрион примерно понимал, как выглядит, но ничего не мог с этим сделать. Прикосновение было слишком мягким, чтобы от него защищаться, и слишком нужным, чтобы отнестись к нему спокойно. — Что? — спросил Дункан тихо. Эйрион ничего не сказал. Только смотрел. Что он мог ответить? До сих пор чужие руки появлялись только в понятных случаях: чтобы одеть, осмотреть, перевязать, обучить, наказать, обработать рану. Или, в случае Дункана, уже после того, как Эйрион переставал владеть собой и превращался в рыдающее, задыхающееся существо, которое нельзя было оставить в одиночестве. Но сейчас ничего такого ещё не случилось. Он нормально стоял. Ровно говорил и так же ровно дышал. И всё равно Дункан заметил, что что-то не так. Дункан ещё раз сжал его плечо. — Иди сюда. — Я стою. — Вижу, что стоишь. Костыли держи. Он осторожно притянул Эйриона к себе, не резко, не так, чтобы выбить из равновесия. Эйрион сначала напрягся весь, как струна. Потом Дункан обнял его одной рукой за плечи, другой подстраховал у локтя, чтобы тот не поехал вниз на больной ноге. Всё произошло настолько просто, что Эйрион не успел подготовиться. Тело напряглось, готовое сопротивляться раньше, чем разум понял, что сопротивляться незачем. Спина выпрямилась, плечи застыли. Пальцы с силой сжали костыли. Здоровая нога напряглась, принимая весь вес, а раненое бедро глухо отозвалось на перемену положения. А Дункан тем временем оказался слишком близко. Макушка Эйриона прижалась куда-то Дункану под подбородок, а висок и лоб — к ключице. Новая туника была плотнее старой рубахи, немного жёсткой, ещё не разношенной. Шерсть едва ощутимо царапала кожу у виска. Под ней чувствовалось тепло живого тела. Туника была новая. Дункан — всё тот же. Такой же огромный, каким он казался на Эшфордском поле. Только теперь эта огромность не нависала над Эйрионом и не грозила ударом. Она окружала его. Держала так, что больной ноге не приходилось принимать лишний вес, а костыли вдруг стали почти ненужными, хотя Эйрион по-прежнему цеплялся за них. — Вот так. Не падай. Эйрион не упал. Он только перестал дышать на несколько мгновений. Потом повернул голову в бок. Теперь его ухо касалось груди Дункана. Сквозь ткань слышался глухой, ровный стук сердца. Не громкий, но достаточно близкий, чтобы его нельзя было не замечать. Под щекой грудь чуть двигалась с каждым вдохом. Это было настоящее. Не воспоминание о позавчерашнем вечере, собранное из стыда и обрывков ощущений. Эйрион был в сознании. Всё видел. Всё чувствовал. И Дункан обнимал его. Не потому, что Эйрион плакал. Не потому, что его трясло и он не мог дышать. Просто потому, что у него испортилось лицо. Дункан прижал его к себе чуть крепче, потом неловко похлопал по спине. Один раз. Другой. Каждый хлопок отдавался сквозь рёбра и ткань. Рука была тяжёлой, движение — немного неуклюжим, будто Дункан сам ещё не решил, как именно это полагается делать со взрослым человеком. Эйрион всё ещё стоял слишком неподвижно. Костыли были под мышками, больная нога едва касалась пола, а лицо у него стало такое, будто он вот-вот снова куда-то провалится, только теперь не в стыд и ужас, а во что-то совсем другое. Он и сам ещё не знал, куда именно. Внутри не становилось пусто. Наоборот — пустое место, которое ещё минуту назад ныло под рёбрами, вдруг начало заполняться. Не радостью. Радость была бы слишком ясным чувством. Скорее тихим теплом, тяжёлым и непривычным, от которого одновременно хотелось прижаться ближе и немедленно отступить, пока Дункан не понял, насколько Эйриону это нужно. Но Дункан, кажется, уже понял, поэтому и держал его. Не крепко. Не так, будто Эйрион мог упасть в ту же секунду, хотя, наверное, он мог. Просто рука лежала у него на спине, широкая и тяжёлая, и иногда Дункан неловко похлопывал его между лопаток. Эйрион понемногу перестал держать себя так жёстко. Не расслабился полностью — этого он, кажется, вообще не умел. Но плечи опустились на самую малость. Лоб тяжелее лёг на Дунканову грудь. Хватка на костылях ослабла настолько, что перестали болеть пальцы. Он позволил Дункану держать его. Позавчера выбора не было. Он цеплялся за Дункана, потому что уже не мог оставаться один внутри собственного тела. Сейчас выбор был. И Эйрион не отступил назад. Он ещё несколько мгновений держался обеими руками за рукояти костылей. Потом медленно разжал пальцы правой руки. Костыль остался зажат под мышкой и прижат к боку. Дункан всё равно держал его достаточно крепко, чтобы Эйрион не потерял равновесие. Свободная рука поднялась не сразу. Эйрион и сам до конца не понимал, что собирается сделать, пока ладонь не легла Дункану на плечо — не сверху, до настоящего плеча он всё равно не дотягивался, а сбоку, на тугую ткань рукава, там, где под тканью была крепкая мышца. Ладонь Эйриона почти потерялась на Дункановой руке. Он не обхватил его по-настоящему. Не мог бы, стоя на одной ноге между костылями, да и не знал, как это правильно делается. Просто положил руку и чуть сжал пальцами. Но этого хватило. Теперь уже не только Дункан обнимал его. Эйрион тоже, неловко и осторожно, обнимал в ответ — и на этот раз не потому, что падал. Стыд от этого никуда не исчез. Наоборот, поднялся горячее, потому что теперь нельзя было притвориться, будто объятие просто с ним случилось и он только лишь не сумел отстраниться. Он сам ответил. Сам поднял руку. Сам признал, хотя бы этим движением, что хотел остаться так ещё немного. — Похоже, мы нашли ещё что-то, — сказал Дункан. Голос прозвучал прямо над головой. Эйрион не только услышал его, но и ощутил слабую вибрацию в груди, к которой был прижат. Эйрион не сразу понял. — Что? — Кроме пирога и по уху. Эйрион резко покраснел. Жар прошёл от шеи к щекам и ушам так быстро, что скрыть его было невозможно. Особенно сейчас, когда одна щека касалась груди Дункана. — Сир Дункан. — Что? — Не надо. — Надо, если помогает. Вот так просто. Никаких вопросов. Не — прилично ли это? Не — не слишком ли он взрослый, гордый или дурной для того, чтобы его так держали? Помогает — значит, надо. Эйрион отвернулся бы, если бы смог. Но отвернуться было невозможно, поэтому он только опустил глаза куда-то в ткань. Он видел каждую нитку в тёмной шерсти. Там, где ткань натягивалась на груди, плетение расходилось едва заметно. Туника пахла новой тканью, краской, дорогой и самим Дунканом, а ещё холодным воздухом с улицы и лошадьми. Знакомый с дороги запах прятался под новой одеждой. Можно было сделать вид, что он не отходит только из-за ноги. Что Дункан удерживает его. Что костыли стоят неудобно. Но Эйрион знал правду. Отступить не хотелось, потому что в этих объятиях впервые за весь день ему действительно стало нормально. — Помогает? — спросил Дункан. Эйрион закрыл глаза. Стыд поднялся горячо, до самых ушей. Сказать «нет» было бы легко. Почти естественно. Отшутиться, заметить, что Дункан слишком высокого мнения о собственных объятиях, и осторожно отстраниться. Но вчера Дункан велел говорить. И сам Эйрион уже знал, к чему приводит привычка заталкивать всё вот такое поглубже. — Да, — сказал он почти беззвучно. Слово ушло прямо в ткань туники. Дункан коротко кивнул. Эйрион почувствовал это по движению тела, к которому был прижат. — Ну вот. — Это… — Эйрион запнулся. — Это стыдно. Дункан помолчал, потом сказал так, будто сам только что нашёл, куда это положить: — Старик меня часто так держал. Эйрион чуть поднял голову. Чтобы посмотреть на Дункана, пришлось немного отстранить лицо от его груди, но тяжёлая рука всё ещё лежала на спине и не позволяла теплу сразу исчезнуть. — Сир Арлан? — Угу. Дункан смотрел куда-то поверх его плеча, не на него. Его голос стал тише, проще. — Не всё время, конечно. В первые годы чаще, наверно, я же совсем мальцом был. Но и после бывало, когда надо было. Когда что-то не получалось. Или, наоборот, когда получилось, а я стоял как дурак и не знал, куда руки деть. Он мог по плечу хлопнуть. Мог обнять. Сказать, что ничего, завтра выйдет лучше. Или что сегодня вышло как надо, и нечего кривиться, будто украл у кого-то победу. Эйрион снова положил голову на грудь Дункана, и слушал его очень внимательно. Он пытался представить сира Арлана — маленького, сухого, старого — рядом с Дунканом, который уже в юности наверняка был выше большинства взрослых мужчин. Как старик обнимал этого огромного оруженосца, хлопал по плечу, говорил простые вещи. Не ждал, пока Дункан этого попросит. Не требовал объяснить, почему тот ходит мрачный. Видел, что надо. И делал. Получалось, что Дункан сейчас ничего специально для Эйриона не изобретал. Он не обращался с ним как с редким больным существом, для которого приходится придумывать особые способы ухода. Он просто делал то, что сам знал как нормальную обычную заботу. Дункан что-то заметил и хмыкнул. — Что? — Ничего. — Опять ничего? — Просто… — Эйрион запнулся. — Я не думал, что так бывает. — Как так? — Вот так. Между рыцарем и оруженосцем. Дункан посмотрел на него. — А как, по-твоему, бывает? Эйрион хотел ответить, но не смог. Приказы. Наказания. Тренировки. Проверки. Требования. Похвала, если ты заслужил её так твёрдо, чтобы никто не смог возразить. Укор, если ошибся. Слуги помогали одеваться, мастера учили, отец смотрел строго. Братья соревновались, кололи, смеялись, злились. Прикосновения тоже случались. Мастер над оружием поправлял положение руки. Лекарь осматривал ушиб. Отец мог положить ладонь на плечо перед выходом к людям — тяжело, требовательно, напоминая одним движением, чьим сыном Эйрион является и как обязан держаться. Но чтобы вот так... Чтобы старый рыцарь обнял мальчишку, когда у того что-то не получилось, или когда получилось слишком хорошо и от этого тоже стало некуда деть себя, — нет. Эйрион просто не знал, куда это положить. — В Красном Замке так не принято, — сказал он наконец. Дункан пожал плечами и тут же поморщился. — Может. Не знаю, что у вас там принято. — Не это. — Ну, тогда хвала Семерым, что мы сейчас не в Красном Замке. Эта простая фраза почему-то ударила сильнее, чем должна была. Ты не в Красном Замке. Не при дворе. Не под взглядом отца. Не среди братьев, где любое движение сразу становилось слабостью, оружием, поводом для насмешки или для новой злости. Здесь была комната в гостинице, костыли, дошитый пояс, новый плащ на кровати и Дунканова рука на спине. Ты не в Красном Замке. Значит, здесь могло быть то, чего там не было. Здесь он мог стоять, прижавшись к груди межевого рыцаря, и никто не увидит в этом ни поражения, ни повода использовать его слабость против него. Никто не сравнит его с братьями и кузенами. Не скажет, что сын Мейкара оказался мягче, чем должен быть. Не потребует немедленно выпрямиться. — У старика, — сказал Дункан, — если оруженосец совсем мрачный ходил, это обычно значило, что его или покормить надо, или спать уложить, или по плечу хлопнуть. Иногда всё вместе. Эйрион тихо выдохнул. — Это как-то слишком просто. — Простые вещи иногда работают. — А если не работают? — Тогда пробуешь что-то ещё. Эйрион почти улыбнулся. Это действительно было слишком просто. Никакой исповеди и тщательно подобранных слов. Никакой попытки понять до конца устройство его души. Покормить. Уложить спать. По плечу хлопнуть. И почему-то прямо сейчас это работало лучше, чем всё, что Эйрион успел придумать сам. Дункан снова чуть похлопал его по спине. — Всё. Дышишь? Эйрион прислушался к себе. Он дышал и вполне ровно. — Да. — Стоишь? Он проверил здоровую ногу, костыли, тупую тяжесть в больном бедре. Всё было на месте. — Да. — Никто сегодня не умер? Эйрион закрыл глаза. — Насколько мне известно, нет. — Вот. Уже день не самый плохой. — Это очень низкая планка, сир Дункан. — Зато честная. Он, наконец, осторожно отпустил Эйриона, но не отошёл сразу, пока тот не перехватил костыли как следует. Тепло исчезло не сразу. Ещё несколько мгновений Эйрион чувствовал на спине тяжесть руки, которой там уже не было, а на виске — шероховатость ткани туники. Воздух между ними снова стал прохладным, и комната показалась немного больше. Отступление Дункана не ощущалось отвержением, видимо, потому что на этот раз Эйрион точно знал: его отпустили только потому, что он снова мог держать себя сам. — Садись. Эйрион медленно сел на кровать. Бедро отозвалось тупо, но терпимо. Дункан забрал плащ с кровати. — Позже примерим. Сейчас хватит стоять. — Да, сир Дункан. Дункан мягко посмотрел на него. — И говори, если опять муть пойдёт. Эйрион кивнул. Теперь он уже понимал, что именно Дункан предлагает. Не ждать следующей истерики. Не дожидаться, пока Эйрион окончательно потеряет способность говорить и будет только цепляться за него руками. Сказать раньше. Пока он ещё стоит. — И что? Пирог, по уху или это? Дункан хмыкнул. — Посмотрим. Эйрион покраснел снова, но теперь уже не так мучительно. Стыд оставался. Конечно, оставался. Но теперь рядом с ним было воспоминание о плотной шерсти под щекой, ровном стуке чужого сердца и руке, которая удержала его прежде, чем он успел в очередной раз провалиться на дно. — Не думаю, что я это заслуживаю. Эйрион сам не понял, почему он это сказал. Что-то болезненное и злое быстро поднялось в груди и вырвалось наружу будто само собой. Дункан тем временем повесил новый плащ Эйриона рядом со своим старым. — Старик не спрашивал, заслужил я или нет. Эйрион поднял на него глаза. Дункан пожал плечом. — Просто видел, что надо. И делал. Вся жизнь Эйриона до сих пор была устроена вокруг того, что всё хорошее нужно было заслужить. Похвалу — победой. Внимание отца — соответствием его ожиданиям. Место в семье — пользой и силой. А это, по словам Дункана, не нужно было заслуживать. Просто иногда человеку было нужно, чтобы его обняли. И кто-то другой мог просто это увидеть и сделать. — Спасибо, сир Дункан. — Да было бы за что. Это же обычное дело. Дункан сказал это буднично, почти сухо. Обычное дело. Эйрион опустил глаза на пояс, лежавший на столе. Для Дункана, может быть, и обычное. Увидел, что оруженосец снова помрачнел, подошёл, положил руку на плечо, обнял. Не стал ждать, пока тот окончательно развалится, но и не потребовал сначала объяснить всё правильными словами или доказать, что действительно заслуживает утешения. Просто заметил, что нужно, и сделал. Как когда-то делал сир Арлан. Эйрион забрал пояс со стола и провёл пальцем по неровному шву. Значит, теперь его иногда будут обнимать просто потому, что у него испортилось лицо. От одной мысли об этом снова стало стыдно. Но уже не так, как прежде. Эта его часть существовала. Та самая — несчастная, голодная, вечно ожидающая, что её оставят; способная вцепиться в другого человека обеими руками и разлететься на части, если тот отступит. Эйрион увидел её позавчера слишком ясно, чтобы теперь снова делать вид, будто её нет. Заталкивать её куда поглубже было опасно. Он уже знал, чем это заканчивается. Можно сколько угодно приказывать ей замолчать, пинками загонять в темноту, запирать гордостью, злостью и красивыми словами. Но от этого она никуда не исчезнет. Только будет расти в темноте, пока однажды не вырвется наружу и снова не разнесёт его в щепки. Этого допускать было нельзя. С чудовищем Эйрион давно нашёл общий язык. Он знал, чем его кормить: чужим страхом, болью, чужой или своей собственной. Властью. Чувством собственного превосходства. Долгие годы он без особого труда находил для чудовища пищу и даже гордился тем, как хорошо они друг друга понимают. Теперь выяснилось, что второе существо внутри него тоже было голодным. Только ему требовалось другое. Чтобы кто-то остался, заметил, что ему плохо, и положил руку на плечо. Прижал к себе. Сказал, что пока всё нормально и завтра, возможно, станет лучше. Эта пища была унизительна до невозможности. Но, похоже, необходима. И Дункан почему-то готов был её давать. Не дожидаясь слёз, паники и нового падения на дно. Что ж. В таком случае всё было не так уж плохо. Эйрион осторожно провёл ладонью по поясу. Нуждаться в объятиях было, конечно, стыдно и жалко. Но всё-таки не хуже, чем нуждаться в том, чтобы лично переломать кому-нибудь пальцы или повыдирать ногти. С этой своей новой потребностью Эйрион собирался как-нибудь разобраться. Научиться замечать её раньше, чем она начнёт управлять им. Не заталкивать в темноту до следующего срыва, но и не позволять ей требовать всё больше, цепляться за Дункана и превращать каждое его молчание в повод для новой паники. В конце концов, если можно было научиться более-менее держать в узде чудовище, жаждущее чужой боли, то уж с несчастным существом, которому иногда требовалось, чтобы его обняли, он как-нибудь справится. Желания у них были совершенно противоположные. Одно хотело причинять боль. Другое — чтобы его самого пожалели. Но второе хотя бы было куда менее опасно для окружающих. А значит, пусть пока живёт. Главное — вовремя его кормить.