Часть 3

X Когда повозка наконец останавливается у поместья Фаготов, я первым делом понимаю одну простую вещь: Когда-то это место было красивым. Не роскошным в духе столичных дворцов, нет. Но… благородным. Из тех старых поместий, что строились не ради показухи, а ради рода и памяти. Теперь же оно выглядело как человек, который слишком долго пытается стоять после смертельной раны. Левое крыло почти уничтожено. Огромная пробоина от баллисты всё ещё уродует стену, будто удар нанесли вчера, а не годы назад. Камень вокруг почернел и потрескался. Видны следы попыток ремонта — новые балки рядом со сгнившими, недостроенные леса, куски разной кладки. Несколько раз кто-то пытался вернуть дому прежний вид. И несколько раз сдавался. Правое крыло выглядит жилым. Из трубы идёт дым. Окна закрыты ставнями. Здесь хотя бы старались сохранить тепло и порядок. Но больше всего взгляд цепляется за герб над входом. Рыцарь, склоняющий колено перед луной. Точнее… когда-то склоняющий. Потому что каменная плита расколота ровно посередине. Теперь рыцарь и луна разделены трещиной, будто даже сам герб устал притворяться целым. Доктор быстро выходит из повозки и почти сразу скрывается внутри вместе с Гавриэлем. Я остаюсь снаружи, наблюдая, как ветер шевелит высокую сухую траву у старой ограды. Тихо. Слишком тихо для дома, где кто-то умирает. Через несколько минут наружу почти выбегает один из помощников врача. — Инструменты! Быстро! Он начинает рыться в ящиках повозки, нервно перебирая сумки. — Что говорит доктор? — спрашиваю я. Парень на секунду замирает. Потом виновато отводит взгляд. — Простите, миледи… И не отвечает. Но выражение его лица говорит достаточно. Плохо. Очень плохо. Он уходит обратно в дом, а я остаюсь одна посреди двора, снова глядя на расколотый герб. Интересно, это случайность… или они специально его не починили? Дверь снова открывается только спустя довольно долгое время. На этот раз выходит Гавриэль. Я замечаю его ещё до того, как он поднимает взгляд. По походке. По напряжённым плечам. По тому, как сильно он пытается выглядеть спокойным. Плохо держится. Он садится на старую каменную ограду у двора и несколько секунд просто молчит. Я решаю не спрашивать напрямую. — Красивый был герб, — говорю вместо этого. Он сначала даже не понимает, о чём я. Потом смотрит на расколотую плиту. — Да. Тишина. — Что означает? Когда Гавриэль всё-таки начинает говорить о гербе, голос у него становится чуть тише. — Это старая семейная легенда. Про Лунного Волка. Я устраиваюсь удобнее на каменной ограде и молча слушаю. — По легенде когда-то существовали Лунные Волки. Не звери… скорее что-то среднее между духами и обычными волками. Умные. Очень. Жили стаями и редко выходили к людям. Он ненадолго замолкает, глядя куда-то мимо двора. — Один из них отбился от стаи. Неизвестно почему. Некоторые версии говорят — был слишком слабым. Другие — наоборот слишком странным даже для своих. Ветер слегка шевелит высокую траву вокруг разрушенного поместья. — Пока он скитался один, его стая напала на деревню неподалёку. Люди собрали охотников и перебили их всех. Я перевожу взгляд на расколотый герб. — И волк остался один. — Да. Гавриэль усмехается уголком рта. — Последний Лунный Волк. Несколько секунд он молчит, словно вспоминая историю почти наизусть. — Говорят, он пришёл сюда. На этот самый холм. И так долго выл Госпоже Луне о своей боли и одиночестве, что та сжалилась над ним. — И сделала человеком? — Да. Теперь он всё-таки смотрит на меня. — Взамен волк поклялся служить ей. И всем, кого Луна отметит как достойных. Я снова смотрю на герб. Рыцарь на коленях перед луной. — Романтично. — Отец тоже так говорил. — А ты? Гавриэль чуть пожимает плечами. — Я думаю, это история про очень одинокого человека, который пытался придумать себе смысл жить дальше. Это звучит слишком лично, чтобы быть просто размышлением о старой сказке. Кажется, он сам это понимает, потому что почти сразу отводит взгляд. Я некоторое время молчу, рассматривая расколотый герб. Рыцарь отдельно. Луна отдельно. Странно подходящий символ для этого дома. Дверь дома открывается резко. Доктор выходит медленно, снимая окровавленные перчатки, и уже по одному его лицу я понимаю... все всё понимают Гавриэль поднимается с ограды почти мгновенно. — Ну? Врач молчит слишком долго. — Мне жаль. Этого оказывается достаточно, чтобы Гавриэль хватает его за воротник и буквально вжимает в стену так быстро, что помощник испуганно отскочил назад. — Нет. Голос у него хриплый. — Нет, ты врёшь. — Молодой человек...— — До твоего приезда всё было хорошо! Он почти кричит. Я впервые вижу, как у него полностью исчезает этот вечный контроль. Никакого спокойствия. Никакой иронии. Только паника. — Она разговаривала! Ходила! Ты сказал, что поможешь! Доктор болезненно морщится, но не пытается вырваться. — Я сделал всё, что мог. — НЕТ! Ты гребанный некомпетентный выскочка! Гавриэль срывается окончательно. Он отталкивает врача так резко, что тот едва удерживается на ногах, потом проводит рукой по лицу и вдруг сгибается пополам, будто его ударили. Его трясёт. По-настоящему. — Нет… нет… Он пытается вдохнуть и не может. Я вижу, как у него дрожат руки. Как он почти бессмысленно оглядывается вокруг, будто ищет хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. — Послушайте меня, — тихо говорит доктор. — Вам лучше сейчас побыть с матерью. — Заткнись… — Она пока жива. Вы можете— — Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ! Гавриэль резко разворачивается и почти бегом идёт к повозке. — Куда ты?! — не выдерживаю уже я. Он натягивает походную сумку с заметным скрипом просовываю руку под вещмешок — Травы. — Что? — В лесу есть травы. Горький корень, зимняя мята, красный тысячелистник… Он говорит быстро. Слишком быстро. Как человек, цепляющийся за последнюю безумную мысль. — Гавриэль… — Она поправится! Вот увидишь! Он наконец находит свой плащ и срывает его с борта повозки. — Ты не понимаешь! У неё уже бывало хуже, она вообще крепкая... Я хватаю его за руку. — Послушай меня. Он вырывается почти сразу. — НЕТ! Это ты послушай! Я не собираюсь верить этому мяснику после одного разговора! — Ты сейчас не соображаешь, побудь с материю Гавриэль. Прошу тебя. — — Я найду травы и вернусь! Хватит делать из этого прощание ведь это НЕ ОНО! Глаза у него совершенно дикие. И самое страшное — он действительно верит в то, что говорит. Я делаю ещё шаг к нему. — Гавриэль… Но он не слышит. Уже бежит в лес. Лунный волк снова будет выть на луну... Ванесса сочла бы это забавным. Я несколько секунд смотрю ему вслед, потом тяжело выдыхаю. — Потом ты будешь жалеть об этом… — Тонет мой голос в лесной чаще

***

XI Кайлина сидела в своей комнате в замке Веланских и уже почти ненавидела собственный стол. Главной темой помещения был упорядоченный хаос. Особенно стол. Документы лежали поверх документов, печати — поверх старых писем, между перьями затесались остатки позднего ужина, а рядом с кубком вина совершенно спокойно соседствовали трактат по фехтованию, кинжал и длинная тонкая цепь, которую Кайлина использовала то как украшение, то как оружие, то просто как средство раздражённо крутить что-то в руках во время размышлений. Остальная комната выглядела ничуть не лучше : дорогая отделка в пурпурных тонах, тяжёлые шторы, яркие ковры и мебель из тёмного дерева пытались создать впечатление роскоши и статуса, но хозяйка помещения методично уничтожала любой намёк на порядок. В углу валялась куча вещей, происхождение и назначение которых знала, кажется, только она сама: тренировочные клинки, дорожный плащ, порванный портрет Ванессы, старый кнут, несколько книг и одинокий цветок в маленьком горшке. Как ни странно даже живой И даже выглядел счастливее большинства людей в этом замке. А Кайлина мрачно подписала ещё один документ и отбросила перо. Скука. Боги, какая же скука. Единственное, что удерживало её от желания кого-нибудь ударить — мысль о вечерней тренировке у мастера меча. Она уже буквально считала часы. Стук в дверь прозвучал как спасение. — Ну?! — нетерпеливо бросила она. Дверь открылась. В комнату вошёл молодой парень с письмом в руках. Смазливый, аккуратный, слишком хорошо воспитанный. Второй сын какого-то барона. Какого именно — Кайлина никогда не запоминала. Да и зачем? Слишком робкий. Слишком правильный. Слишком старается всем угодить. Таких в замке были десятки. Она почти вырвала письмо у него из рук. Печать заставила её мгновенно выпрямиться. Монументальный камень, разбивающий любые ветра и невзгоды. Символ далёких северных, земель. Внимательный клерк конечно заметил бы, что род что ставил именно такие печать уже давно сам "ушёл в землю". Но внимательные смотрители голубятней не привыкли задавать вопросы. Кайлина сорвала печать так быстро, что чуть не порвала само письмо. Глаза пробежались по строчкам. Пауза. А потом она совершенно не аристократично взвизгнула от радости. Парень вздрогнул так, будто в комнате что-то взорвалось. Кайлина почти сразу взяла себя в руки, кашлянула и снова попыталась выглядеть достойно. Получилось с переменным успехом. Она резко села за стол и начала быстро писать ответ, едва успевая за собственными мыслями. Улыбка всё равно лезла на лицо. Через пару секунд Кайлина снова подняла взгляд на посыльного. Тот всё ещё стоял у двери с идеально прямой спиной. Она игриво поманила его пальцем. — Подойди. Парень послушно приблизился. — Сделай массаж. Ноги от сидения ужасно затекли! Приказ прозвучал так естественно, будто речь шла о подаче нового листа бумаги. И, если честно, Кайлине ведь действительно хотелось поделиться хорошим настроением хоть с кем-то. Баронский отпрыск, кажется, совсем не возражал, а может он просто не сумел ей отказать... Ой да не важно! Он опустился рядом и осторожно взял её ступни в руки. Массаж был… нормальным. Обычным. Руки без крема разминали ступни, примерно на уровне сухих веток Кайлина раздражённо вздохнула и продолжила писать письмо. — Боги, ну почему вам всем так не хватает энтузиазма?.. — пробормотала она себе под нос. — Вы что-то сказали миледи? — Ничего важного.

***

XII Сир Амелиус Аластар Вэндал не считал себя выдающимся мечником. Для этого у дома Аластар были войны. Не считал он себя и великим учёным, хоть и был образован лучше большинства дворян королевства. Для науки существовали люди куда талантливее. Да и о собственной чести он предпочитал не рассуждать слишком громко. Для этого были монахи, поэты и идиоты. Нет. Своим истинным даром Амелиус считал другое. Он был наследником рода Аластар. А значит с детства рос среди власти, интриг и чужих амбиций. Слишком рано понял, что мир принадлежит вовсе не сильнейшим людям. И даже не самым умным. Мир принадлежит тем, кто умеет направлять сильных и умных туда, куда нужно. И в этом Амелиус был действительно талантлив. Почти каждый день он поднимался в башню к своему вечно больному отцу — герцогу Аластару. Наблюдал. Слушал. Учился. Видел, как купцы становятся дворянами, как генералы теряют армии из-за одной фразы при дворе, как правильный брак иногда стоит больше тысячи солдат. Со временем он выстроил вокруг себя собственную систему людей. Одних покупал. Других вдохновлял. Третьих запугивал. Четвёртым позволял думать, будто решения принимают именно они. И почти всегда получал желаемое. Каждый день род Аластар становился сильнее. Богаче. Влиятельнее. Не то, что при его слабаке отце. Это на людях требовалось выказывать уважение. Но сейчас стоя напротив собственного портрета Амелиус по настоящему отдыхал душой. Казалось ещё пара лет усердной работы — и даже королевскому двору пришлось бы признать очевидное: Аластары давно переросли обычное герцогство. Но не сегодня. Сегодня Турнир Семи впервые за долгое время действительно раздражал Амелиуса. Он стоял перед огромной картой южных земель и задумчиво крутил в пальцах серебряную фигуру рыцаря. Пусть для простолюдинов это и было лишь зрелищное побоище, он видел истинную сторону сего мероприятия. Это был театр власти. Тотализатор амбиций для сильных мира сего. И последние годы складывались для рода Аластар неудачно. Четыре турнира подряд. Четыре смены рыцарей-представителей. Смерти и поражения. Неудачные ставки идиота дяди, как жаль, что тот совсем недавно отравился. Разумеется сам Амелиус не мог иметь к этому отношения, ведь был на другом конце королевства, о чём есть свидители и доверенные люди. Разумеется преступник был им пойман, признал свою вину и отправился на казнь. Разумеется в тот день Амелиус стал несколько беднее... Но одни говорят потеря, он же предпочитал слово - инвестиция. Ведь со смертью дяди старшим в роду становился именно он. Так что этот турнир пройдёт идеально. Должен пройти по крайней мере Шестеро претендентов прошли отбор ровно так, как и рассчитывал Амелиус. Проверенные люди. Предсказуемые. Подходящие под общий план турнира. Проблема была в седьмом. Точнее — в отсутствии нужного седьмого. Тот, кого Амелиус готовил как лидера командного этапа, неожиданно провалил отборочный бой. И погиб. Глупо и совершенно не вовремя. А его место занял какой-то неизвестный выскочка. Никто. Третье колено некогда вассалов его рода, а ныне утратившие всякую значимость псы... Без имени. Без связей. Одна из ключевых фигур внезапно исчезла с доски прямо во время партии. А вместо неё появился человек, которого никто не планировал. Подобное могло казаться мелочью. А могло и стать той самой песчинкой, из-за которой ломается весь механизм. Амелиусу не нравилась непредсказуемость. Он ещё раз прошёлся рукой по искуссному портрету. Картина возвышала его на семейном очаге, подчёркивало высокие скулы, роскошные блондинистые волосы до плеч, голубые как океан глаза, осанку и рост... Ну разве может он позволить себе небрежность? — Портрет почти идеален. Вас стоит доработать с мастером по оправе. Это должно быть червонное золото. Тогда и не стыдно будет повесить. Тем не менее вы заслужили премию. Он отстегнул с кошеля заранее заготовленную сумму. А теперь нужно было идти. Всё же его ожидала дама. Может ли Сир Амелиус Аластар Вэндал позволить себе опоздание? Вопрос риторический. Зал для малых приёмов в резиденции Аластаров не уступал в помпезности главному дворцу, но здесь совершенство было возведено в абсолют. Никакой пыли, ни одной неровной складки на тяжёлых бархатных портьерах. Сир Амелиус Аластар Вэндал стоял у высокого окна, рассеянно потирая пальцем край своего бокала. Солнечный свет ложился на его безупречно уложенные блондинистые волосы, заставляя их отливать платиной. Когда двери распахнулись и слуга объявил гостью, Амелиус не обернулся сразу. Он позволил себе паузу — ровно такую, чтобы показать, кто здесь хозяин, но не настолько долгую, чтобы это сочли за грубость. Сама точность. Ванесса Веланская вошла бесшумно. На ней было платье глубокого изумрудного цвета, подчеркивающее идеальную осанку. Амелиус медленно повернулся, сканируя её взглядом опытного ювелира. Хороша. В ней не было той провинциальной торопливости, которой грешили дочерb мелких баронов. Каждое движение выверено, взгляд умный, холодный и... хищный. Она не просто пришла в гости. Она пришла оценивать. Как потенциального союзника в большой игре. И — Амелиус внутренне усмехнулся, скользнув взглядом по линии её шеи — как мужчину. — Леди Ванесса, — Амелиус изящно склонил голову, его голос прозвучал как дорогой бархат. — Ваше присутствие делает этот вечер совершенным. Хотя, признаться, я удивлён. В преддверии Турнира Семи все заняты подсчётом мечей, а не светскими визитами. — Мудрые люди считают не мечи, сир Амелиус. Они считают тех, кто эти мечи держит, — Ванесса присела в безукоризненном реверансе, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. — Дом Кассаров, например, снова прислал толпу наёмников. Эдгар Кассар думает, что если одеть быков в железо, они станут рыцарями. — О, Дом Кассаров… — Амелиус пригубил вино. — Их амбиции всегда были крупнее их ума. А Тарские? Люсьен Тарский так увлёкся торговлей пряностями, что, кажется, забыл, с какой стороны браться за копьё. Земли Де Морне… ну, Рихарт де Морне всегда был фигурой… колеблющейся. Как флюгер на ветру. — Флюгер всегда поворачивается туда, где дует сильный ветер, — тонко подметила Ванесса, сделав шаг ближе. — Главное — стать этим ветром. Мой отец, к слову, всегда тяжело переносил перемену погоды. В его возрасте… здоровье — вещь хрупкая. Столько внезапных недугов. Лошадь может понести на охоте. Или… досадная оплошность лекаря. Старые люди так уязвимы для несчастных случаев. Полагаю вас бы сильно огорчила потеря такого... собеседника Амелиус едва заметно приподнял бровь. Намёк был прозрачным, как горный хрусталь, но оформлен со вкусом. Избавление от престарелого герцога Веланского. Косвенно. Без имён. Просто «несчастный случай». — Разумеется, — согласился Амелиус, и в его глазах блеснул опасный огонёк. — Времена меняются. Старые деревья падают, освобождая место для молодых и сильных побегов. И если бы наши Дома… соединились в общем стремлении к порядку, этот ветер стал бы бурей. — Союз, скреплённый не просто взаимным интересом, а чем-то более… прочным? — Ванесса подошла почти вплотную. От неё пахло дорогими духами, сквозь которые едва уловимо пробивался аромат железа. Амелиус улыбался. Всё шло как по нотам. Он протянул ей руку, безупречно пряча пальцы в ослепительно белой перчатке. А сам дал незаметный пасс рукой заранее подготовленной труппе. Мелодичная соната наполнила зал розовым маревом тончайшей арфы. — Музыка как раз располагает, миледи. Позволите? Ванесса вложила свои пальцы в его ладонь. Они закружились в медленном, плавном вальсе. Шаг, разворот, шорох шёлка по мрамору. Они двигались синхронно, словно репетировали этот танец годами. Но дискуссия не прекращалась ни на миг. — Кстати, о семейных узах, — Ванесса чуть отклонилась назад, позволяя Амелиусу уверенно держать её за талию. — Скорее всего, скоро я останусь не только без отца, но и без сестры. Турнир Семи — такое опасное место для тех, кто не умеет сдерживать эмоции. Я люблю её, но как же.. она порой неосторожна Амелиус на секунду прижал её к себе чуть крепче, продолжая вращение. Его губы расплылись в фальшивой, сочувствующей улыбке, а голос был буквально пропитан ядом: — Какая утрата… Уже скорблю вместе с вами, леди Ванесса. Бедная Кайлина. Столь юная, столь опрометчивая. Столкнуть её претендента с моим… то есть, с Глиуаном де Страта — это был акт истинного милосердия с вашей стороны. Быстрая кончина избавит её от долгих разочарований в жизни. Ванесса тихо, гортанно рассмеялась. Её голова чуть откинулась назад, обнажая шею. Она смотрела на него с явным призывом, её ресницы подрагивали, а губы были полуоткрыты. Амелиус почувствовал, как её ладонь на его плече скользнула чуть выше, к шее. И именно в этот момент он поймал себя на мысли: Она делает то же самое. Она не была увлечена. Она не растаяла от его обаяния. Это не было искренним влечением женщины к идеальному мужчине. Она вела свою игру, соблазняя его, просчитывая каждый вздох, чтобы поймать на крючок, подчинить и сделать послушным орудием. Они оба пытались приручить друг друга через постель и интриги. Амелиус резко остановился прямо посреди такта. Музыка продолжала играть, но они замерли. Его ладонь железной хваткой зафиксировала её талию, а глаза сузились. — К чему весь этот цирк, Ванесса? — спросил он напрямую, сбросив маску приторной вежливости. Ванесса мгновенно изменилась в лице. Маска томной соблазнительницы испарилась, уступив место холодному, расчёливому оскалу. Она не попыталась вырваться. Напротив, её взгляд стал абсолютно трезвым. — Проверяла тебя, — легко призналась она, убирая руку с его плеча. — Хотела узнать, насколько глубоко Сир Амелиус Мудрый видит людей. Разочаровал бы ты меня, если бы купился на обычные женские уловки. — Огорчу тебя, леди Веланская, но моё сердце слишком требовательно к совершенству, чтобы растаять от взгляда из-под ресниц, — Амелиус медленно отпустил её талию и сделал шаг назад, поправляя обшлаг камзола. — Единственные, с кем мы оба предпочитаем спать, — это кинжал под подушкой. — И это делает нас идеальными партнерами, — Ванесса понимающе кивнула. — Спокойной ночи, Амелиус. Увидимся на арене. Она развернулась и направилась к выходу, шурша юбками. Амелиус подошел обратно к окну, провожая взглядом её карету, которая через несколько минут выехала со двора. Он знал, куда она направляется. Веланна держала путь в земли Де Морне. Лорд Рихарт де Морне ждал её этой ночью. Амелиус цинично улыбнулся, глядя на удаляющиеся огни. Он ни на секунду не сомневался, что Веланна попытается провернуть тот же трюк и с Рихартом. Попытается соблазнить старого лиса, пообещать ему золотые горы и задушить в объятиях. Но в одном Амелиус был уверен абсолютно — он полностью владеет ситуацией. Пусть Ванесса плетет свои кружева, пусть Рихарт колеблется, пусть Кассары бряцают железом. В конце концов, всё это не имело значения. Ведь он — наследник Дома Аластар. Его титул, его ум и его безупречный расчет всегда побеждали. Эта партия уже была выиграна в его голове.

***

XIII Бойцовые ямы на окраине города пропахли старым потом, кровью и дешевым маслом для оружия. Здесь не было изящества дворцовых залов — только утоптанная глиняная земля и глухие деревянные стены, принимавшие на себя удары человеческих тел. Гавриэль тренировался уже третий час подряд. Без перерыва. Без жалости к себе. Металл звенел, сливаясь в один бесконечный, оглушающий ритм. Он выматывал себя сознательно, надеясь, что физическая боль заглушит пустоту внутри. Шаг, уворот, глухой блок. Наемники, которых он нанял на последние медяки просто в качестве живых манекенов, уже едва держались на ногах, а Гавриэль всё продолжал нападать. Он отбивал связки ударов, крутил клинок, шел напролом сразу против двоих, а затем и троих противников. Один из наемников подловил его, ударив щитом в плечо. Гавриэль тяжело рухнул в грязь, проехавшись по ней коленом. На секунду ему показалось, что подняться он уже не сможет. Да и зачем? «Поднимайся, Лунный Волк», — пронеслось в голове чужим, мертвым голосом. Он перевернулся, оперся на дрожащий меч и рывком встал, тяжело, со свистом выдыхая воздух через сжатые зубы. Наемники попятились, не желая продолжать. В глазах парня было столько глухой, яростной черноты, что связываться с ним дальше казалось опасным для жизни. — На сегодня хватит, — раздался от входа спокойный, чуть рассеянный голос. — Твоя левая нога запаздывает на полшага при развороте, Гаври. Ты открываешь печень. Очень неаккуратно. Гавриэль резко обернулся, утирая пот со лба окровавленным рукавом. У барьера стоял Алтолий Лайнус. Друг детства, которого Гавриэль не видел уже пару лет. Алтолий ничуть не изменился: невысокий, подтянутый, с вечно задумчивым взглядом человека, который смотрит не на тебя, а куда-то сквозь. Он по-прежнему выделялся своей странной привычкой носить ножны на спине — так, как не делал ни один рыцарь в этих землях. И, разумеется, из его поясной сумки торчал угол пожелтевшего блокнота. Прямо сейчас Алтолий умудрялся левой рукой держать кусок угля, делая какую-то пометку на полях, даже не глядя на страницу. — Алтолий, — Гавриэль опустил меч, его плечи слабо опустились. — Какими судьбами? — Я прошел отборочный этап, — Алтолий спрятал уголь и наконец посмотрел на друга. Спокойно, без лишней радости, будто говорил о покупке капусты. — Выступаю в числе прочих от Дома Веланских. Когда проверял списки седьмого круга, увидел твое имя. Решил зайти. Скоро мы станем соперниками на арене, Гаври. По закону Турнира — врагами. Гавриэль горько, хрипло усмехнулся, втыкая острие меча в землю и опираясь на эфес. — Было время, когда я отговаривал тебя от сомнительных авантюр, Лайнус. Помнишь, как ты хотел уйти с бродячим цирком, чтобы изучить их метательные ножи? — Путь воина состоит из поиска знаний, — философски отозвался Алтолий, даже не улыбнувшись. — Кстати, о знаниях. Твой клинок повело. Лезвие щербатое, гарда люфтит. С таким оружием ты не продержишься и трех минут против нормального доспеха. Пойдем к оружейнику, тут за углом есть неплохой мастер. Гавриэль хотел было привычно огрызнуться, что у него нет денег, но Алтолий уже развернулся и пошагал к выходу. Лайнус просто достал из кошеля тяжелую серебряную монету и крутанул её между пальцев. Это был, пожалуй, единственный человек во всем королевстве, чью помощь Гавриэль мог принять, не чувствуя себя униженным. Слишком много они пережили вместе в оруженосцах. Они вышли на шумную улицу оружейного квартала. На ходу Алтолий открыл блокнот и, черкая углем, монотонно заговорил: — Твоя техника, Гаври... Она пугает. Ты ищешь тотального превосходства с первой секунды. Все эти твои маневры, обманные финты, уловки... Ты невероятно адаптивен, подстраиваешься под любого дурака со щитом. Но у тебя есть две огромные проблемы. Первая — ты совершенно не умеешь защищаться, когда тебя прижимают к стене. Если у тебя забирают инициативу, ты теряешься. — Лучшая защита — это когда враг занят попытками не сдохнуть, — буркнул Гавриэль, поправляя плащ. — Возможно. Но вторая проблема хуже, — Алтолий даже не поднял взгляда от записей. — Из-за твоих безумных, выматывающих тренировок твоя выносливость взлетает до небес, но работает это только в первой половине боя. Ты выкладываешься на все сто процентов сразу. Если противник выдержит твой первый шквал и дотянет до середины поединка — ты труп. Ты просто выдохнешься. На арене Турнира Семи это фатально. Как ты вообще с такой тактикой прошел отборочный этап в общую яму? Там же была форменная бойня. Гавриэль криво ухмыльнулся, вспоминая тот день. — Там была не бойня, Алтолий. Там был парад идиотов. Когда прозвучал рог, большинство воинов закричали, изображая из себя берсерков, и бросились друг на друга, бездумно растрачивая силы. Знаешь, что сделал я? Я просто вырубил двоих ближайших ко мне бедолаг быстрыми ударами эфеса в челюсть, а потом… просто уклонялся. — Уклонялся посреди шестидесяти девяти головорезов? — Алтолий заинтересованно приподнял бровь, его уголь замер на бумаге. — Именно. Я двигался по периметру, заставляя их мешать друг другу. Пока они уставали и резали друг друга ради красивых криков для толпы, я копил силы. Когда пыль наконец улеглась, на ристалище осталось всего пятеро. Включая меня. Они остановились у лавки кузнеца, откуда доносился мерный стук молота. Гавриэль прислонился спиной к деревянному косяку, его взгляд на миг стал хищным. — А дальше началась геометрия. Четверо выживших были измотаны, но всё еще опасны. Я просто умело выбирал углы для шага. Двигался так, чтобы один враг всегда оказывался живым щитом между мной и двумя другими. Они путались в собственных ногах. Ну а с последним… — Гавриэль хмыкнул. — С последним пришлось обойтись бесчестно. Когда он замахнулся для решающего удара, я просто швырнул ему горсть песка прямо под забрало. Законами турнира это не запрещено. Пока он плевался и тер глаза, я приставил клинок к его горлу. Вот и вся магия. Алтолий внимательно выслушал, сделал размашистую отметку в блокноте и захлопнул его. — Умно. Но на основном этапе песок не поможет. Там против нас выставят чудовищ. Наш наниматель, леди Ванесса, приобрела контракт Глиуана де Страта. За нашими спинами чемпион прошлых двух турниров. Он заберет всю ярость первого удара на себя. Гавриэль нахмурился, вспоминая слова Кайлины в лесу. Значит, чудовище действительно на стороне Веланских, но почему Вторая дочь покровительствует ему? — Турнир проводится раз в пять лет, Алтолий, — сухо заметил Гавриэль, протягивая кузнецу свой щербатый меч. — Этот твой чемпион за десять лет успел постареть. Возможно, он уже далеко не так быстр, как раньше. Сталь ржавеет, а люди устают. Алтолий лишь слегка пожал плечами, отдавая кузнецу серебряную монету. — Все возможно, — согласился он, а затем внимательно всмотрелся в осунувшееся, бледное лицо друга. — Как твоя семья, Гаври? Как госпожа Хельга? Ты ведь ради нее ввязался в это? Гавриэль замер. Пальцы на поясе сжались так крепко, что побелели костяшки. В горле встал сухой, колючий ком. Он вспомнил безумный бег по лесу, бесполезные горькие травы в кулаке и леденящую тишину в разоренном доме, когда он вернулся. — Теперь у меня нет семьи, — тихо, почти безжизнечно произнес Гавриэль. Алтолий замолчал. В его глазах не отразилось бурного сочувствия — он вообще плохо умел выражать простые человеческие эмоции, воспринимая мир как цепочку неизбежных событий. Он медленно кивнул, принимая эту весть. — Понятно, — негромко сказал Лайнус.— А потом словно вспомнив как принято себя вести в таких ситуациях добавил — Мне жаль. Он забрал у мастера отремонтированный, заново сбалансированный меч Гавриэля и протянул его другу рукоятью вперед. Затем повернулся, собираясь уходить. На арене у него явно были еще какие-то дела. — Алтолий, — окликнул его Гавриэль, и в его голосе впервые прорезалась глухая, детская боль. — Я ведь… я ведь так и не успел попрощаться с матерью. Прибежал, а она уже всё. Алтолий остановился у самого поворота улицы. Он не обернулся, лишь слегка повернул голову, бросая слова через плечо: — Все люди смертны, Гавриэль. Лист падает, когда приходит осень. Отличается только срок жизни, но финал у всех один. Встретимся на арене. Он вышел, растворившись в толпе, оставив Гавриэля одного. Юноша сжал обновленную рукоять отцовского меча, чувствуя, как холодная сталь привычно ложится в ладонь, пока тяжелые капли пота высыхали на его лице.