Часть 1: рушится все, что ты считала нормой

Гостиная пахнет пыльными шторами и маминым успокоительным. Я сижу на диване, поджав ноги, и тыкаю пальцем в экран телефона, где одноклассники скидывают мемы про зачет по алгебре. — Лена, — говорит мама с той интонацией, от которой внутри всё сжимается. Она стоит в дверях, комкает в пальцах край своей кофты. Рядом отец который молчит и смотрит в пол, и это хуже всего. — У нас к тебе разговор. Сядь нормально. — Я сижу нормально, — отвечаю на автомате, но ноги всё равно распрямляю, потому что голос мамы звучит как то необычайно грозно, а тишина затягивается ровно настолько, чтобы я успела перебрать в голове все возможные варианты: меня исключают? у нас нет денег? кто-то умер? папа уходит? — Мы с папой… нам предложили работу в Германии, — продолжила она, избегая моего взгляда. — Хороший контракт, на два года. С жильём, с хорошей зарплатой. Для нас это шанс выбраться из… всего этого... — Ты знаешь Андрея? — начала мама и тут же запнулась. — Ну… ты его видела очень давно. Отец устало отложил телефон и потёр лицо ладонью. — Когда тебе было пять лет, мы ездили на юбилей одного моего старого друга. Ты ещё всех обсыпала песком из ведёрка. Помнишь? — Эээ..не припоминаю.. — Вот и хорошо, — отец тяжело выдохнул. — В общем...это… очень старый и надёжный друг. Мы с ним вместе служили, потом ещё пару раз пересекались по работе. Человек серьёзный. Мама кивнула, будто подтверждая. — Мы долго думали, к кому тебя отправить. И решили, что у него будет лучше всего. Он живёт один, в нормальной квартире, в другом городе. И он согласился, чтобы ты пожила у него два года. Я смотрела на них, пытаясь понять, это розыгрыш или я просто ослышалась. — То есть вы отдаёте меня жить к совершенно чужому мужику? — голос у меня сел. — Он не чужой, — резко сказал отец. — Я ему доверяю, как себе. Может, даже больше. Других вариантов у нас сейчас нет. — Вы... вы издеваетесь? — Лена, послушай... — Нет, это вы послушайте! — телефон выскальзывает из руки и приземляется на диванную подушку. — Мне шестнадцать лет! У меня школа, друзья, у меня... я вообще не собиралась никуда переезжать! К кому? К человеку, которого я видела в пять лет? Да я его даже не узнаю на улице! — Мы всё объяснили, — мама сжимает пальцы так, что костяшки белеют. — У нас нет выхода... мы не можем тебя оставить одну на два года, а больше не к кому. — Я сбегу! — кричу я, хотя понимаю, что звучит глупо. — Я устрою ему такую жизнь, что он сам меня выгонит через неделю! — Лена, прекрати истерику, — мама встаёт, и от её спокойного тона становится ещё хуже. — Андрей тоже не в восторге. Ему сказали сегодня утром. Он не просил тебя к себе. Но он согласился. И ты поедешь. Я смотрю на них и чувствую, как пол уходит из-под ног. Два года. Два года в чужом городе, в чужом доме, с чужим человеком, которого я не помню и который, судя по всему, меня уже ненавидит. Я хватаю телефон и вылетаю из комнаты, громко хлопнув дверью. Мастерская пахнет металлом, деревом и чем-то сладковатым — может, табаком, а может, старым деревом, прогретым солнцем. Андрей сидит за верстаком, на котором в идеальном порядке разложены инструменты, каких я не знаю и названий. Рукава клетчатой рубашки закатаны до локтя, оголяя предплечья с тёмными волосками и полосой старого шрама — белого, чуть блестящего на свету. Рядом на подоконнике дымится кружка кофе. Вторую он держит в левой руке, делая глоток между ударами молотка по чему-то медному. На верстаке — половина странной конструкции, то ли светильник, то ли часть неизвестного прибора. В углу дребезжит телефон. Андрей не сразу поднимает голову. Молоток замирает в воздухе на секунду — он словно прислушивается к себе, решает, стоит ли отвлекаться. Потом ставит инструмент, вытирает ладони о ветошь, висящую на поясе, и берёт трубку. — Да, — голос низкий, с хрипотцой, будто он только что проснулся, хотя на часах почти одиннадцать. — Слушаю. Якобс, которого он знает лет пятнадцать, говорит быстро и сбивчиво. Андрей молчит, опираясь бедром о верстак, и в какой-то момент его лицо — с резкими скулами и чуть припухшими после бессонной ночи веками — меняется. Левая бровь ползёт вверх. — Погоди. — Голос становится тише, но в нём появляется ледяная вежливость, которую те, кто знает Андрея, боятся больше всего. — Ты хочешь сказать, что я должен взять к себе на два года шестнадцатилетнюю девчонку? Которую видел раз в жизни? Которая наверняка носит эти ваши... — он крутит пальцем у виска, — тиктоки и считает, что мир вертится вокруг неё? Якобс что-то говорит на том конце. Андрей отворачивается к окну, и полосы света ложатся на его спину через жалюзи. Он делает ещё один глоток кофе. Молчит долго. Так долго, что в динамике начинают шевелиться, проверяя, не пропала ли связь. — Слушайте, — наконец выдавливает он, и в голосе прорезается усталость, настоящая, глубинная. — У меня своих забот выше крыши. Заказы горят. В мастерской бардак. И я вообще-то не очень люблю посторонних в доме. Тем более детей. Тем более на два года. Пауза. Якобс, видимо, нажимает на какие-то свои кнопки. Андрей закрывает глаза — на секунду, и в этой секунде видно, как сильно он не хочет того, что сейчас произойдёт. — Реально настолько всё плохо? — спрашивает он, и в его голосе впервые за разговор проскальзывает что-то живое. Может, даже человеческое. — Никого больше? Совсем? Ответ, видимо, не радует. Андрей отставляет кружку, проводит ладонью по лицу — от подбородка до лба, как будто хочет стереть с себя этот разговор. На внутренней стороне запястья виднеется татуировка, наполовину скрытая манжетой: несколько переплетённых линий, похожих то ли на узлы, то ли на кардиограмму. — Ладно, — говорит он глухо. — Хорошо. Но только на два года. Вы поняли? Два. Года. Ровно. Через два года я выставляю её за дверь, даже если она станет моей лучшей подругой. Договорились? Якобс что-то быстро обещает. Андрей сбрасывает звонок, не попрощавшись, и с минуту просто стоит, глядя в стену. Потом медленно поворачивается к верстаку. Берёт молоток. Рассматривает недобитую деталь. — Два года, — повторяет он пустой комнате. — Господи, что я творю. Он думает о том, как через неделю в его дом войдёт шестнадцатилетняя девчонка, которая наверняка ненавидит всё, что он любит. Которая будет звонить маме по ночам и жаловаться на ужасного дальнего родственника. Чемодан застрял в дверях — в прямом и переносном смысле. Я пихаю его коленом, он упирается в косяк, и мне кажется, что это знак. Вселенная говорит: не езди. Оставайся. — Лена, ты не забыла зарядку? Аптечку? — мама маячит за спиной с лицом, которое пытается быть бодрым, но выходит как у хомяка, которому сказали, что зима будет длиной в два года. — Всё забыла. Поеду голой и больной, — бурчу я, пинаю чемодан ещё раз, и он наконец поддаётся. Отец стоит в коридоре, привалившись плечом к стене. Он надел свою «серьёзную» куртку — ту, в которой ходит на переговоры, и это выглядит так, будто он провожает меня на войну. — Вы уверены? — спрашиваю я в сотый раз, хотя знаю ответ. — Реально уверены? Я могла бы пожить у Ярика. Или у Алисы. У неё мать разрешила бы. При упоминании Ярика отец заметно напрягается — желваки заходили ходуном. — Ярику восемнадцать, — отрезает он так, будто восемьдесят. — И живёт он с мамой в однушке. Нет. — А у Алисы? — У Алисы отец пьёт, — мама вздыхает, и в этом вздохе — миллион причин, почему моя жизнь сейчас идёт под откос. — Лена, мы всё обсудили. Андрей — надёжный человек. Он дал слово. — Которого я видела один раз в пять лет! — голос срывается, и я ненавижу это своё писклявое «я-ребёнок-меня-не-слышат». Собираюсь. Выдыхаю. Я дёргаю молнию на рюкзаке, проверяю, на месте ли наушники, и чувствую, как внутри разрастается этот дурацкий ком. Не то чтобы мне было жалко уезжать. Я злюсь. Злюсь на родителей за их решение, на этого Андрея, который согласился, на Ярика, который старше и поэтому теперь «подозрительный» для всех взрослых, хотя мы всего лишь целовались пару раз без языка и смотрели сериалы под одним пледом. Но когда мама обнимает меня в прихожей — слишком крепко, слишком долго, — ком подкатывает к горлу. — Пиши каждый день, — шепчет она. — Ага, — отвечаю я и выскальзываю за дверь, пока не разревелась...