Часть 2: проводы

Вокзал пахнет мятой жвачкой, углём и чужими судьбами. Люди снуют туда-сюда, тащат за собой чемоданы на колёсиках, и эти звуки — цок-цок-цок — въедаются в голову навязчивым ритмом. Ярик ждёт у входа, прислонившись к колонне. В чёрной парке, с капюшоном накинутым на голову, хотя на улице плюс двенадцать. Он так и будет его снимать и надевать каждые пять минут, я знаю. Руки в карманах, ноги скрещены — весь из себя непринуждённый. — Ленка, — он улыбается, когда видит меня, и эта улыбка такая привычная, что на секунду я забываю, куда еду. — Ты чего такая кислая? Решила удрать от меня в другой город? — Не дождешься, — фыркаю я, и он подхватывает мой чемодан, даже не спросив. Родители отстают на несколько шагов — делают вид, что мы не вместе. Отец что-то тихо говорит маме, косясь в сторону Ярика. Я закатываю глаза. Вечно они. — Ты правда поедешь со мной одну остановку? — спрашиваю я, когда мы заходим на перрон. Поезд уже стоит — зелёный, старый, с продавленными сиденьями и запахом ванили от дешёвого освежителя. — Ну да. Билет взял. Час туда, потом на такси обратно, — Ярик пожимает плечами, будто это в порядке вещей. — Не бросать же тебя в этой поездке одну. Мне становится тепло. Наверное, это самое тёплое чувство за сегодня. В вагоне мы занимаем две полки напротив. Родители остались на перроне — мама машет рукой, и у неё дрожит подбородок. Я делаю вид, что не замечаю. Поезд трогается. В окне проплывают дома, деревья, серое небо. — А этот твой... знакомый... Он кто вообще? — Ярик вертит в пальцах зажигалку, хотя не курит. Просто любит что-то крутить. — Понятия не имею, — честно говорю я. — Вроде что-то делает руками. Столяр или кузнец. Мама сказала, у него мастерская в доме. — Круто, — Ярик явно пытается быть поддерживающим, но выходит как-то кисло. — Слушай, если что — пиши. Я приеду и вытащу тебя. Час пролетает незаметно — мы болтаем о ерунде, о его колледже, о моих одноклассниках.. Когда объявляют станцию, мы выходим на крошечный перрончик, залитый холодным утренним солнцем. Ни души вокруг — только ветер треплет редкие кусты вдоль путей. — Ну, — Ярик останавливается, переминается с ноги на ногу. — Давай прощаться, что ли. — Давай... Он обнимает меня и я утыкаюсь носом ему в плечо и чувствую запах его дезодоранта и почему-то жареных семечек. — Ты справишься, — шепчет он мне в макушку. — Ты сильная. И вообще... — он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза, — если этот старый хрыч будет доставать, звони.. — Ему не «старый хрыч», ему, кажется, около тридцати. — Ну тем более, — Ярик кривится. Он наклоняется и целует меня в уголок губ. Я отвечаю но в этото момент где-то сзади раздаётся покашливание. Громкое, отчётливое, с лёгкой хрипотцой, которое не спутаешь с обычным «простите». Мы с Яриком замираем и оборачиваемся. Он стоит в трёх шагах от нас — высокий, шире в плечах, чем я ожидала, и весь какой-то... неправильно правильный. На нём старая кожаная куртка, потёртая на локтях, и тёмная водолазка, облегающая так, что становится понятно: он не ходит в тренажёрный зал, но руки у него явно привыкли к тяжёлой работе. Лицо с чёткими скулами, лёгкой небритостью и глазами, цвет которых я не могу определить с первого взгляда: то ли серые, то ли зелёные, то ли просто отражают небо. Волосы тёмные, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, и один непослушный завиток падает на лоб. Он смотрит на Ярика. Потом переводит взгляд на меня. На губах, которые только что целовались с Яриком. И бровь ползёт вверх с ленивым любопытством. — Андрей, — представляется он голосом, который звучит так, будто он только что проснулся или только что выкурил сигарету — низкий, с хрипотцой, совсем не такой, как у отца или у Ярика. — Буду твоим сопровождающим на ближайшие два года. — Вы... вы откуда? — выдавливаю я. — С перрона, — отвечает он так спокойно, будто это очевидно. — Вышел покурить, увидел знакомое лицо. Ты на отца похожа. Очень. Жаль только, что не в куртке — на нём была зелёная парка в тот раз, на празднике. Ты обсыпала меня песком. — Я... — начинаю я, но он уже поворачивается к Ярику. И тут происходит то, чего я не ожидаю. Андрей протягивает руку — широкую ладонь, с мозолями на пальцах, следами застарелой краски под ногтями — и говорит с такой натянутой, почти оскорбительной вежливостью, что у меня мурашки бегут по позвоночнику: — Спасибо, что проводил. Ценный вклад в безопасность несовершеннолетней. Дальше я сам. Ярик жмёт его руку с вызовом, но я вижу, как он мнется. Парню восемнадцать, он на полголовы ниже, и этот мужик в кожаной куртке смотрит на него сверху вниз с лёгким прищуром, от которого хочется отчитаться за все грехи. — Вы присмотрите за ней, — говорит Ярик, пытаясь звучать твёрдо. — Обязательно, — кивает Андрей, и в этом кивке нет ни капли обещания. А потом он просто берёт мой рюкзак — молча, без спроса — и разворачивается к машине, стоящей у обочины. Старый тёмный универсал, весь в мелких потёртостях, но ухоженный. Открывает заднюю дверь, закидывает туда рюкзак. Я оборачиваюсь к Ярику. Он смотрит на Андрея так, будто пытается просверлить в нём дыру взглядом. Но потом смягчается. — Пиши, — говорит он тихо. — Обязательно. И я иду за этим незнакомцем с непослушным завитком на лбу, чувствуя, как он открывает передо мной пассажирскую дверь, а не заднюю. — Садись спереди, — говорит он, и его голос чуть теплеет, когда он замечает моё замешательство. Я сажусь. Кожаное сиденье холодное. В салоне пахнет кофе, деревом и чем-то ещё — может быть, тем самым табаком, а может быть, просто Андреем. Он заводит двигатель, и мы отъезжаем. Ярик остаётся на перроне — маленькая фигурка в чёрной парке. — Хороший парень, — неожиданно говорит Андрей, сворачивая на трассу. — Немного пафосный, но в его возрасте это лечится. — Вы прочитали его за десять секунд? — Я читал досье, — он усмехается — в первый раз, и от этой усмешки у него в уголке глаза собирается смешная морщинка. — Шучу. Просто вижу насквозь. — А вы хорошо сохранились, — вдруг вырывается у меня, и я тут же хочу провалиться сквозь сиденье. Андрей коротко смеётся будто я сказала что-то по-настоящему смешное. — Спасибо. Похвала от девушки, которая видела меня в последний раз, когда я пытался отскрести песок от ушей — это дорогого стоит. Я краснею. Он это замечает, потому что видит всё, кажется. — Ладно, — произнёс он уже гораздо мягче, и в его голосе появилась едва заметная тёплая хрипотца. — Расслабься. Два года — это много или мало, всё зависит от того, с чем их сравнивать. Если поставить рядом с вечностью, то это всего лишь короткий миг, а если сравнить с зубной болью, которая не проходит, то покажется целой вечностью. Но мы как-нибудь договоримся, я уверен. Я не могла отвести взгляд от его рук, лежащих на руле: длинные сильные пальцы с въевшимися следами краски, широкие мозолистые ладони и ни одного кольца на безымянном пальце. И почему-то именно в этот момент мне вдруг подумалось, что эти два года, возможно, окажутся не такими ужасающими, какими представлялись всего несколько минут назад.