Встреча.

Урок чистописания закончился пятнадцать минут назад, но Эграссель не торопился покидать классную комнату. В отличие от других детей из хороших семей, которые сразу после занятий с гувернёром разбегались по своим делам - фехтование, верховая езда, уроки этикета - но Эграссель любил эти короткие минуты тишины Ему было 12 лет, светлый мальчик. Светлые, чуть длиннее, чем принято у мальчиков его круга, волосы падали на лоб, когда он склонялся над картой или книгой. Гувернёр месье Дюваль часто говорил его матери: "—У вашего сына зелёные глаза не по годам серьёзного человека. Он всё замечает.". Мать тогда только улыбалась: "— Он просто хорошо воспитан. И очень мил.". Сегодня Эграссель действительно заметил то, чего не замечал раньше. Он подошёл к высокому стрельчатому окну, выходящему на южный двор, отсюда, с высоты второго этажа, открывался вид на две части поместья. Справа - аккуратные клумбы, подстриженные кусты и белые скамейки, а слева.. за невысокой, но заметной каменной оградой, - просторный вытоптанный пятачок земли, где под присмотром старой кухарки возились крестьянские ребята. Обычно Эграссель не смотрел туда. Но сегодня что - то привлекло его внимание звонкий, переливчатый смех, не похожий на те вежливые смешки, к которым он привык, он прильнул к стеклу. Там, на жухлой сентябрьской траве, кипела жизнь. Пятеро или шестеро (Эграссель не мог понять) ребятишек в грубых, латаных рубахах и с закатанными штанами гоняли тряпичный мяч, набитый шерстью. Они падали, толкались, визжали, и каждое их движение было живым, неподдельным, а потом Эграссель увидел его... Сначала только мелькнула копна каштановых вихров, а затем яркая, как летнее небо, полоска глаз, когда мальчишка обернулся на бегу, уворачиваясь от соперника. Озорная улыбка разрезала его загорелое лицо. Он был одет так же бедно, как и другие: мешковатая рубаха, подвязанная верёвкой, босые, в цыпках, ноги, но в нём было то, чего Эграссель не видел ни в ком из своих приятелей. Свобода. Этот мальчишка не просто играл, он жил игрой, вот он ловко подставил подножку рыжему веснушчатому мальчику, но тут же, не дав тому упасть, схватил за ворот и расхохотался, вот он, забыв про мяч, начал показывать какую - то штуку - подбросил камешек, поймал его за спиной, потом перекинул через плечо и снова поймал. Дети вокруг ахнули и захлопали. Каштановый поклонился, шутовски раскинув руки, и все засмеялись снова. Эграссель не заметил, как его ладони прижались к холодному стеклу. Как дыхание застыло. Мир за окном грязный, шумный, не воспитанный, казался ему сейчас ярче любого придворного бала. "— Кто ты?" - прошептал он одними губами. Внутри что - то щёлкнуло, словно ключ повернулся в давно запертой двери, Эграссель вдруг остро, до боли, понял, что он никогда не бегал босиком, никогда не кричал во весь голос, никогда не смеялся так, чтобы слёзы выступали на глазах. Каштановый мальчишка, подпрыгнув, поймал мяч на лету, крутанулся на пятке и замер. Его взгляд случайно скользнул вверх, к окну второго этажа. И встретился со взглядом зелёных глаз, застывших за толстым, холодным стеклом. На секунду всё затихло, даже игра, даже ветер. Озорная улыбка на лице незнакомца стала чуть мягче, но не исчезла. Он коротко, по мальчишески, кивнул Эграсселю, не подобострастно, как крестьянин господину, а как равный равному. И, подмигнув, метнулся обратно в кучу малу. — Лололошка, жульничаешь! - донёсся снизу чей - то визгливый крик. Лололошка. Эграссель беззвучно повторил имя, пробуя его на вкус. Оно было смешным, неправильным, неблагородным. И оно ему безумно понравилось. Позади скрипнула дверь и вошла служанка с подносом полдника. — Молодой господин, вы чего у окна? Вас маменька к чаю ждёт. У вас щёчки розовые, не заболели ли? Эграссель медленно отлип от стекла. Сердце колотилось где-то у горла. — Нет. - сказал он тихо, ещё раз взглянув на мелькающую за оградой фигурку с каштановой головой. — Нет, я.. я просто смотрел. С этого вечера у окна, выходящего на южный двор, всегда стало чуть теплее, ведь Эграссель смотрел на этот двор с улыбкой на лице и розовыми щеками.