Палка.

За ужином Эграссель почти не прикасался к фаршированному фазану, он просто ковырял вилкой подливу и смотрел на огонь свечей так, будто там, в пламени, продолжал носиться тот самый каштановый вихрь. — Сынок, ты бледен. - матушка, худая женщина с высокой прической и вечно встревоженными глазами, коснулась его лба тонкими пальцами. — Мистер Дюваль не слишком сурово сегодня? — Нет, матушка, всё хорошо, я просто.. - он запнулся. — Я смотрел сегодня в окно, на двор, где дети крестьян наших. Отец, граф Эдгар, отложил нож. Он был человеком справедливым, но сухим, как хороший, выдержанный пергамент. — На двор? Там же только детвора возится. Какой прок? — Да. Никакой прок, но.. - Эграссель почувствовал, как краснеют кончики ушей. Ему было стыдно, но продолжил —.. один мальчик бегал быстрее всех, с каштановыми волосами. Он очень… — Шустрый? - усмехнулся граф. — Красивый. - выдохнул Эграссель и сам испугался этого слова. — В смысле ловкий, не так выразился. Я никогда не видел, чтобы кто - то так смеялся. Матушка переглянулась с отцом. Граф отпил глоток вина. — Это сын Светланы, которая вяжет на продажу, вдова, мальчишку зовут.. как же его.. — граф наморщил лоб. — Лоло? Нет. Лололошка, дурацкое имя. Ихняя, простонародная крестьянская мода на имена для детей. — Да, он самый отец. - ответил Эграссель. — Шустрее всех в этом дворе. — Хватит о крестьянах за столом. Не хватало что нас сынок и говорил о крестьянах как с равными. - мягко, но твердо сказала матушка. — Ешь, дорогой, не забудь, завтра у тебя верховая езда. Но Эграссель почти не спал той ночью, он ворочался под тяжелым балдахином и представлял, как бегает по траве босиком, не потому, что порвались туфли, а потому, что сам захотел. На следующий день, сразу после уроков, он попросил у гувернера разрешения прогуляться по Нижнему саду. Мистер Дюваль, польщенный его прилежанием, позволил, всего одну минуту. Одну. И этого достаточно чтобы разглядеть каштановую копну среди детворы. Эграссель вышел на дорожку, выложенную мелким белым камнем. Слева тянулась живая изгородь, за которой начиналась запретная территория - тот самый детский двор, но сегодня он подошел почти вплотную к калитке, которая никогда не открывалась. Он хотел просто посмотреть, ещё раз, хоть краем глаза. И тут что-то просвистело в воздухе. Ту-у-ух. Палка - длинная, кривая, с ободранной корой - упала на белую дорожку в двух шагах от его начищенных туфель. Эграссель поднял голову. За изгородью замерло всё. Десяток ребят: кто стоял, кто присел на корточки, кто висел на перекладине самодельных качелей. Их лица мгновенно побелели, как у тех, кто внезапно увидел привидение. Несколько девочек прижали ладони ко ртам. Оттуда донесся тихий, молящий, почти животный стон: — О-о-о.. Всё молчали, даже не говорили, ком в горле застрял, тяжелый. Они не смотрели на палку, они смотрели мимо Эграсселя - туда, где за его спиной, на холме, темнели окна графского кабинета. Они боялись не его, они боялись за него. Мало кто увидет - скандал будет такой.. А потом из общей неподвижности вырвалось движение. Из толпы ребят выбежал он. Всклокоченный, с горящими голубыми глазами, босой, в той самой серой рубахе. Он прибежал и резко остановился у самой изгороди, как вкопанный, словно налетел на невидимое стекло. — Вот.. - Лололошка перевел взгляд с палки на Эграсселя. — Это моя, это я кинул, а она.. я силы не рассчитал.. я не.. Он замолчал. Между ними был разделенный двор. Черт знает кем и когда проведенная черта, которую никто из крестьянских детей не переступал никогда. Они знали это молоком матери: туда - нельзя, а оттуда - не жди добра. За спиной Лололошки кто - то заплакал. Тихо, взахлеб - девочка лет десяти закрыла лицо передником. — Господин.. — прошептал один из мальчишек, обращаясь к Эграсселю и неловко приседая в подобие поклона. — Только графу не говорите. Мы больше не будем, честно слово! Помилуйте, полноте! Беги отсюда Лололошка! Беги! Но Лололошка не бежал. Он стоял напротив Эграсселя: босой, нечесаный, с царапиной на коленке и смотрел прямо в зеленые глаза. Не кланялся, не просил, а только губы сжал в тонкую нитку. — Я не скажу. - сказал Эграссель громко, так, чтобы слышали все. В тишине хрустнул гравий под его собственной ногой, он сделал один шаг к палке, наклонился и поднял её - шершавую, пахнущую лесом и землёй и, зажмурившись от собственной смелости, протянул через изгородь. — Держи. Лололошка. И Лололошка взял палку. Торопливо, даже грубовато - пальцы скользнули по коре, хватанули, выдернули. В его глазах, ещё секунду назад таких дерзких и ясных, плеснул настоящий, неподдельный ужас. Он не сказал "спасибо", не улыбнулся, не кивнул, а просто сорвался с места, как заяц, которого настигает тень ястреба. Голые пятки взметнули серую пыль двора, рубаха раздулась пузырём, и через мгновение он уже исчез за углом сарая, только каштановый хвост мелькнул на повороте и всё. За изгородью воцарилась мёртвая тишина. Ребята стояли как статуи. Девочка, которая плакала, прижала кулачок ко рту, и её всхлипывания стали совсем беззвучными, словно она поняла, что любой звук сейчас может убить. Потом дети разбежались. Не все сразу, сначала гуськом, оглядываясь на окна, потом врассыпную, шмыгая в щели, за дровами, за поленницы, в низкую дверь людской. Эграссель стоял с пустой рукой, протянутой над изгородью. Он чувствовал, как ветер холодит пальцы, с которых ещё не сошла шершавая теплота той палки и странное дело, ему не было обидно. Не было зла. Он понял. — Он боится. - тихо сказал Эграссель в пустоту. — Не меня. А того, что будет, если матушка увидит.. Гувернер позвал его через минуту: — Эграссель! Вы где? Прогулка окончена! Он послушно развернулся и пошёл к дому. Белые камешки хрустели под подошвами, в кармане сюртука лежало пёрышко, которое он нашёл утром на подоконнике - серое, жёсткое, из крыла какой - то дворовой птицы. Эграссель сжал его в кулаке и почему - то улыбнулся. Он запомнил этот миг - как Лололошка стоял напротив, босой, не согнувшийся, но смертельно напуганный, как дрогнули его пальцы, как он всё равно взял. "Озорной.. - подумал Эграссель. — Но не дурак и это делает его.. ещё лучше, что ли". А на дворе крестьян, за сараем, в куче сена, Лололошка сидел, обхватив колени, и мелко дрожал. Палка валялась рядом, а он смотрел на неё и прокручивал в голове всё заново: тот мальчик в чистом сюртучке, протянутая рука, зелёные глаза. — Зачем я побежал? - прошептал Лололошка в сено. — Зачем? Он же мне.. палку отдал и надеюсь никому не расскажет.. о Господи.. Крестьянскому ребёнку нельзя задерживаться по ту сторону черты, даже если тебе улыбается графский сын, даже если он хороший. Это правило, твёрдое и железное правило, которое нужно было соблюдать. Особенно если он хороший, потому что это не защитит. Это сделает только больнее, когда придёт расплата. Лололошка уткнулся носом в колени и замер. Наказание отступило, в этот раз, но страх остался, густой, липкий, как дёготь, Лололошка знал - наказание будет, скоро или в этот день, неизвестно, страх такой, как гроза, которая всегда гремит где - то над горизонтом, даже когда солнце светит.