Часть 3

Он не заметил, как подошла Златочка, самая младшая из всех ребят и очень пугливая. Босые ноги почти не шуршали по соломе. — Лол... - голос у девочки был тихий, срывающийся на плач, но она держалась. Она присела рядом на корточки, осторожно, будто боялась, что он кинется прочь. — Ты как? Как?.. Он поднял голову. Голубые глаза были красными, нет, он не плакал сено кололось и он тёр лицо ладонями, вот и всё. — Нормально, Злата. - голос сел, прозвучал хрипло. — Не тронул меня никто. Видишь? Живой. — Это я вижу, - она опустилась на колени, ведь на корточках не удобно было, светлые волосы выбивались из косынки, и она заправляла их за ухо. — а я испугалась, мы все испугались за тебя Лол. Когда палка перелетел, я думала сейчас прибежит управитель или того хуже - сам граф.. — Не прибежал же. - Лололошка усмехнулся, хотя по телу пробежали муражки. — Потому что тот мальчик не сказал, а вдруг скажет? Мы ж не знаем совсем этого графского.. - Злата кивнула куда - то в сторону главного дома. — Он мог бы, а не сказал. Лололошка замолчал. Взял палку, повертел в руках, положил обратно. — Дурак он, что ли, жаловаться.. ещё бы.. пожаловался.. - буркнул он себе под нос, но голос дрогнул, но Лололошка удержал его. — Ты видел как он смотрел? - спросила вдруг Злата, чуть наклонившись вперед к Лололошке. — Когда ты убегал. Я видела, там стояла и смотрела. Он не злой. Он.. ммм.. странный, скажем так.. — Все они странные эти графские особы. - отрезал Лололошка и чуть пихнул солову пяткой, но встал и отряхнул штаны от соломы. В это время из - за угла сарая показались двое: круглолицый Ванёк и рыжий Костька. За ними топтались ещё несколько ребят человек пять или шесть, все как на подбор: чумазые, лохматые, с перепуганными глазами. — Лолка! - Ванёк подбежал первым и ткнул его кулаком в плечо по - дружески, не больно. — Живой?! А?? — А то ты не видишь. - фыркнул Лололошка. — А графский выходил? - спросил кто - то из совсем младших девчонок. — Ну с тобой говорить? А? — Не выходил. Мы через изгородь и всё. Даже бы не дотронулся до линии бы. — А он.. — Палку отдал. - тихо ответила за Лололошку Злата и держала края косынки. — Сам протянул. Не побрезговал. Представляете? Впервые таких мальчишек вижу. Наступило молчание. Ребята переглядывались и не понимали. В их мире та, другая сторона, была не просто "чужой", не ихней, а чужой - очень опасной, как крапива, которая жжётся, даже если не трогать, а тут какой - то белобрысый мальчик в чистом сюртучке, сын самого графа, наклоняется и подаёт палку. Просто так. — Может он придуривается? - неуверенно предположил Костька. — Чтобы потом, сами знаете что.. — Не знаю. - ответил Лололошка и вздохнул. — Знаю только, что я сбежал как заяц и стыдно мне теперь, — он вдруг замолчал, удивившись собственным словам. — Сам не знаю почему, но стыдно. Злата встала и отряхнула подол. Потом, не говоря ни слова, взяла Лололошку за руку. Ладонь у неё была маленькая, горячая и твёрдая, как у человека, который привык таскать воду из колодца. — Пошли. - сказала она. — Хватит тут сидеть и стыдиться. Вон, в горелки играть будут. Будешь? — С радостью! - ответил Лололошка, уже оживившись и они помчались во двор свой. И бежали по двору с криками и воплями всякими, но живыми и радостными. Солнце било в спины, ветер трепал волосы, и страх, пусть и не ушёл совсем, отступил на шаг. Они гуляли по Верхнему саду, там, где розы росли ровными рядами, а каждая дорожка была посыпана новым гравием. Мистер Дюваль держал зонтик от солнца и размеренно рассказывал о видах горных пород. Эграссель кивал через каждые несколько слов и смотрел прямо перед собой - как и полагается послушному мальчику, но боковым зрением он видел больше, чем хотелось бы мистеру Дювалю. За живой изгородью, в просвете между двумя старыми вязами, был виден кусочек Южного двора. Тот самый, детский. Оттуда доносился гул - неразборчивый, весёлый, совсем другой, чем тишина вокруг. И вдруг среди этого гула - резко, ярко, как вспышка. Кто - то упал, а потом рассмеялся, будто ему не было больно. Звонкий, заливистый, ни капли не смущённый собственным падением. Смех, который не просил прощения и не пытался быть приличным. Он просто был - полный, живой, как глоток родниковой воды в жаркий день. Эграссель остановился как вкопанный. — Дорогой? Чего вы остановились? - мистер Дюваль обернулся, приподняв бровь. — Да, простите. - он заставил ноги двигаться дальше. — Я просто.. засмотрелся на цветы вокруг нас. Он узнал этот смех. Это был он. Тот самый. С каштановыми вихрами и голубыми глазами, которые умели смотреть не мигая. — Вечно ты где - то витаешь во облаках. - вздохнул мистер Дюваль, но беззлобно. — Идёмте, нам ещё нужно проверить, как подрезали тис. Эграссель пошёл за ней, но шаг его стал чуть медленнее, а голова чуть повёрнута вправо - будто он мог видеть сквозь зелёную стену кустов. Смех за изгородью повторился. Теперь дальше, глуше, Лололошка, видимо, вскочил и побежал снова, ничуть не расстроенный ссадиной на коленке. "Как он может так смеяться? - подумал Эграссель. — После того, как час назад дрожал от страха за сараем?" Ответ пришёл не сразу. Может быть, именно потому и может. Потому что если не смеяться: то что остаётся? Только этот страх, который всегда сидит где-то под ложечкой. Ждёт. Эграссель бросил последний взгляд на просвет между вязами — пусто, только пыль ещё не осела. — Мистер Дюваль.. - сказал он вдруг. — А вы верите, что можно завидовать тому, у кого ничего нет? Гувернер посмотрел на него странно, чуть наклонив голову. — У кого ничего нет, дорогой, завидовать нечему. - ответил он осторожно, подбирая слова. — Это не зависть. Это другое. — Какое? — Не знаю. - признался он. — Может быть, тоска или другое чувство, точно не знаю, не испытывал. Они вышли на круглую площадку перед тисовой аллеей, и разговор угас сам собой. Но Эграссель шёл и всё слышал — тот смех. "Как тебя можно бояться? - спросил он мысленно того, Лололошку, озорного и молчаливого при нем парня. — Ты же смеёшься, когда падаешь. Это.. это же самое храброе, что я видел. " А Лололошка в это время бежал по Южному двору, догоняя Ваньку, и даже не знал, что где - то там, по ту сторону невидимой черты, один мальчик в чистом сюртучке слушает его смех.