🤡

Сцена, в которой больной организм — лучшее оружие После шторма Лирен слегла. Не сразу — сначала она героически довела корабль до спокойных вод, раздала указания, наорала на кока за пересоленный суп (суп, кстати, был недосолен — просто Лирен хотелось орать), и только потом рухнула в своей каюте, как подкошенная берёза на лесоповале. Температура подскочила под сорок, ломило кости, горло саднило так, будто туда запустили кошачьих когтей. А в голове поселился маленький барабанщик, который отбивал ритм: «Я же говорила. Я же говорила. Этот идиот и его курс. Семь процентов экономии. СЕМЬ. ПРОЦЕНТОВ.» Элеонор вошла без стука, потому что она была здесь единственным голосом разума и медсестрой в одном флаконе. На подносе у неё громоздились: банки, склянки и какой-то подозрительный зеленый стакан. — Ну что, красавица, — сказала Элеонор, протягивая Лирен мутную жижу, напоминавшую воду из лужи после кислотного дождя. — Вот. Пей. Это от температуры, от кашля, и от желания выйти замуж по расчёту. Всё в одном. Лирен послушно выпила, скривилась и рухнула обратно на койку. На Лирен была тонкая майка, старая, выцветшая, и почти прозрачная. — Ты бы ещё голой легла, — заметила Элеонор, даже не пытаясь скрыть укоризненный взгляд. — Жарко, — буркнула Лирен. — Жарко у тебя в голове, потому что температура. Но лучше оденься, вдруг кто зайдет. — Да кто зайдёт? Все нормальные люди на корабле знают, что… В этот момент дверь открылась, разумеется, без стука. Потому что стучать — это признак уважения, а Ашриэль Карн уважал только свои графики и свою идеально белую кружку. Ашриэль замер. Лирен лежала на кровати — растрёпанная, с пылающими щеками и в этой самой майке, которая не оставляла простора для воображения. Вернее оставляла слишком много простора для воображения. Ашриэль пытался не смотреть на эту чертову майку. Вообще. Даже краем глаза. Даже когда Лирен поправила одеяло и ткань натянулась там, где натягиваться не следовало, — его взгляд оставался кристально чистым. Железная выдержка. Титановая воля. — Я слышал, ты заболела, — сказал Ашриэль, делая шаг в каюту. — Я пришёл… — Пришел посмотреть как я умираю? — перебила Лирен голосом, который должен был звучать язвительно, но получился просто сиплым и жалким. — Твой шторм, твоя победа. Можешь танцевать на моей могиле, но только не здесь, иди на палубу. — Я пришёл помочь, — Ашриэль мастерски игнорировал поток яда. — Тебе нужно что-нибудь? Вода? Лекарства? Вызвать нормального врача? Он кивнул в сторону Элеонор, которая демонстративно закатила глаза и начала точить скальпель об точилку для карандашей. — Мне нужно ведро, — сказала Лирен после паузы, ее глаза опасно блеснули. — Ведро? — переспросил Ашриэль, словно она попросила у него луну с неба или, хуже того, публичное извинение. — Ведро, — подтвердила Лирен. — Я сейчас буду блевать. И, возможно, на тебя. Я не обещаю, что попаду, но обещаю, что постараюсь. Так что принеси, это в твоих интересах. Ашриэль смотрел на неё. На его лице застыло выражение, которое можно было описать вот так: «Я, Ашриэль Карн, ледяной бог, гроза подчинённых, член Магистериума, чьё имя заставляет целые залы замолкать, и я не собираюсь носить какие-то ведра» — Аши, ну пожалуйста… — томно мурлыкнула Лирен. И сделала грустные глаза. Огромные. Влажные. С искренней мольбой человека, который вот-вот… ну, вы поняли. И это «Аши» после двенадцати дней «сеньора Карна», двенадцати дней официальных рапортов, двенадцати дней взглядов, которые могли заморозить даже двигатели корабля, — ударило Ашриэля под дых. Он развернулся и вышел, но через минуту вернулся — с пустыми руками и странным выражением на лице. — Ведра нет, — сказал он. — То есть как это нет? — Лирен приподнялась на локтях. — На корабле полным-полно вёдер. Я сама их считала. Три — в камбузе, семь — в машинном, одно — под раковиной в прачечной, остальные — в трюме. Ашриэль постоял секунду, посмотрел на Лирен, на её майку. Потом посмотрел на Элеонор, которая с каменным лицом записывала что-то в блокнот под названием «Дневник наблюдений за двумя идиотами». — Я найду ведро, — сказал он и вышел. Как только дверь закрылась, Лирен улыбнулась. Улыбка была больная, но абсолютно довольная. Это была улыбка кота, который только что столкнул чашку со стола. Девушка запустила руку под подушку и вытащила здоровенный амбарный ключ, каким, наверное, запирали темницы в Средневековье. — Я заперла все ведра в кладовке. Аши ничего не найдет, — радостно сообщила Лирен. — Ты чудовище, — сказала Элеонор с восхищением и ужасом одновременно. — Он же сейчас весь корабль перевернёт. У него уже глаз дёргается. — Это полезно для его характера, — парировала Лирен. Элеонор покачала головой и налила ещё лекарства. — Пей, — сказала она. — И спи. А я пойду посмотрю, как Ашриэль Карн выпрашивает ведро у повара. Это зрелище, которое нельзя пропустить. Сцена, в которой Ашриэль Карн, обладатель железной выдержки и ледяной бог Магистериума, бегает по кораблю в поисках ведра Ашриэль искал ведро двадцать семь минут. Двадцать семь минут унижений, расспросов, обыска кладовок и выслушивания комментариев от команды, которая уже знала, что капитан Аверрис спрятала вёдра специально, чтобы позлить «этого пижона». Ашриэль заглянул во все щели машинном отделении и вылез оттуда, грязный как черт из Разлома. Он заглянул в прачечную (там было корыто, но это не ведро), проверил все каюты, куда его пускали (механик пустил с молитвой, повар — с истерикой, юнга — с условием, что сеньор Карн даст автограф). Наконец Ашриэль спустился в камбуз. Там сидел Сайлен — невозмутимый, как удав перед обедом. Он раскладывал специи по крошечным баночкам и любовно подписывал каждую: «Паприка (не воровать)», «Кориандр (я знаю, кто ты)», «Куркума (серьёзно, не воровать)». — Ведро? — переспросил Сайлен. — А, так все ведра в трюме. Ключ на вахте. Спрашивали? Да? Ну, тогда ничем не могу помочь. Вот, возьмите кастрюлю. — Мне нужно ведро, — процедил Ашриэль сквозь зубы. — Кастрюля, — настаивал Сайлен. — У неё ручки удобные. Нержавейка. — Я не дам ей блевать в кастрюлю, из которой ест команда! — А вы постелите туда пакет, — пожал плечами Сайлен. — Гениально, правда? Я иногда сам себя пугаю своей мудростью. Пауза. Тишина. Ашриэль смотрел на Сайлена так, будто тот только что предложил ему съесть собственный ботинок. Потом Сайлен щёлкнул пальцами, вспоминая что-то важное. — Ах, да. Ведро есть в каюте у Селесты. Но, сеньор Карн, прежде чем вы туда пойдёте… приготовьтесь к тому, что вы увидите. И не говорите, что я вас не предупреждал. Сцена, в которой Ашриэль находит ведро и кое-что ещё Ашриэль подошёл к каюте Селесты. Постучал. — Войдите, — пропела Селеста голосом, обещавшим либо приятную беседу, либо конец света. Дверь распахнулась. Селеста сидела в кресле, закинув ногу на ногу. В её длинном мундштуке дымилось… что-то. Что-то, что пахло так, будто в каюте жарили носки на сковороде, потом залили их дёгтем, подожгли, а сверху присыпали пеплом из старой пепельницы. — О, сеньор Карн, — протянула медиум, выпуская ароматное облако, от которого у Ашриэля заслезились глаза. — Я предчувствовала, что вы придете. Моя интуиция — штука точная, как ваш любимый хронометр, только полезнее. — Что это за дрянь? — спросил Ашриэль, кивая на мундштук и стараясь не дышать. — Ах, это, — Селеста мечтательно закатила глаза и выпустила очередное облако. — Это моя последняя радость, сеньор Карн. Помните, вы лично, собственноручно, с выражением праведного гнева на лице, достойным инквизитора, конфисковали все мои травы. Все. До последней щепотки. И теперь я курю сушёную картофельную стружку, смешанную с мятой из чайных пакетиков. А вы курите? Угощу. Только учтите: после этого вы почувствуете себя так, будто вас переехал грузовик с картошкой. — Я не курю, — отрезал Ашриэль. Он заглянул в каюту дальше — и замер. За спиной Селесты стояли несколько подозрительных ящиков. Тяжёлых, дорогих и с гербом. Гербом, который он узнал бы из тысячи — золотая виноградная лоза, обвивающая кинжал. — А это что? — спросил Ашриэль. Голос его стал вдруг очень спокойным и очень тихим. Таким спокойным, что мурашки могли бы пробежать даже у статуи. — А это, сеньор Карн, — Селеста сделала театральную паузу, — контрабандное вино. «Эликсир Забытого Солнца» из Старого Света. Урожай позапрошлого века. Бутылка стоит целое состояние. Примерно как ваш годовой паёк в Магистериуме, если вы будете питаться одной водой, хлебом и чувством собственного превосходства. — Контрабандное, — повторил Ашриэль. — Вино. На моём корабле. — На корабле капитана Аверрис, — поправила Селеста сладким, как мёд, голосом. — Ваш корабль, сеньор Карн, остался в доке. Вместе с вашим запасом идеально отглаженных рубашек и вашим неподдельным, как этот дым, высокомерием. — Капитан Аверрис знает о контрабанде? — спросил Ашриэль. В его голосе прорезалась хрупкая надежда. Надежда, что где-то в этой вселенной ещё есть справедливость и что Лирен хотя бы не участвует в незаконной торговле. — О, непременно, — Селеста выпустила очередной клуб дыма, от которого Ашриэль не просто прослезился — он почти начал видеть прошлые жизни. — Это капитан Аверрис приказала спрятать ящики у меня. Сказала, что в моей каюте они будут в полной безопасности, потому что вы, сеньор Карн — слишком гордый и слишком напыщенный, чтобы шарить по чужим вещам. Ашриэль стоял и смотрел на ящики. В его голове рушились империи. Он, Ашриэль Карн, который годами боролся с контрабандой, который подписал не один десяток приказов о конфискации и арестах, который построил карьеру на борьбе с незаконным оборотом — теперь стоял в двух метрах от ящиков с нелегальным вином. Он прошептал одними губами: — Твою мать… — Ведро, — наконец выдавил он вслух, возвращая себе остатки достоинства. Остатков этих было примерно на чайную ложку. — Сайлен сказал, у тебя есть. Селеста улыбнулась. Тонко. По-змеиному. — У меня есть, — сказала она. — Вон там, в углу. В углу каюты, на столике действительно стояло ведро, обычное, потрёпанное, жестяное. Но внутри этого ведра, утопая в колотом льду, гордо восседала бутылка. Та самая. «Эликсир Забытого Солнца». Чёрное стекло, золотая этикетка с тиснением, сургучная печать, которая не оставляла сомнений — это не просто вино. Это произведение искусства и это повод для смертной казни. — Возьмите его вместе с вином, — проговорила Селеста, растягивая слова, как карамель. — И идите к капитану Аверрис. Вы же не откажете больной женщине в последней радости? Тем более той женщине, которую вы сами уложили в постель. В смысле — в болезнь. Ашриэль смотрел на бутылку. На лёд. На своё отражение в тёмном стекле — растерянное, грязное, с дёргающимся глазом, в рубашке, которую уже не спасти. Он закрыл глаза. Открыл. В каюте по-прежнему воняло картофельной кожурой, мятой и низвержением всех его принципов. — Где ещё одно ведро? — спросил он голосом, который когда-то называли «ледяным», а теперь можно было назвать«обречённым». — В кладовке, — ответила Селеста, выпустив последнее облако дыма в потолок. — Ключ у капитана, но она спит. Вы же не станете будить больную женщину? Или станете? О, вы станете, я знаю. Вы же тот самый человек, который запер её в клетке «в интересах миссии», а теперь носится по кораблю как угорелый пёс, лишь бы капитан Аверрис не блевала на пол. Романтика, сеньор Карн. Чистая, незамутнённая романтика. Ашриэль вытряхнул бесценную бутылку и лёд (бутылка жалобно звякнула об пол). Взял ведро, развернулся и вышел, не сказав ни слова. Потому что если бы он задержался ещё на секунду — либо застрелился бы, либо застрелил кого-то, в первую очередь — себя. Или, на худой конец, закурил бы картофельную стружку. А это было бы уже полное дно. Сцена, в которой Ашриэль пытается не думать (и конечно, не получается) Ашриэль вошёл в каюту капитана. Лирен спала. Она лежала на боку, подтянув колени к груди, свернувшись калачиком — как обиженный ребёнок, которому не купили мороженое. В руке был зажат ключ. Одеяло снова сползло на пол, майка задралась до талии, открывая полоску разгоряченной кожи. Волосы разметались по подушке. Лицо было бледным, но без того лихорадочного румянца. Температура, кажется, пошла на спад. Ашриэль сел на край её койки. Ведро поставил на колени — девать его было некуда, а ставить на пол почему-то казалось неправильным. Недостаточно торжественным для предмета, за которым он так долго охотился. Лирен была невозможна, особенно во сне. Во сне она была беззащитной — и от этого ещё более бесячей. И в кулаке у неё почему-то был зажат дурацкий амбарный ключ. Ашриэль смотрел на ключ, потом на лицо Лирен, потом на свою грязную рубашку. И думал. Он думал о том, как было раньше. Раньше его боялись, трепетали, шептались за спиной, но в глаза смотрели с восхищением, граничащим с религиозным экстазом. Его имя заставляло замолкать целые залы. Достаточно было тихого шёпота: «Карн идёт», чтобы коридоры опустели быстрее, чем если бы там объявили об эпидемии чумы. Люди видели в нём не просто начальника — они видели в нём небожителя, и закон, и смертельное оружие в идеальной оболочке. А потом появилась Лирен, которая смотрела на него как на обычного мудака. Ашриэль устал. Устал за этот день. За последние две недели. Устал от ведра, которое стояло у него на коленях, пахло льдом и издевательством. Он закрыл глаза. Всего на минутку. Сцена, в которой вердикт вынесен, и он не подлежит обжалованию Элеонор зашла без стука. Потому что если капитан заболела, она имеет право проверять её состояние в любое время суток. И потому что у неё было плохое предчувствие. В каюте царил полумрак. Ночник горел тускло, отбрасывая мягкие тени на стены. На койке спала Лирен — тихо, ровно, без того тяжёлого, надрывного дыхания, которое было несколько часов назад. Элеонор облегчённо выдохнула. А потом перевела взгляд дальше. И замерла. Ашриэль сидел, откинувшись на спинку стула, который зачем-то притащил к койке. Стул был явно не предназначен для сна — низкий, неудобный, с торчащей пружиной. Но Ашриэлю, судя по всему, было всё равно. Он спал. На коленях у него было ведро. Железное, мокрое, с вмятинами и, возможно, с частицей его уничтоженной гордости. Элеонор смотрела на эту картину целую минуту. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела. В её голове проносились мысли: «Я слишком стара для этого дерьма», «Мне не платят за психотерапию идиотов». Потом она аккуратно наклонилась, чтобы не разбудить. Заглянула в ведро. Пусто. — То есть ты бегал по всему кораблю как пёс, искал это чёртово ведро полчаса, перевернул всё, что можно, вытряхнул из него контрабандное вино, а потом принёс его ей — и она даже не блевала? — прошептала Элеонор. Ашриэль не ответил. Только нахмурился во сне, и прижал ведро к себе. Как плюшевого мишку. Как самую дорогую вещь в своей жизни. — Грёбаные извращенцы, — сказала Элеонор. И пошла к себе — пить чай, возможно, с ромом. Потому что завтра предстоял тяжёлый день. Очень тяжёлый день. Для всех.