Глава 48

Комната была затоплена монотонным, гипнотизирующим жужжанием тату-машинки, которое в звенящей тишине закрытого кабинета казалось единственным осязаемым звуком. Я лежала на животе, полностью расслабившись и уткнувшись лицом в прохладную кушетку. Папа сосредоточенно склонился надо мной, бережно придерживая край простыни. Его широкие, мозолистые пальцы сейчас с точностью удерживали вибрирующий инструмент. Тонкая игла, двигаясь ровно и плавно, миллиметр за миллиметром вырисовывала вдоль моего позвоночника изящные буквы. — Больно? — глухо, сорванным от долгого молчания басом спросил он, на секунду прервав мерный треск машинки и аккуратно промокнув кожу салфеткой. — Нет, — тихо пробубнила я в подушку, даже не пытаясь пошевелиться. Хотя лёгкое, въедливое жжение, напоминающее прикосновение лезвия, уже подкрадывалось к самым нервным окончаниям, этот физический дискомфорт казался не таким уж и страшным. — Устала? — вновь глухо спросил он, заставил меня едва заметно повести плечами. Я беззвучно улыбнулась, по-прежнему оставаясь неподвижной и не вытыкая лица из мягкой подушки. Мои пальцы лениво скользнули по краю простыни, пока тонкая игла продолжала методично вгрызаться в кожу. — Пап, я просто лежу, — глухо пробубнила я в кушетку, чувствуя, как очередная волна горячего жжения расползается по спине. Папа хмыкнул, но инструмента не отстранил. Его ладонь, надёжно фиксировавшая мою лопатку, оставалась тёплой скалой, полностью блокирующей любые мои случайные движения. Он аккуратно стёр излишки чернил мягкой салфеткой. Когда папа наконец выключил тату-машинку, комната оглушительно погрузилась в звенящую тишину. Медленно, превозмогая сковавшее мышцы оцепенение, я приподнялась на локтях и села на край кушетки, инстинктивно прижав белоснежную простыню к груди. Кожа на спине горела ровным, пульсирующим жаром, отзываясь на каждый глоток прохладного воздуха. Я повернулась вполоборота, уводя растрёпанные волосы и посмотрела через плечо на массивное ростовое зеркало. Вдоль позвоночника, чётко по вертикали, тянулись свежие, подёрнутые багровой дымкой буквы, складывающиеся в резкое, графичное слово: Las Vegas. Строгий, неприметный шрифт, лишённый какого-либо глянцевого изящества, выглядел осязаемым штампом, выжженным на моём теле. Папа аккуратно отставил инструмент на металлический столик, где со звоном соприкоснулись стеклянные флаконы с чернилами, и снял латексные перчатки. Он подошёл ближе, держа в руках рулон прозрачной плёнки. Морщинка между его густыми бровями окончательно разгладилась, уступая место скупой, но по-настоящему тёплой отцовской улыбке. Он осторожно разгладил защитное покрытие по моей пылающей коже. — Мне нравится. Не бык Савио, конечно, но красиво, — хихикнула я, осторожно расправляя плечи и пытаясь удержать сползающую простыню. Папа лишь молча покачал головой. Он аккуратно бросил использованные салфетки в контейнер и выключил лампу направленного света, возвращая кабинет в мягкий предпраздничный полумрак. Шутливое упоминание татуировки Савио мгновенно смыло остатки въедливого жжения в районе позвоночника. Папа подошёл ближе, держа в руках мою свободную футболку, и бережно помогая мне надеть её. Его ладонь на секунду задержалась на моём затылке, ласково взъерошив волосы, словно этот жест заменял ему тысячи несказанных слов. — Идём, — негромко, но весомо произнёс он, убирая тату-машинку в лакированный деревянный ящик стола. — Твоя мать уже трижды отправляла Джулио проверить, не заснули ли мы тут. За огромным столом, залитым мягким, торжественным светом рождественских гирлянд, творился настоящий, оглушительный хаос. Здесь, в самом сердце особняка Фальконе, собрались абсолютно все: дядя Римо с Серафиной, Невио с Авророй, мои невозмутимые братья, Джемма с Савио и девчонками, чьи синие и розовые пряди то и дело мелькали среди гостей. Рядом с папой суетилась мама, проверяя, всем ли хватило лазаньи и курицы. Даже Адамо и Динара, приехали вместе со своим сыном, и, разумеется, Скудери — куда же без них. В разгар этого весёлого шума Батиста ловко залез ко мне на колени. Я мгновенно разомкнула руки, крепко и бережно обнимая племянника, и с сокрушительной нежностью поцеловала его в пухлую, пахнущую детством щёчку. Мальчик с восторженным писком уткнулся мне в плечо, заставляя меня окончательно растаять посреди этого семейного водоворота. Я обвела взглядом это шумное, сумасшедшее пиршество, чувствуя, как под тканью футболки приятно и въедливо покалывает свежая, защищённая плёнкой татуировка. Боже, я до безумия обожаю свою семью. Что бы ни произошло дальше, как бы ни сложилась моя изломанная жизнь и какие бы штормы ни готовила мне судьба, часть моего сердца навсегда останется здесь, в Вегасе. — Селия! Тебе тут посылка, — неожиданно раздался звонкий, голос Джулио, который стремительно ворвался в столовую, удерживая в руках увесистую картонную коробку. Этот внезапный возглас мгновенно разрезал праздничный хаос, заставив умолкнуть даже дядю Савио, со звоном опустившего бокал на стол. Вся комната замерла в ошеломлённом безмолвии, и десятки пар проницательных глаз — от леденящего взора Невио до строгого взгляда папы — синхронно скрестились на вошедшем кузене. — Мне? — искренне удивилась я, чувствуя, как внутри тугой струной натянулось наэлектризованное любопытство. Я тут же подалась вперёд, не выпуская из рук притихшего на моих коленях Батисту, и требовательно потянулась к Джулио. Племянник удивлённо округлил глаза, смешно переведя взгляд на коробку, пока кузен быстрыми шагами огибал барную стойку, чтобы передать мне посылку. Доставка неизвестного груза прямо в канун Рождества, в охраняемое до зубов поместье Фальконе, казалась чем-то из ряда вон выходящим. — Да, тебе. Курьер доставил к дому. — Джулио аккуратно опустил увесистый куб на свободный край стола, смахнув пару праздничных салфеток. Коробка была обёрнута в плотную крафтовую бумагу без каких-либо ярких рождественских лент или глянцевых бантов, что мгновенно лишало её вида обычного праздничного сувенира. Я осторожно ссадила Батисту с колен на соседний стул, и малыш тут же утянул из моей тарелки дольку томата, полностью переключив внимание на еду. Свободной ладонью я коснулась шершавой поверхности упаковки. Вся столовая погрузилась в тугую, звенящую тишину. Шумный хаос испарился в одну секунду. Папа медленно отставил бокал и его проницательный взгляд намертво приковался к посылке, сканируя её на предмет теневой угрозы. Чуть дальше по столу Римо лениво откинулся на спинку стула, но его глаза сузились, фиксируя каждое моё мимолётное движение. Сорвав остатки плотной крафтовой бумаги, я открыла картонные створки и обнаружила внутри матовый деревянный ящичек. Он был небольшим, выполненным в точности в таком же строгом и безупречном стиле, как и тот кейс, в котором Роуэн когда-то преподнёс мне колье. Внутри оказалась роскошная чёрная бархатная обивка, на которой, ловя грани неоновых рождественских гирлянд, ослепительно вспыхнул браслет. Тонкие, идеально переплетённые звенья из белого золота удерживали крупные, чистейшей воды бриллианты, которые буквально выжигали глаза своим безумным блеском. Блять… Роуэн может когда-нибудь перестать дарить такие сумасшедшие, кричащие о своём происхождении подарки?! Внутри так же обнаружилась небольшая карточка из плотной тисненой бумаги. На ней не было ни единого штемпеля, ни подписи, ни имени, способного выдать автора этой безумной посылки. Лишь две короткие строки, выведенные безупречным, размашистым и до боли знакомым почерком: «С Рождеством». Я осторожно подцепила пальцами записку. В столовой по-прежнему царила мертвая, звенящая тишина. Савио так и не прикоснулся к своему бокалу с бурбоном, а кузины Кэти и Луна, минуту назад хваставшиеся своими синими и розовыми прядями, замерли, ловя каждое мое движение. Вся моя семейка ждала объяснений. Я медленно подняла голову, заставляя себя нацепить безупречную улыбку и встретилась взглядом с леденящим, сканирующим взором папы, который уже наклонялся вперед, чтобы лично изучить бархатную обивку кейса. — Наверное, от какого-то модного дома, — я беззаботно улыбнулась, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно, хотя внутри всё леденело от чёткого, панического осознания: я в полной заднице. Эта спасительная, шитая белыми нитками ложь для таблоидов была моей последней соломинкой посреди замершей столовой. Я небрежно бросила анонимную карточку обратно на чёрную бархатную обивку кейса. Папа, медленно наклонился вперёд, и его проницательный, леденящий взгляд намертво приковался к безумному подарку. На его лице снова пролегла та самая глубокая морщинка теневого стратега, которая обычно не предвещала врагам ничего хорошего. — Обычно всё приходило на адрес студии, — негромко заметил папа, и его низкий, рокочущий бас прозвучал в замершей столовой как первый, предупреждающий выстрел. Папа слишком хорошо знал всю изнанку шоу-бизнеса, чтобы поверить, что европейский модный дом станет отправлять спецкурьера с бриллиантами чистейшей воды прямо на КПП закрытого, охраняемого до зубов мафиозного поместья в канун сочельника. — Наверное, менеджеры перепутали что-то, — стараясь удержать на лице безупречную, легальную улыбку поп-дивы, быстро соврала я, хотя внутри всё окончательно леденело. — Они знали, что я лечу в Неваду на праздники, вот и перестраховались, чтобы подарок успел до полуночи. — Нино, прекрати допросы. Просто подарок. Откуда мы знаем, сколько у нашей девочки преданных фанатов, готовых бросить к её ногам весь мир? — мягко, но со стальной непреклонностью вступилась за меня мама. Она ласково накрыла ладонью тяжёлую руку отца, заставив его замереть. Её тёплый взгляд, устремлённый на меня, подсказал: она всё поняла, но прямо сейчас закрывала меня собой от лишних допросов. Мама перевела взгляд на матово-чёрную шкатулку, в которой на чёрном бархате ослепительно сверкали бриллианты Роуэна, и ровным тоном добавила: — Иди отнеси коробку в свою комнату, а после спускайся за стол. Лазанья стынет. Я едва заметно выдохнула, чувствуя, как удушающий свинцовый обруч, стягивавший мою грудную клетку последние несколько минут, наконец-то ослаб. Свежая татуировка вдоль позвоночника отозвалась коротким, затихающим импульсом горячего жжения. Не дав папе кому-либо ещё вставить ни единого слова, я стремительно подхватила драгоценный кейс со стола, прижала его к груди и быстро поднялась со стула. Я резко развернулась на пятках и быстрыми, бесшумными шагами поспешила прочь из столовой в сторону коридора, унося свой секрет на второй этаж. Войдя в спальню, я плотно прикрыла за собой тяжелую створку двери и с глухим стуком опустила кейс на туалетный столик. Лакированное дерево глухо отозвалось на вес бриллиантового браслета. Пальцы слегка подрагивали от адреналина, когда я торопливо вытаскивала телефон из кармана. Быстро, почти не глядя на экран, набрала наизусть номер Роуэна. Тягучие гудки, пробивавшиеся сквозь океан, казались бесконечными. Он ответил только после пятого. — Ты сошел с ума… — сорванным, едва различимым шепотом выдохнула я в динамик, сильнее прижимая трубку к уху и прислоняясь спиной к стене комнаты. Свежая татуировка на позвоночнике отозвалась мимолетным, горячим жжением. В ответ из трубки донесся далёкий, хриплый и такой знакомый мужской смех, который мгновенно растопил весь мой мандраж. — С Рождеством, моя королева. — глухо и бархатно пророкотал его низкий бас. — И тебя… — я бессознательно улыбнулась, чувствуя, как удушающий мафиозный панцирь осыпается пеплом у моих ног. — Дети получили подарки? — Да. Генри сейчас бегает по дому с этой машинкой и едва ли не сносит всё подряд на своем пути, а Ливви вовсю тестирует новую косметику, — в его голосе проскользнули мягкие родительские нотки. Я прикрыла глаза, слушая этот далекий лондонский шум их дома. Эту праздничную посылку для них я оформила еще вчера, тайно выкроив час, чтобы внимательно изучить каталог одного из самых популярных детских магазинов Лондона. Я выбирала подарки с особой, жадной тщательностью: несколько ярких, сложных конструкторов из железных деталей и новые пазлы, чтобы Генри мог часами собирать их, а для Оливии — коллекционных кукол, пышные платья и тот самый огромный глянцевый кейс с детской косметикой. Я безошибочно знала, чем порадовать этот золотой дуэт, ведь за жизни в своей семье успела набить руку, ежегодно закупая рождественские коробки для кузенов. — А ты? Тебе понравилось? — едва различимым, трепетным шёпотом спросила я, крепче прижимая динамик к уху и затаив дыхание в ожидании его ответа. Над подарком для него я думала гораздо дольше, взвешивая каждую деталь с какой-то отчаянной, жадной щепетильностью. Этот заказ я тайно оформила ещё в прлшлом месяце, задолго до нашего сицилийского примирения. Тонкий браслет из платины с лаконичной, безупречной гравировкой наших инициалов: «C&R». Скрытый под строгим плетением металл, лишённый кричащей роскоши, но таящий в себе осязаемую, почти интимную клятву верности. — Я не снимаю его с той самой минуты, как вскрыл коробку, Лия, — наконец прохрипел он сорванным, обволакивающим басом, и от этой леденящей, беспощадной нежности в его голосе у меня под кожей мгновенно побежали мурашки. — Люблю тебя… Я хочу сказать семье. Я действительно не могу без тебя, — сорванным, отчаянным шёпотом выдохнула я в динамик, сильнее прислоняясь лбом к прохладному стеклу зеркала. Каждое слово давалось с трудом, но внутри меня уже выкристаллизовалась тугая решимость. Я больше не могла и не хотела прятать эту обжигающую зависимость под маской недосягаемой поп-дивы. Мне было плевать, какой разнос устроит папа и как отреагируют братья. Ради этого мужчины я была готова лично пойти против всего мира. В трубке на долю секунды воцарилось оглушительное, тяжёлое безмолвие, сквозь которое пробивался лишь мерный рокот лондонского дома Роуэна. — Лия… — прохрипел он сорванным, обволакивающим басом, и от этой леденящей, беспощадной нежности у меня под кожей мгновенно побежали мурашки. — Если ты готова открыть карты я вылечу в Неваду первым же утренним бортом. Ты не будешь стоять перед своим отцом одна. Я заберу тебя из Вегаса, чего бы мне это ни стоило. — Не надо... У тебя и так слишком много проблем. Я сама всё решу, — тихо, но со стальной, непреклонной уверенностью произнесла я, выпрямляя спину. Я не могла позволить Роуэну бросить всё и сорваться сюда, подставляя себя под удар Каморры прямо сейчас, когда лондонский узел затягивался на его шее всё сильнее. Этот плацдарм в Вегасе был моей зоной контроля, моей персональной преисподней, и я обязана была пройти её в одиночку. Я на секунду замолчала, вглядываясь в зеркало. — Главное, не разлюби меня, — едва различимым, трепетным шёпотом выдохнула я в динамик, и в этом признании обнажилась вся моя тотальная, безумная зависимость от этого мужчины. — Это невозможно, — глухо и беспощадно отчеканил он. — Скорее Средиземное море высохнет до капли, чем я забуду хотя бы секунду с тобой. Я люблю тебя, моя королева. Буду ждать твоего звонка. Я медленно опустила руку с телефоном, слушая короткие, оглушительные гудки отбоя. Крупные бриллианты на туалетном столике продолжали ослепительно вспыхивать, напоминая о том, что рождественское затишье официально подошло к концу. Я сделала глубокий вдох, стирая с лица остатки мягкой девичьей улыбки и возвращая безупречную, ледяную маску хладнокровной принцессы. Пора было спускаться в столовую. Наверное, я была слишком самоуверенной, раз наивно решила, что смогу вот так просто подойти и поговорить с папой. Стоило ему мимолётно поднять на меня свой тяжёлый, проницательный взор, как вся моя выверенная броня осыпалась пеплом, и я мгновенно терялась, чувствуя себя пойманной с поличным девчонкой. Пытаясь занять руки и отвлечься от лихорадочных мыслей, я принялась помогать маме убирать со стола. Чуть в стороне, уютно устроившись на стуле, сидела Серафина, увлечённо болтая с Леоной и Джеммой. Её большой, округлившийся живот, который она лениво поглаживала ладонью, скрывал под тканью платья настоящее чудо — двух затаившихся малышей. Это было поразительно на самом деле. Моральный и физический подвиг, масштаб которого не укладывался в голове: эта сильная женщина вынашивала детей для собственной дочери, добровольно проходя через все круги этого испытания ради чужого счастья. Я замерла со стопкой фарфоровых тарелок в руках, надолго погружаясь в глубокие, тягучие размышления. Дети… Хотела бы я когда-нибудь собственных детей? Я ведь никогда в жизни не воспринимала себя как мать. Вся моя реальность была закована в получении независимости и свободы. Беременность, роды, тотальная перестройка тела и разума… Смогла бы я пройти через это, не сломавшись? С Генри и Оливией всё казалось удивительно лёгким и органичным — они уже умели ходить, разговаривать, собирать пазлы и выражать свои чувства. Но младенец… Крошечный, полностью зависимый от меня человек, чья жизнь каждую секунду будет завязана на моих решениях. Ловя долетающий со стороны кухонного острова звонкий лепет кузин, обсуждавших свои синие и розовые пряди, я впервые за этот вечер заглянула в самую изнанку своего материнского начала, отчаянно ища ответы внутри собственной израненной души. Я опустила взгляд на полированную столешницу кухонного острова, бездумно наблюдая за тем, как в лакированном дереве дрожат цветные отражения неоновых гирлянд, а затем медленно перевела взор на маму. Она стояла чуть поодаль, аккуратно складывая салфетки, и её профиль в мягком свете ламп казался воплощением абсолютного спокойствия. Глядя на её тонкие, изящные запястья, я остро ощутила, как внутри всё болезненно сжимается от нахлынувших воспоминаний. Я знала — моя собственная мама прошла через настоящую войну, чтобы я сегодня могла стоять здесь. Беременность мной была не просто сложной, она обернулась для нашей семьи затяжной, изнурительной катастрофой. С первых же недель врач прямо заявил маме, что риск выкидыша критически высок и шансы выносить ребёнка тают с каждым днём. То ли плод закрепился неверно, то ли гормональный фон дал сбой, но у неё дважды открывалось сильнейшее кровотечение, ставившее её жизнь под угрозу. Я не могла даже вообразить, через какой удушающий ад страха, отчаяния и паранойи прошли тогда мои родители. Папа сутками не отходил от неё, готовый лично сжечь любого, кто нарушит её покой, пока мама упрямо цеплялась за мою зародившуюся жизнь вопреки всем медицинским прогнозам. В итоге я всё равно обманула природу, родившись значительно раньше положенного срока. Крошечная, хрупкая, едва дышащая девчонка — долгие недели провела в стерильном боксе под круглосуточным наблюдением врачей, балансируя на грани жизни и смерти. И мама выходила меня, вырвала у судьбы, отдав мне всю себя без остатка. Я сглотнула вязкий ком, подступивший к горлу, и крепче сжала в пальцах фарфоровое блюдо. Мама, чутко уловив мой застывший, неотрывный взгляд, растерялась. На её безмятежном лице проскользнула тень мгновенного беспокойства; она быстро вытерла ладони о кухонное полотенце и в один шаг сократила между нами расстояние. Её прохладные пальцы бережно коснулись моей щеки, словно стирая невидимую вуаль с моих лихорадочных мыслей. — Радость моя, что случилось? — негромко, с той самой удушающей, щемящей нежностью спросила она, заглядывая мне прямо в душу. В её тёплом, устремлённом был чистое беспокойство матери за своего ребёнка. Тонкие линии татуировки-розы на её запястье, вплетавшие моё имя в её кожу, на секунду замерли у моего лица. — Ничего. Просто задумалась… — сорванным, едва различимым шёпотом пробубнила я и, послушно опустив голову, прижалась лицом к её мягкому плечу. — Тебе нехорошо? — встревоженно прошептала она, и я ощутила, как её теплые губы нежно коснулись моего виска. Этот поцелуй, пахнущий праздничной ванилью и домом, окончательно сорвал во мне последние внутренние замки. — Я запуталась… Мы можем поговорить? — выдохнула я ей прямо в шею, судорожно сжимая пальцами плотную ткань её платья. Мама на секунду замерла, и я физически ощутила, как её хрупкое тело напряглось, мгновенно переключаясь в режим материнской защиты. Она не стала задавать лишних вопросов здесь, посреди кухонной суеты. Вместо этого мама ласково, но крепко обняла меня за плечи, надежным обручем укрывая от всего остального мира. Я безумно любила свою семью, но прямо сейчас, пряча лицо на мамином плече, я впервые за эти недели добровольно открывала ту самую заповедную дверь, за которой скрывался мой запретный, обжигающий лондонский монолит. — Пойдём в твою комнату, поговорим. Ты мне всё расскажешь, — мягко прошептала она, и в её глазах, лишившихся предпраздничной беззаботности, вспыхнула решимость укрыть меня от любых внешних штормов. Мама ласково отстранила меня от себя, мимолётно разгладив складки на своём платье, и стремительно повернулась к кухонному острову. Быстро перекинувшись парой фраз с Джеммой и Серафимой, она уверенно повела меня в нашу, часть особняка. Мы пересекли холл и начали подниматься по массивной мраморной лестнице, ведущей на второй этаж. Всё это время мама упорно хранила молчание, словно выстраивая вокруг нас невидимый звукоизоляционный барьер, но её пальцы продолжали мягко сжимать мою ладонь. Прохладный металл её кольца приятно холодил мою кожу, возвращая мне осязаемое чувство безопасности. Мама толкнула тяжёлую дверь моей спальни, впуская нас в полумрак комнаты. Дверь за нашими спинами закрылась с глухим, отсекающим весь остальной мир щелчком, и в этой изолированной бронекапсуле я приготовилась принести свой самый первый, обжигающий обет искренности перед лицом собственной матери. — Ну? Что тревожит тебя? Ты сама не своя, как только вернулась, — тихо начала она, когда мы бок о бок сели на мягкий край кровати. Я уставилась на свои пальцы, комкающие край футболки, чувствуя, как удушающий, наэлектризованный ком в горле окончательно лишает меня воздуха. — Мам, я, кажется, очень сильно влипла… Мама долго, пронзительно смотрела мне в глаза, словно точно сканировала всю глубину моей души. В её тёплом взгляде не было леденящего контроля — только неизбывная материнская мудрость, способная укрыть от любого шторма. Наконец она тяжело, рвано вздохнула. — Кто он? — спросила она, и этот вопрос, заданный с особой, обволакивающей нежностью, окончательно сорвал во мне последние внутренние замки. Я судорожно прикусила губу, пытаясь удержать лицо, но горячие слёзы облегчения крупными каплями брызнули из глаз. Вся моя гордость капитулировала, и я просто разрыдалась, утыкаясь лицом в её плечо. Почему за последнее время я превратилась в такую тряпку? Почему я всё время на эмоциях?! Эта удушающая усталость, преследовавшая меня с Ливерпуля, по сей день. Я стояла на краю глубокой пропасти перед лицом неизвестности, и этот плачущий девичий срыв, под мягкий взгляд матери был моей единственной подлинной, обнажённой истиной. — Я его так люблю… — всхлипнула я, окончательно ломаясь под удушающим весом этой правды. Слова, сорвавшиеся с моих губ, прозвучали в тишине спальни как окончательный, нерушимый обет искренности. Слёзы крупными каплями катились по моим щекам. Мама не отстранилась. Она лишь крепче, до боли надёжно прижала мою растрёпанную голову к своему плечу, баюкая меня с той же безусловной верностью, с какой когда-то вырывала мою зародившуюся жизнь у смерти в стерильном боксе больницы. Её пальцы, ласково перебирали мои тёмные волосы. — Любишь, моя хорошая. Я же вижу, как ты сгораешь, — успокаивала она. — Тише, Лия. Расскажи мне всё. Твоя мама рядом. Кто он? Я вновь судорожно выдохнула, чувствуя, как свежая. — Роуэн… мы встретились ещё в Нью-Йорке пару месяцев назад, — торопливо тараторила я, глотая воздух и судорожно сжимая тёплые мамины пальцы. — Тогда я думала, что забуду его. Честно думала! Надену маску, уеду в тур, выжгу всё. Но не забыла. Не смогла, мам… А потом опять встреча, и меня понесло. Я просто не могу дышать без него. Это всё случилось слишком сильно и слишком быстро. Слова лавиной срывались с моих губ, путаясь и опережая друг друга. Я вываливала перед ней всё, что удушало меня последние недели от Парижа до Палермо. Мама слушала меня в абсолютном, звенящем безмолвии, не прерывая этот безумный, хаотичный поток откровений. Её ладонь продолжала монументальной скалой покоиться на моей голове, а пальцы плавно, успокаивающе перебирали мои тёмные локоны. Она не задавала вопросов. — Он старше меня… А ещё у него дети. Его жена умерла пару лет назад. Мама… — я наконец заставила себя оторваться от её плеча и подняла взгляд, уставившись на неё в упор, ловя каждую тень сомнения на её лице. Я выложила перед ней самую изнанку своей запретной лондонской реальности. Я больше не была недосягаемой поп-дивой; сейчас перед матерью сидела обнажённая, израненная собственными чувствами женщина, которая добровольно взвалила на себя чужую боль. Мама замерла. Её ладони, всё ещё согревавшие мои щёки, едва заметно дрогнули. Она всматривалась в мои глаза с такой пронзительной, хирургической точностью, словно пыталась отыскать в моих что-то своё. — Дети, Лия? — едва слышным, потрясённым эхом отозвалась она, и её сорванный шёпот мгновенно заполнил звенящую тишину комнаты. — Моя маленькая... Она медленно перевела свой потяжелевший взгляд на туалетный столик, где в свете лампы ослепительно вспыхивали крупные бриллианты на браслете, словно подтверждая масштаб власти этого мужчины. — Тот браслет… это он подарил, — мой голос сорвался на прерывистый шёпот, и я указала дрожащим подбородком на ослепительно вспыхнувшие в полумраке бриллианты. — Что скажет папа? Мам… он из Лондона. При упоминании британской столицы я отчётливо увидела, как мама слегка дрогнула. Тонкая, едва заметная судорога пробежала по её плечам, а пальцы, сжимавшие мои ладони, на мгновение стали напряжёнными. Всего за секунду мама виртуозно, с титаническим усилием воли загнала вспыхнувшую растерянность в самую глубь своей души, заменив её мягкой, щемящей улыбкой. В этом её выверенном, ласковом взгляде я прочитала всё. Ей было безумно, до хруста в костях больно от одной только мысли, что её единственная дочь, которую она когда-то буквально вырвала для себя, отдала сердце мужчине с другого конца планеты и навсегда покинет Вегас. Это означало разбить её собственный мир. Но я знала свою маму: ради моего счастья она наступила бы на горло собственной тоске. Она бы отпустила меня. — Папа… папа будет не в восторге, Лия, — выдохнула она, нежно поглаживая подушечкой большого пальца мою тыльную сторону ладони. — Для него отпустить тебя за океан — всё равно что добровольно отдать кусок собственного сердца. Но если этот твой Роуэн готов драться за тебя так же, как ты сейчас плачешь за него, мы выстоим. Понимаешь? Мы что-нибудь придумаем. Я поверила. Ведь это мама. Мама всегда делает, когда обещает.