Часть 47

Вегас встретил нас оглушительным, неоновым, предпраздничным шумом — всё же скоро Рождество, и город греха буквально захлёбывался в миллионах огней гирлянд. Моя семейка даже не догадывалась о моём внезапном возвращении из Европы. Я устало откинулась на кожаное сиденье нашего внедорожника, пока мы плавно покидали закрытый терминал аэропорта. В салоне стояла удушающая, наэлектризованная тишина, в которой отчётливо ощущался затяжной холодный шторм. Майки, не отрывая взгляда от дороги, а Хлоя, демонстративно отвернувшись к боковому стеклу, принципиально не смотрела в его сторону. Я понятия не имела, что происходило между моими друзьями, так как никто мне не говорил, но их скрытое противостояние сейчас выглядело похуже самых сумасшедших американских горок. Я сделала глубокий вдох, провожая взглядом сверкающие вывески казино, пока внедорожник уносил нас в самое сердце семейной цитадели, где скорее всего была самая настоящая рождественская суета во главе с моей мамой. — Останови тут, — я нетерпеливо похлопала ладонью по кожаному пассажирскому сиденью, как только сквозь густую зелень проступили знакомые, очертания особняка. Майки послушно выжал тормоз, и плавно замер у обочины, не доезжая пары сотен метров до главных кованых ворот. В ту же секунду во мне яркой, неудержимой вспышкой полыхнул чистый, почти детский восторг, мгновенно выжегший из легких остатки многочасовой дорожной усталости. Сердце забилось в бешеном, радостном ритме. Боже, я так сильно соскучилась по всем папе с мамой. Я дернула на себя ручку двери, впуская в наэлектризованный салон сухой, напоенный неоновым блеском воздух предпраздничной Невады. Майки краем глаза проследил за моим резким движением, но промолчал, лишь сильнее сжав челюсти, в то время как Хлоя на заднем сиденье демонстративно громко вздохнула. Миновав ворота, я напрочь позабыла о каблуках и сорвалась на бег прямо по идеально подстриженной, влажной от ночной росы лужайке. Огни особняка стремительно приближались, танцуя в такт моим неровным шагам, а в груди отчаянно и сладостно колотилось сердце. Влетев на заднее крыльцо, я рванула на себя незапертую дубовую дверь, ведущую прямиком в самое тёплое, пахнущее выпечкой и корицей сердце дома. — Стоять, это ограбление! — с весёлым, звонким смехом выкрикнула я с порога, врываясь в залитую мягким светом просторную кухню. Слова разрезали уютный предпраздничный говор, и в комнате на секунду воцарилась звенящая, ошеломлённая тишина. Мама, державшая в руках серебряное блюдо, Джемма, раскатывавшая тесто на кухонном острове, и Серафима разом завизжали от неожиданности. Посуда звякнула, полотенца выпали из рук, и женщины испуганно обернулись на звук, но, узнав меня, тут же всплеснули руками, взрывая тишину радостным шумом. Гулкий топот тяжелых мужских шагов мгновенно сотряс половицы дома. Из соседней гостиной, на ходу сбрасывая боевую настороженность и убирая руки от скрытого под пиджаками оружия, наперерез выскочили Савио, Джулио, Римо и папа. Вся моя семья замерла посреди кухонного хаоса, ошарашенно разглядывая мой растрёпанный, тяжело дышащий силуэт. Суровые лица мужчин в мгновение ока озарились потрясённым, диким восторгом, а проницательный взгляд папы, заметно потеплел. — Селия! — мамин звонкий, испуганно-радостный крик заставил её выпустить из рук шёлковое кухонное полотенце. Она буквально кинулась ко мне через всю просторную кухню, едва не задев деревянный край стола. Я инстинктивно разжала пальцы, и моя дорожная сумка с глухим стуком полетела прямо на отполированный паркет. Я шагнула навстречу, раскрывая объятия и полностью растворяясь в этом стремительном порыве. Мама с разбегу врезалась в меня, её хрупкие руки намертво, до боли замкнулись на моей талии, сминая плотную ткань тёмных джинсов. Она была прилично ниже меня, утыкаясь носом куда-то мне в грудь, но стоило её родному аромату дорогой пудры и ванили заполнить всё моё пространство, как я почувствовала себя совсем маленькой девочкой. — Боже мой, Лия! Ты как здесь оказалась?! — глухо, сорванным от слёз голосом пробормотала мама, сильнее сжимая меня в объятиях и целуя в плечо. — Мы в новостях видели, что у тебя тур в самом разгаре, и ждали тебя только после финала! — Мам, ну какой финал, послезавтра же Рождество, —рассмеялась я, утыкаясь лицом в её мягкие, аккуратно уложенные волосы и чувствуя, как по щекам катятся первые, легальные слёзы облегчения. — Я не могла оставить вас без праздника. — Чертовка! Ну ты и устроила нам штурм! — громогласно расхохотался дядя Савио, с грохотом делая три широких шага вперёд. Он бесцеремонно вклинился в наше уединение, подхватил нас с мамой своими мощными руками и буквально оторвал меня от пола, заставляя взвизгнуть. Римо и папа стояли чуть позади, шумно выдыхая и окончательно убирая ладони от скрытого под пиджаками оружия. — Стой, Савио, опусти её, ты же её раздавишь! — запричитала Джемма, бросая скалку на столешницу и лихорадочно вытирая испачканные в муке ладони. — Да её раздавишь, как же, — ухмыльнулся Римо, сделав шаг ближе и собственнически взъерошив мои тёмные волосы. — Наша принцесса научилась бегать быстрее штурмовиков Синдиката. С возвращением, девочка. — Я вообще-то думал, что к нам прорвался Невио, — хмыкнул Джулио, расслабляя плечи. Папа подошёл чуть ближе, и я, неохотно отпустив маму, буквально запрыгнула на него, обвив руками его шею. Он мгновенно подхватил меня, удерживая мой вес, и крепко обнял, нежно поцеловав в висок. — Я дома, — тихо, сорванным от нахлынувших чувств шёпотом прошептала я ему в самую шею. — Дома, — весомо кивнул он, обнимая меня чуть крепче и на секунду прикрывая глаза. В этом коротком отцовском слове, прозвучавшем посреди кухни, было столько подлинной, нерушимой защиты, что остатки лондонского панциря окончательно осыпались к моим ногам. Мама ласково гладила меня по спине, скрепляя наш семейный уют. Чуть позже, когда первый ураган объятий утих, я устроилась на высоком стуле за просторным кухонным островом, с теплотой наблюдая за кузинами. Девочки буквально светились от гордости, наперебой крутясь перед моим лицом и восторженно демонстрируя свои обновлённые причёски. Настоящий предпраздничный бунт: у Катерины среди тёмных локонов теперь ярко вспыхивали глубокие синие пряди, а Луна лихорадочно перебирала пальцами свои волосы, хвастаясь нежно-розовыми кончиками. Атмосфера вокруг была пропитана той самой чистой беззаботностью, по которой я так отчаянно тосковала в Европе. Из раскрытй духовки Джеммы уже вовсю тянуло умопомрачительным ароматом запекающегося мяса и праздничных специй, а мамин тихий, размеренный смех у раковины убаюкивал, окончательно вымывая из головы остатки дорожной усталости. В этот закатный час, под прицелом их весёлых, сияющих глаз, я физически ощущала, как вокруг меня смыкаются нерушимые стены родного гнезда — Селия, ты ахринеть какая крутая! — восхищённо выпалила Кэти, подавшись вперёд и едва не задев своими синими прядями стоявшую на кухонном острове вазу с фруктами. — Катерина! Не выражайся! — тут же прозвучал строгий, обрывающий голос Джеммы, которая в этот момент как раз доставала из шкафчика фарфоровое блюдо. Она обернулась и посмотрела на дочь с прищуром истинной матери. Кэти мгновенно втянула голову в плечи и забавно округлила глаза, беззвучно артикулируя мне одними губами: «Но это же правда!». Луна рядом с ней тихо прыснула в кулак, пытаясь скрыть смех за своими розовыми локонами. Я лишь рассмеялась, ловя в зеркальной поверхности кухонной вытяжки отражение этой идиллии. Савио у барной стойки глухо хмыкнул в свой бокал, явно одобряя бунтарский восторг дочери, но спорить с прищуром Джеммы не рискнул даже он. В моём кармане настойчиво зажужжал телефон, нарушая весёлый кухонный гул. На экране высветилось короткое, бьющее наотмашь по нервам имя Роуэна, и у меня внутри всё мгновенно сжалось от сладкого предвкушения. Я резко поднялась с высокого стула и, мимоходом потрепав Кэти по её волосам, быстрым шагом направилась к выходу. Краем глаза я успела уловить, как за моей спиной воцарилась звенящая тишина. Спину буквально обжёг тяжёлый, проницательный взгляд отца, а следом за ним — любопытный, чисто по-женски встревоженный взгляд мамы. Выскользнув в полумрак просторного коридора, я сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и до упора прислонилась спиной к прохладной стене. — Да? — едва различимым, сорванным шёпотом выдохнула я в трубку, крепче прижимая динамик к уху. В наэлектризованном воздухе особняка этот тихий звук прозвучал как пароль к нашему тайному, запечатанному миру. — Селия! А мы вот-вот взлетим! Мы уже стоим у самолёта, — наперебой зазвенел в трубке чистый, восторженный голосок Оливии, мгновенно пробивая далёкий гул лондонского терминала. — Через двадцать минут! — авторитетно и строго уточнил Генри где-то на заднем плане, явно пытаясь перехватить у сестры телефон. Этот звонкий детский лепет, ворвавшийся в полумрак коридора, заставил меня судорожно вздохнуть, а на губах сама собой расцвела мягкая, щемящая улыбка. Мой золотой дуэт Олдманов, ещё недавно грустно шмыгавший носами на сицилийских ступенях, сейчас лихорадочно делился со мной предвкушением трансатлантического перелёта. Я крепче прижала телефон к уху, сильнее вжимаясь спиной в прохладную стену. Сквозь детский гомон я отчётливо уловила знакомый, тихий голос Роуэна, который, судя по всему, держал трубку над их головами, позволяя им выговориться. — Мои хорошие, аккуратнее на трапе, — бархатно, сдерживая подступающие слёзы, прошептала я в динамик. — Ливви, крепко держи папу за руку. Генри, ты тоже. Я замолчала на долю секунды, чувствуя, как бешено колотится сердце. Из приоткрытых дверей кухни доносился весёлый смех Кэти и Луны, хваставшихся своими синими и розовыми прядями, но здесь, в коридоре, я вела свой самый главный, легальный диалог. Я ждала, когда дети наконец передадут трубку отцу, чтобы услышать его низкий голос. — Селия, — наконец прорезался сквозь детский гомон его низкий, рокочущий бас, и этот звук мгновенно стёр весь окружающий шум лондонского терминала. Я затаила дыхание, бессознательно развернувшись и прижавшись лбом к прохладной стене коридора. Губы сами собой расплылись в глупой, по-детски счастливой улыбке, которую я даже не пыталась скрыть от темноты пролёта. — Я уже скучаю, — сорванным, едва различимым шёпотом выдохнула я прямо в динамик, крепче вжимаясь в стену. — Я тоже, моя королева, — хрипло отозвался он, и я отчётливо услышала, как на заднем плане что-то зашуршало. — Они не ложились спать, пока мы не набрали твой номер. Генри караулил телефон так, словно это деталь его замка. — Передай ему, что я ценю его охрану, — рассмеялась я, прикрывая глаза и физически ловя его далёкое, обжигающее дыхание сквозь тысячи километров океана. — Вы готовы к взлёту? — Борт запрашивает коридор, — глухо ответил Олдман, и в его басе прорезалась едва заметная, непривычно мягкая и теплая улыбка. — Через три часа мы будем дома. — Скажи детям что я люблю их, — тихо прошептала я, чувствуя, как внутри разливается щемящее, обволакивающее тепло, смывающее остатки дорожного напряжения. — Напиши мне, как только коснётесь полосы в Лондоне. — Обязательно, — бархатно ответил он, и я услышала, как стюард на том конце провода вежливо попросил перевести устройства в полётный режим. — Нам пора. Отдыхай с дороги. — Хорошего полёта, Роуэн. Люблю тебя, — выдохнула я в динамик. — И я тебя. До связи, — коротко отчеканил он, и в трубке раздались короткие, оглушительные гудки. Я медленно опустила руку с телефоном и начала разворачиваться, собираясь вернуться к тёплому гулу предпраздничной кухни, но тело мгновенно сковал леденящий, парализующий ужас. В паре метров от меня, прямо под тусклым бра коридорного пролёта, неподвижно стояла Аврора. Ладонь девушки застыла на полуоткрытой двери кладовой, а её лицо в полумраке казалось восковой маской. Глаза Авроры были широко распахнуты, и в них читалось глубокое потрясение. Она всё слышала — каждое моё тихое «люблю тебя», каждый интимный шёпот, предназначенный мужчине. Моя голова судорожно дёрнулась назад, и я лихорадочно обвела взглядом углы коридора, выискивая глазами фигуру её мужа. Сердце пропустило болезненный удар, а из лёгких словно выбило весь воздух. Будь Невио сейчас рядом с ней, в эту самую секунду был бы грандиозный скандал в канун Рождества. Не найдя его силуэта, я выдохнула, чувствуя, как ослабевшие пальцы едва удерживают корпус мобильного телефона. Пронесло. Невио не было рядом. Но Аврора продолжала стоять напротив, судорожно сжимая пальцами лакированную кромку деревянной двери, и её шокированное безмолвие затягивало нас обеих в опасную, наэлектризованную ловушку. — Селия… —едва различимым шёпотом выдавила она. — Я всё объясню, — стремительно пообещала я, делая к ней два быстрых, бесшумных шага и сокращая разделявшее нас расстояние до критического минимума. Я мягко, но крепко перехватила её запястье, заставляя отпустить многострадальную дверь и заглядывая ей прямо в душу. Мой собственный голос вибрировал от тугой, удушающей тревоги. Аврора тяжело задышала, переводя ошарашенный взгляд с моего бледного лица на зажатый в моей руке телефон. Мне нужно было подобрать единственно верные слова, и взять клятву что это останется между нами. Мы бесшумно скользнули по коридору и укрылись в моей комнату, плотно притянув за собой тяжёлую дубовую створку дверей. Аврора медленно опустилась на самый край аккуратно заправленной постели. Напряжение, только что парализовавшее её тело, начало понемногу отступать, уступая место самообладанию. Шок ушёл, оставив после себя лишь звенящую, осязаемую тишину. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и просто молча ждала, давая мне долгожданную возможность заговорить первой и не пытаясь давить расспросами. Я тяжело, рвано выдохнула, чувствуя, как внутри постепенно унимается панический шторм, и устало опустилась в глубокое кожаное кресло прямо напротив неё. Сжав мобильный телефон в ладони, я подняла взгляд на подругу и сделала свой первый, самый откровенный ход на этой опасной шахматной доске. — Его зовут Роуэн, — тихо, но со стальной уверенностью произнесла я. — Роуэн… — едва слышно, словно пробуя на вкус незнакомое слово, повторила Аврора. Она зафиксировала это имя в памяти и подалась немного вперёд. Её взгляд стал предельно сосредоточенным, ловящим каждое мимолётное изменение в моём лице. Она продолжала сидеть на краю постели, ровно выпрямив спину, и безмолвно ждала продолжения моей исповеди. Я сильнее вжалась в кожаную спинку кресла, чувствуя, как под моими пальцами медленно остывает матовый корпус телефона. Пути назад не было. Я сама только что раскрыла карты. — Я влюбилась в него, Аврора, — тихо, но со стальной, непреклонной уверенностью произнесла я, прямо и открыто глядя кузине в глаза. — По-настоящему. Так, как никогда ни в кого не влюблялась. Аврора судорожно сглотнула, и её напряжённые плечи заметно расслабились. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но удивление на её лице быстро сменилось мягкой, щемящей нежностью. Я подалась вперёд, упираясь локтями в колени, и устремила на неё свой взгляд, готовая вывалить на неё всю правду. — Ты сама знаешь, каково это — любить наперекор всему, — едва различимым, трепетным шёпотом произнесла я, нервно сжимая в руках несчастный смартфон. Аврора вздрогнула, и в её больших глазах отразилась целая лавина понимания, мгновенно смывшая остатки ошеломлённого безмолвия. Мне не нужно было подбирать другие аргументы. Она любила Невио — яростно, преданно, вопреки его ублюдской натуре и словам других, ничуть не меньше, чем я сейчас любила своего мужчину. Эта общая, изломанная и одновременно священная женская судьба в одну секунду связала нас крепче любых клятв на крови. Я протянула руку и бережно накрыла её ладонь своей, физически ощущая, как между нами тает последнее напряжение. Аврора медленно выдохнула, и её пальцы судорожно переплелись с моими. — Лия… — тихо, с неизбывной нежностью отозвалась она, и на её бледных губах наконец расцвела мягкая, слабая улыбка. — Как ты скажешь это родителям? Нино будет не в восторге... да и все остальные. Сначала Гретта, теперь ты... Аврора мягко, немного грустно улыбнулась. Я молча отвела взгляд в сторону окна. Её слова укололи прямо в сердце, обнажив самую болезненную правду. Мой отец привык к тому, что я вернусь домой, что моё место рядом с ним, и известие о том, что я отдала сердце мужчине из другой страны, станет для него сокрушительным ударом. Я сильнее сжала прохладные пальцы Авроры, чувствуя, как внутри нарастает тугая, наэлектризованная решимость. Гретта улетела за своей любовью, оставив Неваду позади, а теперь и я стояла на том же самом рубеже, готовая сжечь все мосты ради своей любви. — Я найду правильный момент, Аврора. Обещаю, — тихо, но со стальной уверенностью выдохнула я, возвращая ей прямой, открытый взгляд. — Папа поймет. Он должен понять.

***

Вечером гостиная наполнилась мягкими, глубокими звуками. Мы с мамой сидели рядом на лакированной банкетке перед старинным пианино, играя тягучую мелодию в четыре руки. Наши пальцы синхронно взлетали над чёрно-белыми клавишами, идеально дополняя друг друга, словно мы вели безмолвный, понятный только нам двоим диалог. Мама изредка поворачивала голову в мою сторону и мягко, сокрушительно нежно улыбалась, безошибочно улавливая мой ритм. Эту музыку она когда-то написала сама, посвятив её своей главной гордости — Алессио, Массимо и мне. Трём своим детям. Её безграничная материнская любовь была осязаемой, запечатлённой не только в нотных тетрадях, но и прямо на её коже. На её запястье аккуратно чернела изящная татуировка в виде распустившейся розы, тонкие стебли которой изгибались, вплетая в свои контуры наши три имени, рядом с именем отца. Она была невероятной мамой. Сколько я себя помнила, сквозь все недопонимания эта женщина неизменно оставалась на моей стороне. Всегда. Защищая, укрывая от любого гнева и согревая своей нежностью Последние аккорды плавно растворялись в предпраздничном воздухе комнаты, оставляя после себя звенящую, обволакивающую тишину. Медленно убирая руки с клавиш, я невольно засмотрелась на тонкие линии татуировки на мамином запястье, и внутри меня поднялась тугая, наэлектризованная волна непростых мыслей. Думая о масштабах маминой любви, готовой беззвучно сокрушить ради нас любые устои, я задумалась о двух золотых малышах. Оливия и Генри… Я любила их всем сердцем, отчаянно и яростно, оберегая их хрупкий мир от копоти теневых войн и призраков прошлого, готовая, не задумываясь, умереть за них. Но была ли эта моя внезапная, обожжённая страстью привязанность к детям Роуэна точно такой же, как мамина безусловная, впитанная с молоком и запечатанная на коже верность? Смогу ли я стать для них той самой непоколебимой, нерушимой скалой, какой мама всегда была для нас? — Каково это — быть мамой? — неожиданно для самой себя спросила я, и мой тихий, прерывистый голос прозвучал в звенящей тишине гостиной слишком обнажённо, почти как жалкий ропот. Мама удивлённо улыбнулась, и в её тёплых глазах отразилась целая лавина мягкого, понимающего света. Она медленно подняла руку и погладила меня по щеке, стирая подушечкой большого пальца невидимую тень моей внутренней тревоги. — Лия, ты же не… — мягко спросила она, и в её глазах не было ни грамма осуждения, только нарастающий, удушающий страх за меня. — Нет, мам. Мне просто интересно, — сорванным, едва различимым шёпотом прошептала я и, подавшись вперёд, крепко прижалась лицом к её тёплой шее, вдыхая родной аромат ванили. — Это значит добровольно отдать своё сердце на растерзание этому миру, Лия, — бархатно, едва слышно ответила она, не прекращая баюкать моё лицо в своей тёплой ладони. — Это значит каждую секунду своей жизни, даже на расстоянии тысяч миль, чувствовать их боль, их страх и их радость сильнее собственных. Быть матерью — это не про кровь в венах, дочка. Это про готовность стать нерушимой, бронированной скалой, о которую разобьётся любой шторм, лишь бы они могли спокойно спать и собирать свои игрушки. А так же эта мягкость, к которой они будут возвращаться. Я прикрыла глаза, ловя каждое её слово. Вопрос, терзавший меня у пианино, окончательно растворился в маминой мудрости. Я любила этих детей именно так — яростно, безумно, до хруста в костях, готовая в любую секунду оказаться рядом. Я зажмурилась, укрываясь в её объятиях от всех грядущих европейских и невадских штормов. Мои пальцы судорожно сжали плотную ткань её платья. Мама бережно обняла меня в ответ, мягко поглаживая по спине и убаюкивая своим размеренным дыханием в тишине предпраздничной гостиной. Я пряталась на её плече, словно маленькая девочка, но внутри меня уже ковалась та самая непреклонная решимость, с которой я была готова объявить войну всему миру ради защиты своей новой семьи — Ух ты. Какая нежность, — раздался в дверях гостиной низкий, рокочущий голос, мгновенно разрушивший наше интимное уединение у пианино. Я чуть отстранилась от маминого плеча и повернула голову на звук. Алессио и Массимо неторопливо шли к нам через просторную комнату, залитую мягким праздничным светом. Мои старшие братья выглядели на удивление довольными и умиротворёнными — редкое состояние для мужчин Фальконе. Алессио бесцеремонно опустился прямо на паркет рядом с лакированной банкеткой. Он по-детски, с чистой сыновней преданностью прижался щекой к маминому бедру, шумно выдыхая накопившуюся усталость. Массимо же остановился чуть позади инструмента, засунув руки в карманы брюк, и сверху вниз смотрел на нас троих своей удивительно мягкой и тёплой улыбкой. На его лице не осталось и следа от привычного бесстрастия. — Ну конечно, стоило принцессе вернуться из Европы, как все лучшие места у мамы снова заняты, — шутливо протянул Алессио, подмигивая мне снизу вверх и ладонью слегка подталкивая моё колено. Мама тихо рассмеялась. Её рука скользнула по плечу Алессио, когда она запустила пальцы в его взъерошенные волосы, баюкая его макушку с той же безусловной верностью, с какой минуту назад укрывала меня. Глядя на эту картину, на этих двоих сильных, преданных мужчин, которые выросли моим главным бронированным щитом, я понимала, что моё откровение принесёт им боль. Им будет трудно отпустить меня. — Где папа? — спросила я, сжав ладонь Массимо. — Он ещё не вернулся, — глухо отозвался брат, и его пальцы в ответ мягко, но уверенно сжали мои. — Они с Римо сейчас в «Сахарнице». — Я поеду к нему, — решительно произнесла я, плавно высвобождая руку из хватки Массимо и поднимаясь с лакированной банкетки. — Я с тобой, — тут же вызвался Алессио. Брат мгновенно подобрался, отрываясь от мамы, и уже готов был вскочить на ноги, готовый сопровождать меня на любое минное поле города греха. — Нет. Я хочу сама, — твёрдо отрезала я, останавливая его одним непреклонным взглядом. Не дав братьям времени на расспросы, я быстро склонилась к матери, нежно чмокнула её в щёку и стремительно поспешила к выходу из гостиной. Мобильный телефон в кармане казался раскалённым слитком. Я вела машину вдоль залитых неоном, до боли знакомых улиц Лас-Вегаса, тихонько напевая под нос мотив старой рождественской песенки. Мелодия тихим эхом отзывалась в салоне, убаюкивая нарастающее внутри волнение. Помню, в детстве я могла часами напролёт петь её, совершенно не останавливаясь, превращая праздничные дни в персональное испытание для всей семьи. Савио тогда буквально умолял меня прекратить или хотя бы сменить репертуар, обещая запереть меня в подвале, но я лишь звонче вытягивала ноты, зная, что в этом доме мне простят абсолютно любой каприз. Мои пальцы, крепко сжимавшие обод руля, плавно вели автомобиль мимо сияющих витрин казино и гигантских праздничных инсталляций, утопающих в рождественских огнях. Этот фальшивый, глянцевый блеск резко контрастировал с тем уютным, семейным затишьем, которое я только что оставила в гостиной нашего поместья. Автомобиль плавно преодолевал виражи центрального авеню, стремительно приближая меня к закрытому клубу «Сахарница». Я толкнула массивную дубовую дверь и, проигнорировав залитый неоном полумрак главного зала, уверенно направилась к незаметному проходу, ведущему в подвальные помещения. Подвалы под клубом были местом, намертво пропитанным застарелым запахом крови и предсмертными криками врагов. Если папа и Римо спустились сюда, это означало лишь одно: они перехватили кого-то важного, и прямо сейчас внизу разворачивался жёсткий допрос. Внизу, в сырой глубине коридора, располагалось несколько изолированных комнат. Я беззвучно приоткрыла одну из тяжёлых металлических дверей и скользнула в комнату наблюдения. Фабиано посреди комнаты, заложив руки за спину, и с леденящим, профессиональным спокойствием лицезрел процесс. Заметив моё внезапное появление, он искренне удивился, и его суровое лицо головореза заметно смягчилось. — Что ты тут делаешь? — спросил он без привычной криминальной резкости, скорее мягко, по-отцовски. Я всегда воспринимала Фабиано как ещё одного родного дядю. — Искала папу, — сорванным шёпотом отозвалась я, закрывая за собой дверь, и тут же перевела взгляд на панорамное бронированное стекло. По ту сторону прозрачной перегородки разворачивался настоящий, беспощадный кошмар. Римо с хладнокровной методичностью ломал пальцы хрипящему парню, намертво привязанному к тяжёлому железному стулу посреди бетонной комнаты. Папа неподвижно стоял чуть позади, засунув руки в карманы брюк, и его леденящий, проницательный взор фиксировал каждое движение брата. Я невольно поморщилась от этой картины, но всё же сделала шаг вперёд, приближаясь к стеклу. Физически мы были защищены: с той стороны допросной они не могли нас увидеть из-за зеркального напыления, а безупречная звукоизоляция полностью глушила звуки. До меня не долетало ни единого крика несчастного бедолаги, но по тому, как судорожно выгибалось его тело, я отчётливо понимала, что именно там происходит. — Кто он? — спросила я, поглубже сунув руки в карманы свободной ветровки и стараясь удержать голос в границах абсолютного спокойствия. — Шпион братвы, — Фабиано равнодушно пожал плечами, даже не повернув головы в мою сторону, словно речь шла о незначительной поломке на кухне, а не о сломанной человеческой жизни по ту сторону бронированного стекла. Он на секунду скользнул взглядом по моему напряжённому профилю и добавил заметно тише: — Может, не стоит на это смотреть, Лия? Я сам поднимусь к Нино и скажу, что ты его искала. Выйди наверх. — Нет... не стоит, —шёпотом отозвалась я, упрямо покачав головой и намертво приковывая взор к зеркальной перегородке допросной. — Судя по всему, они уже заканчивают. За стеклом истязание плавно переходило в свою финальную, самую жуткую фазу. Бедолага на железном стуле больше не дёргался — его тело безжизненно обмякло, удерживаемое лишь тугими кожаными ремнями, а голова беспомощно свесилась на грудь. — Приветик, — мягко улыбнулась я, стоило тяжёлой металлической двери с глухим лязгом распахнуться, выпуская их из душного бетонного периметра. Оба мужчины на секунду замерли, удивлённо уставившись на мой силуэт, застывший в полумраке. Весь этот леденящий, монументальный панцирь безжалостных палачей, который они только что демонстрировали за стеклом, осыпался с них невидимым пеплом при одном лишь взгляде на меня. — Что ты тут делаешь? — глухо, сорванным от долгого молчания басом спросил папа. Он сократил разделявшее нас расстояние и подошёл почти вплотную. Его проницательный взор ещё мгновение назад фиксировавший судороги шпиона, сейчас лучился исключительно отцовской теплотой. Папа бережно поднял руку и мягко коснулся моей щеки своей чистой ладонью, словно проверяя, настоящая ли я или это лишь мираж. Дядя Римо чуть позади него стряхнул кровь с руки, но его суровые губы тоже тронула едва заметная, непривычно расслабленная ухмылка. — Искала тебя дома, — тихо, стараясь удержать голос от предательской дрожи, отозвалась я, бессознательно прижимаясь лицом к его тёплой ладони и пряча пальцы глубже в карманы ветровки. — Массимо сказал, что вы с Римо застряли в Сахарнице, вот я и решила приехать. Папа едва заметно хмыкнул, и упрямая морщинка между его бровей окончательно разгладилась. — Ты не должна быть тут, — мягко сказал папа, невесомо прижавшись губами к моему лбу. Дядя Римо за его спиной тяжело хмыкнул, вытирая руки чистым махровым полотенцем и бросая его в угол. — Твой отец прав, — ворчливо, но без единой капли криминальной резкости подержал его Римо, устало разминая плечи. — Тебе здесь не место. Возвращайся наверх. — Я просто соскучилась, — сорванным шёпотом выдохнула я, послушно делая шаг назад к выходу и увлекая мужчин за собой к лестничному пролёту. — Идёмте наверх. Хватит на сегодня допросов. Завтра Рождество, и я хочу, чтобы мы провели этот вечер дома. Папа ласково положил свою надёжную ладонь мне на плечо, подталкивая к залитым неоном дверям верхнего яруса. Мы официально покидали эту преисподнюю, возвращаясь к праздничному уюту, где нас уже ждали кузины со своими синими и розовыми прядиями, но я отчётливо понимала: час нашей главной, беспощадной игры на общей шахматной доске стремительно приближался