ГЛАВА 3. КОММУНАЛЬНЫЙ АД И ЧЕРТЕЖИ НА ОБОЯХ

Квартира на пятом этаже старого фонда пахла безнадегой. Высокие потолки, когда-то украшенные лепниной, теперь были покрыты желтыми пятнами от протечек. Мать Маруси, Ирина, сидела на кухне в вечном полумраке. Перед ней стояла стопка водки и засаленная фотография Коли. Она не оборачивалась, когда дочь входила в квартиру. Она вообще редко оборачивалась к живому миру. — Мам, я дома, — сказала Маруся, вешая пальто. Ответа не последовало. Только тихий всхлип и шорох спички. Маруся прошла в свою комнату — крошечный пенал, отгороженный от общей гостиной шкафом. Здесь, за шкафом, начиналось её истинное царство. Она достала из-под кровати старую тетрадь в клетку. На первых страницах были рисунки платьев и цветов — остатки той, прежней Маруси. Но дальше шли карты. Маруся с маниакальной точностью зарисовывала план отцовского наследства — заброшенного склада на Обводном канале. Отец называл его «моя крепость». Это было мрачное кирпичное здание без окон, затерянное среди ржавых гаражей и битого кирпича. — Там сухо, — прошептал голос за её спиной. Маруся вздрогнула и обернулась. На подоконнике, свесив копытца, сидел один из чертей. Он был похож на облезлую кошку с человеческим лицом. В зубах он держал окурок. — Там тихо, Маруська. Там никто не услышит, как Стасик будет извиняться. Ты ведь хочешь, чтобы он извинился? За шоколад. За Колю. За отца. — Заткнись, — выдохнула Маруся, но руки её дрожали. Она открыла страницу с планом подвала склада. — Мне нужна цепь. И замок. У отца в инструментах был старый навесной замок. — Умница, — проскрежетал чёрт. — Папина дочка. Али твой — слабак. Он тебе про Париж сказки поет, а Париж — это далеко. А подвал — он здесь. Рядом. Маруся прикусила губу до крови. Мысли об Али были единственным, что причиняло боль. Она представляла его светлое лицо, его чистые ладони… и свои руки, которые сегодня весь вечер отмывали ржавчину с отцовских цепей. Она любила его так сильно, что это пугало её. Ей казалось, что если она признается ему, то её внутренняя тьма перекинется на него и сожрет его, как лесной пожар. «Я не могу быть с ним хорошей, — думала она. — Я могу только защитить его. Если я стану сильной, если все будут меня бояться, никто не тронет ни меня, ни Али». Внезапно в дверь комнаты постучали. Маруся мгновенно накрыла тетрадь подушкой. — Марусь? Это я. Это была мать. Она редко заходила к дочери. Ирина стояла в дверном проеме, её лицо в сумерках казалось маской. — Маруся, я сегодня видела сон. Коля приходил. Просил, чтобы ты не трогала вещи отца. Сказал, они прокляты. Мать подошла ближе, её глаза лихорадочно блестели. — Ты ведь не берешь тот нож, Марусь? Скажи, что ты его выбросила. Я боюсь тебя иногда. Ты смотришь так же, как он перед тем... перед концом. Маруся почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Мать боялась её. Собственная мать видела в ней монстра. — Нож у меня, мама, — холодно ответила Маруся. — И я его не выброшу. Это единственное, что у нас осталось. Иди спи. Когда мать ушла, всхлипывая, Маруся снова открыла тетрадь. Она вырвала листок и написала на нем имя: «СТАС». И обвела его жирным кругом. Паранойя шептала ей: «Он сдаст тебя. Он расскажет отцу-менту, что ты странная. Тебя заберут в дурку. Ты никогда не увидишь Али. Действуй первой». В ту ночь ей приснился отец. Он не ругался. Он просто сидел на краю её кровати и гладил её по волосам тяжелой, пахнущей табаком рукой. — Завтра, Маруська. Завтра после уроков он пойдет через гаражи. Я покажу тебе дорогу. Маруся проснулась в холодном поту, но с четким планом. В её ранце, рядом с учебником математики и французским словарем, лежала прочная бельевая веревка и тяжелый разводной ключ. Она еще не знала, что Али в это время тоже не спал. Он сидел в своей чистой комнате, смотрел на фотографию Маруси, которую он тайно сделал на школьном дворе, и молился на ломаном русском, чтобы завтра она не сделала того, о чем он догадывался.