Глава 1. Часть 4. Добрые люди

      С высунутым языком Цири аккуратно намазывала неясную ей и противно пахнущую мазь на сложенные бинты тонким, едва заметным слоем. Её рука слегка подрагивала и от ненужного количества усилий, и от желания сделать всё идеально. Запах мази, густой и маслянистый, с кисловатым оттенком, забивал нос, который та постоянно морщила.       Рядом с ней, на грубо сколоченном табурете, сидел бородатый мужчина в слишком тесном для него балахоне. Его взгляд был поначалу безучастным, скользящим. Но как только девочка обернулась к нему, на его лице мгновенно зацвела широкая улыбка. — Да, правильно делаешь. Умница какая, толковая, — он мягко потрепал Цири по голове, взъерошив только что уложенные волосы. Низкий хвост, оплетённый тонким кожаным ремешком, слегка распустился, выбившиеся пряди упали на щёки, — Давай теперь вот эту штучку мне, и мы положим её на рану твоему брату. — Дяде. — Ну да, дяде, конечно, — мужчина, чьего имени Цири то ли не помнила, то ли вообще никогда не спрашивала, кивнул, принимая из её рук пропитанные мазью бинты. Его пальцы, загрубевшие от работы, быстро и уверенно начали обкладывать ими лицо Микеля.       Цири замерла, широко раскрыв глаза. Это был первый раз за всё время лечения, когда её пустили в этот маленький домик среди леса, вокруг которого образовался небольшой лагерь, и позволили побыть рядом Микелем. До этого её неизменно оттесняли, отмахивались, бормотали невнятные оправдания: «Это сложно, это некрасиво и противно». И постоянно заставляли сидеть либо во второй избушке, либо околачиваться рядом с костром и слушать не самые смешные шутки взрослых. Запах мази становился всё ощутимее, словно она стояла у берега озера с затхлой, застоявшейся водой. Цири прикусила нижнюю губу, вжимая в грудь своего игрушечного потрёпанного ёжика, но продолжала неотрывно следить за процессом.       Мужчина действовал не с первого раза — то поправлял бинт, то чуть ослаблял намотку, чтобы мазь легла ровно. Наконец, он закрепил повязку, аккуратно закрывая раскрасневшуюся, влажную от сукровицы рану. Шрам был тонким, как нитка, глубже проходящим по диагонали через скулу и бровь. — Он поправится, — буркнул бородач, съедая буквы под усами, отступая на шаг и критически оглядывая свою работу, — Ему нужен хороший отдых, тишина и покой, и будет как новенький. Только со шрамом.       Цири опустила глаза, и её брови невольно дрогнули, сведя переносицу. Она снова глянула на ёжика в своих руках - маленькую игрушку дяди, которую он всегда носил под камзолом, крепко привязанную за самодельные петельки на поясе штанов.       Игрушка была чистая, но истрёпанная до крайности. Не хватало одной лапы и большей части маленьких мягких иголочек; торчало сено, которое когда-то набивали внутрь. Потерянные части были зашиты по несколько раз, сильно стягивая материю, отчего ёжик казался ещё меньше и печальнее. — А шрам будет такой же страшный? — спросила она едва слышно, комкая в пальцах мягкую ткань игрушки, — Такой же страшный, как у этого ёжика? — Нет, что ты, — мужчина скривился, — Он будет красивым и тонким. Знаешь, как говорят? Мужчину красят шрамы. Бред, конечно. Никого они не красят. Но людям нравится думать, что если на ком-то есть шрам, то это признак силы и мужества...       Он вздохнул, поправляя повязку, и снова поднял на неё взгляд. — Ну всё, иди погрызи чего-нибудь. Твоему дяде сейчас нужен отдых и полная тишина.

***

— Доброе утро, — в поле зрения появилось знакомое доброе лицо мужичка. Слишком доброе.       В размытой, словно подёрнутой дымкой реальности, эта улыбка выглядела даже жутковато - застывшая, словно высеченная из камня, лишённая малейшей живой эмоции. Мужчина глянул в маленькое окно над кроватью, на едва виднеющиеся тёмное небо за кронами деревьев, — Вечер, точнее, — его голос прозвучал буднично, почти равнодушно.       Микель попытался сдвинуться, хотя бы неуклюже перевернуться набок, но тут же скривился от тупой, ноющей боли. Мышцы, занемевшие за невесть сколько дней неподвижности, протестовали против малейшего движения. Он застрял в порочном круге: требовалось двигаться, чтобы облегчить заломленные кости, но любое шевеление вызывало холодную пульсацию под бинтами.       Рубаха, которую никто так и не удосужился сменить на что-то чистое, намертво прилипла к телу, заледенев от смеси крови и пота. Перед глазами плыло, но от бредовых идей и провалов в памяти не было и следа. Микель так и не ответил, глядя на бурдюк с водой, который ему не предлагали. — Молчишь? Ну, молчи, мне-то чё, — мужчина выпрямился, демонстративно подхватил тот самый бурдюк и, словно в насмешку, сделал жадный глоток. Вода капала на пол, застревала в косматой бороде, а Микель, стиснув зубы, закрыл глаза.       Левый пульсировал особенно сильно. Он был тяжелее, неприятно мокрый и горячий от вздутия, а бинты казались слишком тяжёлыми и душными. — Девочка у тебя хорошая, — продолжил мужчина, не сводя с него взгляда, — Болтливая, правда, ну да ничего. Я уже привык, как к родной. Жалко будет без неё.       Его голос резанул по натянутым нервам, слишком хриплый, слишком неприятный. Такой же, как и лохмотья, грубые руки и полное отсутствие эмпатии. Было неясно, действительно ли ему всё равно, или он нарочито скрывает сочувствие.       Прежде чем мужчина успел продолжить свою монотонную тираду, дверь в домик скрипнула, приоткрываясь.       Цири просунула голову в проём, на мгновение замерла, словно опасаясь привлечь и так притянутое внимание, а затем увидела, что Микель наконец-то открыл глаза - и не в бреду. Её лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что даже бородатый мужчина на секунду обмяк и покраснел. — Микель! — девочка ринулась к кровати, забираясь на жёсткое ложе с ногами. Она упала на дядю сверху, крепко обнимая его за шею, насколько хватало детских сил. Микель знал, что она плачет, ещё до того, как Цири отстранилась, вытирая лицо рукавом, — Долго ты лежал... Я думала, что ты уже не поправишься... — она громко хлопнула носом, но вместо того, чтобы продолжать свою несчастную речь, внезапно переключила внимание на рюшки на рукавах и вскочила на кровати в полный рост, — Смотри, какое платьице мне нашли! Красивое, правда?       Цири подёргала подол платья, длинное, до щиколоток, грязно-серого цвета, но чистое само по себе. Совсем не из таких платьев, которые Цири носила во дворце, но удобнее и куда практичнее, чем те тесные, в которых неудобно было даже дышать. И которые слепили камнями при каждом движении. И, кажется, это и вовсе не было платьем, а подпоясанной коттой. На поясе мотылялся скукоженный ёжик.       Девочка старательно расправляла складки, создавая новые, и терпеливо ждала ответа, сверкая глазами.       Микель, словно рыба на суше глупо разлеплял сухие губы, к которым прилипал язык, пока наконец не смог смочить горло слюной настолько, чтобы хотя бы прохрипеть одно-единственное слово: — Откуда...?       Она обиделась мгновенно. Ожидала комплимента, тёплого взгляда или хотя бы одобрительной улыбки, а вместо этого наткнулась на тяжёлый, усталый взгляд дяди, неясное напряжение и даже страх - это она хорошо знала. Как у Микеля образовывалась морщинка между бровями, а глаза сверкали слезами.        Надула губы, топнула ногой по белой шкуре, накрывающей раму кровати.  — Ну я же девочка! — воскликнула она, переходя с обиды на восторженную неразбериху, — Мне положены платья. А ещё потому, что я - княжна, а дяденька сказал, что княжне подобает в платьицах ходить! Они такие чудесненькие, ты не представляешь. Они о нас так позаботились: покормили, вылечили и везут нас домой! — Цири, которая всё это время летала в облаках, покачиваясь и смотря в потолок, опустила взгляд на дядю, который теперь сливался по цвету со шкурой. Если бы не красная рубаха - он бы исчез и мог полноправно зваться невидимкой.       Страх в его глазах становился всё отчётливее. Взгляд метался: от племянницы к бородатому мужчине в углу, от бурдюка с водой к ножу на тумбе. На лезвии всё ещё виднелись следы противной, гнилостной субстанции, которую вытаскивали из его ран. Рука слабо дёрнулась в сторону оружия, но лишь бессильно свисла с края кровати. — Тебя это не радует? Я могу попросить их, чтобы нам не искали дом. Они меня всегда слушают... — протараторила Цири, совершенно не замечая сгущающегося напряжения между двумя мужчинами.       Бородатый в углу очень медленно сдвинул край плаща, кладя руку на навершие меча, многозначительно подняв брови.       Это был самый обычный короткий меч, ничем не примечательный. Но мужчина наклонил его так, чтобы в тусклом свете Микель разглядел едва заметный узор на рикассо, плавно перетекающий на клинок.       Такой узор он уже видел - на топоре, который прихватил с поля битвы. Нильфгаардский.       Сердце Микеля рухнуло куда-то в область пяток, вырывая из горла слабый, едва слышный стон.       Этот человек вряд ли был из самого Нильфгаарда - слишком грубый, неотёсанный, с руками, привыкшими к тяжёлой работе, а не к придворным интригам. Но он вполне мог быть наёмником, купленным Нильфами. Микель не сомневался: за каждого цинтрийца, особенно королевских кровей, особенно с такими яркими, запоминающимися чертами, была назначена награда, способная купить целую провинцию.       И всё же в глубине души он цеплялся за слова бабушки: Чёрные пленных не берут. И это не вязалось с нынешней правдой.       Микель долго, не мигая, смотрел на мужика, который в ответ сверлил его тяжёлым взглядом.       Наконец, он рвано мотнул головой в отрицании.        Девочка снова села на колени, уткнулась лбом в живот дяди, закрывая глаза.       Мужик в углу расслабился, скрещивая руки на груди, а взгляд Микеля всё ещё был прикован к ножу. Сил встать с кровати не было, не то что сжать пальцы на рукояти и напасть, вырваться из дома с девочкой под рукой. Да и не знал он, что творилось за дверью этого ветхого дома, кроме тихого шелеста листвы. 

***

      Цири сидела в центре небольшого лагеря, который разбили между двух небольших, давно покинутых избушек. Костёр, потухший ещё на рассвете, был холодным - опалённые брёвнышки Цири безо всякого интереса ковыряла палкой, выкладывая те в буквы или вырисовывая картинки в пепле, которые потом всё равно стирала от негодования. С каждой минутой она становилась всё мрачнее, всё ниже сползала с мягких, набитых какой‑то травой мешков, а спина округлялась.       Тех пятерых дядек, которые жили в лагере, не было и следа. Только один из них сонно наворачивал большие круги по периметру, ведя патруль, который был настолько бесполезен, что мимо него мог табун проскочить, а он и не заметит. Его шаги были неровными, он то и дело спотыкался о корни, зевал во весь рот и протирал глаза. Время от времени он бросал ленивый взгляд на Цири, но тут же отворачивался - ему явно было всё равно, чем занята девочка.       Из домика, где жила Цири, вышел бородач. Он сразу приметил угрюмое настроение: сжатые губы, нахмуренные брови, взгляд, устремлённый в никуда. Мужчина подошёл, присел на мешок рядом и аккуратно поправил выпавшую серую прядь за ухо. В его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти отеческое, но за этим теплом скрывалась напряжённая работа мысли. Он знал причину её грусти и невольно сжал кулак от этой же причины - Микель. Хоть и был безучастен, но тем и назойлив, вечно стоял между ним и полным доверием Цири. — Ты за своего бра… дядю то есть, грустишь, шоль? — спросил он мягко, чуть склонив голову.       Девочка хлюпнула носом и кивнула, откидывая палочку в костёр. Она выпрямилась, нахмурилась, слегка повернулась так, чтобы точно не смотреть на другой дом, в котором она не жила, но спал Микель. В груди у неё что‑то сжималось при мысли о нём: бледном, неподвижном, с этой ужасной царапиной на щеке. — Он такой бледный был, — тихо сказала она, — А всё из‑за этой царапины на лице. А всё из‑за этих людей в броне и с большими палками! — Она резко выпрямилась, широко развела руки, а потом ткнула пальцем в кучу мечей, топоров, луков, булав и прочего мелкого оружия на другой стороне костра, — Вот такими, как у вас!       Бородач на секунду напрягся, прикусил щёки, отчего стал похож на утку. В душе у него зашевелилось неприятная жгучая ревность - он успел привязаться к девочке, как у своей за эту неполную неделю. Понимал, что ей было больно видеть родного человека в таком состоянии, ему и самому было бы неприятно.       Но у Цири был он. А значит, одна она не останется, мало ли что случится... — Ну, тихо, Цирь. У нас эти палки для самозащиты и грозности. Знаешь, чтобы ни один волк не подошёл. Мы людей просто так не бьём. — А тут правда есть волки?  — Есть. Но ты хоть одного видела? Значит, палки работают. — А можно подержать? — Можно, конечно! Только аккуратно.       Цири, радостная, схватила один из мечей - небольшой, с идеально отполированным лезвием. На вид новый. Она осторожно держала его обеими руками, разглядывала с живым любопытством, проводила пальцами по гладкой поверхности клинка, ощупывала рукоять.       Потом начала неловко размахивать мечом, играя: скакала вокруг кострища и мешков, что-то выкрикивала, била траву и ткань, представляя себя отважным воином. Её смех звенел в воздухе, щёки раскраснелись, косичка подпрыгивала за спиной. Но внезапно она остановилась, ткнув остриё меча в землю. — Чегось? — мужчина слегка дёрнул головой. Выражение радости мигом заменилось серьёзностью, как и у Цири. — Дядя Микель говорит, чтобы я не размахивала так сильно, а то могу ногу себе отрубить, и будет очень‑очень больно… — её голос стал тише, в нём прозвучала нотка грусти. Она опустила голову, уже намереваясь сдаваться с идеей поиграть с мечом, — А ещё я не хочу, чтобы вы нас отдавали в другой дом. Можно вы не будете отдавать нас? Пожалуйста?       У мужчины в горле застрял булькающий звук, от которого на секунду у него перехватило дыхание. Что-то его бесило больше, но он так и не смог определиться: очередное упоминание этого Микеля, который, очевидно, портил радость детства или скоро расставание с Цири. Он хрустнул костяшками, заклозив на стуле. — Ну... Я и сам уже не хочу. Привязался к тебе больно сильно... А знаешь, ребята, которые вас забрать должны опаздывают. Может, и не приедут вовсе, кто их знает? — было неубедительно даже для него самого. Куда эти 'ребята' денутся и не приедут, если тут их ожидала сама княжна! — А что до игр - я не твой дядя. Я детям даю играться. Развлекайся. Без рубки ног, конечно… А потом мы с тобой пойдём по ягоды. И на дорогу выйдем, посмотрим, что там делается. — На дорогу? Но… Нельзя на дорогу. Дядя говорит-  — Дядя, дядя! Спит твой дядя, — внезапно вспыхнул в раздражении мужчина, сильно хмурясь и краснея, от чего Цири вжала голову в плечи, вся скукожилась. Он резко выдохнул, сжал и разжал кулаки, пытаясь взять себя в руки. Сделав пару глубоких вдохов, стёр бешенство с лица, натянул улыбку и продолжил уже мягче: — А мы ему не скажем, лады? Секрет у нас будет. — Но врать нехорошо… — прошептала Цири, опустив глаза. — А кто сказал, что мы будем врать? Ничего не сказать - не значит врать. Так чё, пойдёшь? А как солнце сядет, коль повезёт - на звёздочки посмотрим, — он подмигнул, стараясь вернуть её улыбку.       Цири помедлила, переминаясь с ноги на ногу. — Ладно… — наконец произнесла она неуверенно. — Пойдём. Но только если недолго!       Мужчина улыбнулся шире, довольный своей маленькой победой. Он поднялся, протянул ей руку: — Вот и славно. Пойдём, покажу тебе самые сладкие ягоды в округе.       Цири вложила свою маленькую ладонь в его большую, мозолистую, и они двинулись прочь от лагеря. Но на полпути девочка обернулась, бросив последний взгляд на домик, где спал Микель. Он бы не одобрил.