Глава 1. Падение

И, встретив тебя, я заранее стал готовить щит и меч.

Каждый раз, поворачиваясь спиной, ожидал удара.

Но, когда вместо громких слов, ты обнял мои плечи,

спустя тысячи выигранных битв

моя оборона пала.

Алдуин резал крыльями небо над скалами. Из расщелины валил чёрный дым, лес в низине пылал, пламя жадно лизало верхушки сосен. Дракон сузил зрачки и плюнул новой струёй огня — та легла точно в русло пересохшего ручья, выбросив в стороны камни и пепел. Внизу мелькнула тень и исчезла. Человечишка был где-то там. Забился в щель, ловил скудные глотки воздуха и, конечно, дрожал. Как дрожит и молит всё их жалкое племя. Он заливал расщелину снова и снова, лениво, методично. Грудная клетка раздувалась, исторгая жар, от которого плавился мох на скалах. Зрачки превратились в щёлки. Человек не выходил. Ноздри втянули горячий воздух — запаха горелой плоти не было. Алдуин набрал в грудь ещё. «Тебе не скрыться. Я выжгу всё, даже воздух, которым ты дышишь…» И тогда из дыма, из поднимающегося пепла, из самого сердца огня ударил ответ. — JOOR ZAH FRUL! Слова пронзили небо. Не просто крик — язык драконов, искажённое проклятие, обличённое в звук. Неестественный, как раскат грома, он поймал его на взмахе и швырнул в скалу, как букашку. Камень треснул. Когти заскрежетали, выдирая опору, чахлая поросль посыпалась вниз, утягивая осыпь. Крылья намертво пригвоздило к спине, сковав невидимой цепью. Алдуин рванулся вверх — мышцы напряглись, чешуя вздыбилась, но тело налилось свинцом и рухнуло в пропасть, подняв тучу пыли. Земля дрогнула. Он поднялся сразу. Бока вздымались часто и глубоко, из пасти шёл жар. Пламя вырвалось слепым веером, озарив дым. В отблесках стоял человек в маске. Он шагнул. Не в сторону. Не в укрытие. Прямо на него. Алдуин дёрнул головой, втягивая воздух для нового выброса, и вдруг понял: он его не боится. Совсем. Тот самый Довакин, охотник на его народ, смертный, с душой дракона. Мышцы под чешуёй на мгновение окаменели. Пламя выдохнулось с оглушительным рёвом. Человек исчез. Отблеск мелькнул за спиной. Алдуин резко развернулся, хвост рассёк дым, оставляя в земле глубокую борозду. Пустота. Когти полоснули камень. Он кидался всем телом, хвост хлестал наотмашь, сшибая мелкие сосны, челюсти схватывали воздух с лязгом стали. Каждый промах разжигал бешенство. Он крушил скалы не ради цели — ради того, чтобы этот жалкий смертный хоть на миг дрогнул. Блики маски мелькали по краям зрения — быстрые, неуловимые. Довакин двигался как тень, как дым. Алдуин бил наугад, но каждый раз опаздывал. Хвост крошил валуны, когти оставляли в скалах глубокие раны. Из пасти огонь вырывался уже не струёй, а рваными, бешеными плевками, которые поджигали всё, до чего дотягивались. Из горла вырвался глухой рокот, переходящий в рваное дыхание. Он крутанулся на месте, подняв тучу щебня, и на мгновение замер. Грудная клетка вздымалась, как кузнечные мехи, пасть пересохла. Он не мог отдышаться. Раньше усталость была чужда ему. Теперь она наваливалась — горячая, тяжёлая, заставляющая мышцы дрожать. И в этот миг Довакин ударил. Не из тени — в лоб. Блеск отразился от маски прямо перед мордой. Острое жало вонзилось под челюсть. Туда, где чешуя уступала место мягкой плоти. Алдуин подавился вдохом. Горло сжала судорога, ни звука не вышло из пасти. Голова опустилась, зрачки расширились, наткнувшись на прорези маски.  Два серых глаза смотрели на него, не мигая. В них не было торжества. Не было ярости. Не было даже усталости. Только холодное спокойствие — как у охотника, который склоняется над поверженным зверем не из жалости или жестокости, а потому что так должно быть. Челюсти лязгнули, схватив пустоту в миллиметре от его головы. Лапы задрожали, заскребли пыль, пытаясь оттолкнуть, отбросить. Хвост забил по земле беспорядочными полосами. Шея напряглась: жилы вздувались под чешуёй, мышцы взбухали каменными узлами, но тело не слушалось. Когти крошили камень, плечи прижимались всё ниже. Магия отпустила крылья. Алдуин широко растянул их, закрывая верхушки дымящихся сосен. Голова с усилием поднялась к небу, к его небу, но он не взлетел. Крылья взмахнули один раз и бессильно опали, подняв облако пепла. Дым от пожара плыл над скалами. Где-то далеко, за перевалом, кричали птицы.

***

Он скользил в темноте долго — или одно бесконечное мгновенье. Боль отступила. Вместе с ней ушли мысли. Образы всплывали и гасли, бессвязные, зыбкие, но один держался дольше прочих: золотой дракон в ореоле пламени. Глаза, светлые и безмолвные. Алдуин разевал пасть, кричал, рвался к нему, но звук умирал раньше, чем рождался, и с каждым беззвучным воплем Отец становился всё дальше, а пламя вокруг — холоднее. Губы шевельнулись, вылепив слово, которое не отозвалось даже шёпотом: — Борма… Сырость коснулась кожи мурашками, чуждыми и резкими. Темнота пахла плесенью, мокрым камнем и золой. Кто-то накрыл его тенью, высокой и тяжёлой. Алдуин поднял голову. Над ним нависал покатый козырёк крыши — жалкий, в три доски, но достаточно широкий, чтобы укрыть целиком. Ледяная капля сорвалась с черепицы и ударила в нос. Тело вздрогнуло само по себе, мелко, против воли. Он опустил взгляд. Лужа у ног поймала отблеск лун. Из воды глядело лицо. Белая кожа, гладкая, без единой чешуйки. Волосы свисали грязными прядями, липли ко лбу и щекам, и Алдуин вцепился в них на пробу. Пальцы сомкнулись, дёрнули. Тонкая боль прострелила кожу, но пряди не поддались. Эти конечности — он смотрел на них, не дыша, — дрожали. От каждого усилия они тряслись как сухие ветки. Воздух застрял в горле, грудь сдавило. Сердце колотилось где-то у кадыка, забивая уши изнутри частым, мелким, беспомощным стуком. Руки упали в лужу. Вода разлетелась грязными брызгами. Зубы сжались до скрежета. Перед глазами встала железная маска в огне — металл плавится, кожа пузырится и стекает по шее. Алдуин в своих мечтах убивал его снова и снова, но даже этого мало! Тени в проулке лежали неподвижно. Никто не смеялся, но глухой смех звенел в ушах, далёкий, мерещащийся. Может, Довакин прятался где-то там, за углом? Тешился над его позором? Алдуин завертел головой. Глаза скользили по стенам, по лужам, по мокрой брусчатке — ни проблеска. Влажные шаги раздались за спиной. Хлюпнула грязь под сапогом. Алдуин дёрнулся всем телом и развернулся. Тьма не расступалась — он больше не мог пронзать её взглядом, но силуэт, выступивший из-за угла приземистого дома, разглядел. Плащ почти касался земли. Вспыхнул факел, и в его свете, на мгновение Алдуин готов был поклясться, что видит эту железную маску. Человек подошёл слишком близко, и в тот же миг тяжёлый мех опустился Алдуину на плечи, придавив, спеленав. Запах ударил в ноздри: звериная шерсть, пропитанная чем-то кислым. Человек говорил. Голос гудел над ухом, тёплый и сытый. — Даже таким, как ты, судьба должна улыбнуться сегодня. Возрадуйся! Возрадуйся, ибо Пожиратель Миров пал! Смысл слов не сразу достиг сознания. Пожиратель Миров... Кто это? На одно дикое, бесконечно долгое мгновение Алдуин не понял, о ком речь — настолько чуждым стало собственное имя. А потом осознание ударило, как обухом. Пал. Он пал. Алдуин задрал голову, глядя на бородатое лицо, на красные щёки, на тонкую жилку, бьющуюся на открытой шее. Не враг. Просто человек. Добродушный, пьяный, улыбающийся сверху вниз. Рычание поднялось к горлу, но вырвалось не звериным раскатом, а сдавленным, чужим звуком. Комок ярости забился под рёбрами. Пальцы скрючились, ногти впились в ладони. Спина выгнулась, плечи подались вперёд хищно. Мышцы напряглись, как тетива. Оставалось только броситься, вцепиться, разорвать эту улыбающуюся рожу на части. Жилка на шее смертного билась ровно. Пахло терпкой сладостью. Плащ тяжело давил на плечи. Влага стекала по лицу — уже не от дождя.

***

Снег засыпал тропу, но Гаэлл не замедляла шага. Ноги сами несли её вверх по склону, к чёрной базальтовой плите, одиноко стоявшей под скальным навесом. Она опустилась на колено и привычным движением смела ладонью наледь с резных знаков. Угловатые, сложные линии проступали под пальцами — драконий язык. Губы шевельнулись беззвучно, вылепляя знакомые слова. Разрушитель. Пожирающий. Хозяин. Ладонь замерла на последнем знаке. — Ты говорил, что я обращусь в пепел прежде, чем увижу закат твоей эпохи, — голос прозвучал глухо, без торжества. — А теперь лежишь здесь. Под плитой, на самом деле, не было тела. Только узкий свёрток из промасленной кожи, а в нём кинжал с бурой коркой на лезвии. Ни костей, ни чешуи. Растворился в тумане, истаял с последним криком. И всё же камень стоял, как последний жест побеждённому. Гаэлл до сих пор не понимала до конца, зачем приходит сюда. Удостовериться, что враг мёртв? Отдать странную, горькую дань существу, которое единственное во всём мире понимало, что значит быть истинно-рождённым с душой дракона? Гаэлл поднялась. Снег набился под ворот, но она не поправляла плащ. Её передёрнуло. Вкус крови, горячей и солёной, снова встал в горле. Грязный проулок, лицо пьяницы. Во сне накануне Гаэлл рвала зубами чужую шею, захлёбывалась, а отражение в луже показывало глаза, горящие алым. Глаза, которые Гаэлл знала. Проснулась она на земле, успев только отползти от лежанки, и всё утро её рвало желчью до рези в рёбрах. Пальцы машинально коснулись собственного лица. Просто кожа. Просто холод. Гул ветра над горным кряжем изменился. Воздух стал плотным, нажал на уши. Снег за спиной хрустнул глубоко, словно в него вдавили глыбу. Тень легла на плиту, накрыв и знаки, и саму Гаэлл. Она обернулась. Янтарные глаза смотрели на неё из-под костяных гребней. Тёмная чешуя не отражала света, поглощала его, как застывший пепел. Шипы вдоль хребта чернели остро. Сложенные крылья терялись в морозной дымке. Дракон стоял молча, лапы утопали в снегу по суставы. Из приоткрытых челюстей вырывался пар, клубился и таял, не долетая до неё. Гаэлл выпрямилась, не отступила и протянула ладонь, встречая, словно старого друга. Морда медленно наклонилась. Горячий выдох обдал пальцы. — Дрем йол лок, Партурнакс. — Дрем йол лок, Довакин, — голос вибрировал глубоко, ниже порога слуха. — Я парил над вершиной и заметил тебя с высоты. Он отстранился. Взгляд янтарных глаз скользнул по чёрной плите, по вырезанным знакам и задержался. — Йорре возводят квот… такие могилы. Но это не для Дова. Многие сочли бы оскорблением — хоронить повелителя, словно смертного. Гаэлл сжала кулак. Кожа на костяшках побелела. — Пусть бросают мне вызов. Не хватало ещё курган ему возводить и хоронить с почестями. Мне он вовсе не повелитель, и эта могила не для него. Она для меня. Партурнакс наклонил голову — медленно, раздумчиво. Ветер перебирал края его чешуи, и казалось, что дракон продолжает двигаться, даже когда замер. Под его лапой просел снег, глубоко, с влажным хрустом обнажив чёрный камень. — В тебе сильна кровь дракона, — произнёс он наконец. — И столь же сильно ей противоречит твой разум. Ты испытываешь кросис… сострадание. И в то же время ты ненавидишь нас. Ты воздвигаешь камень в память об Алдуине и приходишь сюда снова и снова, думая, что тобой движет желание убедиться в его гибели. — Так и есть, — Гаэлл подняла голову, встречая его взгляд без колебаний. Но голос сорвался на полтона ниже, чем ей хотелось, и она услышала это сама. — Все эти дни меня не отпускает мысль, что я совершила ту же ошибку, что и мои предки, когда заперли его во временной петле. Я не имею права оставить это бремя потомкам, как они отавили его мне. Она коснулась края плиты. — Вик нуз ни крон. Одержали победу, но не победили. Так ты сказал им когда-то. И так ты сказал мне. Дракон не ответил сразу. Грудная клетка его поднялась и опустилась, выталкивая облако пара. — Никто из нас не может быть уверен. Алдуин… ок мулаг унслад. Его сила не знала границ во все времена. Но Хакон, Гормлейт и Феллдир заточили его свитком. Ты же вонзила в него сталь. Ты видела его конец. — Я видела, как он исчез, — в голосе Гаэлл звякнула сталь. — Ни погребального костра, ни тела. Туман.  Она скрестила руки под грудью и отвернулась, подставляя ветру застывшее лицо. Воздух за спиной дрогнул. Партурнакс втянул морозную струю глубоко, медленно, и ноздри его расширились, улавливая не только холод. — Тебя что-то гложет. Зу’у хузра. Расскажи. Гаэлл повела плечом, не оборачиваясь. Она долго взвешивала, стоит ли говорить о тревожном сне. Партурнакс уже долгие столетия был на их стороне в борьбе с драконами, для них он был предателем, таким же презренным как она сама. Но его тоска по Алдуину, по своему родному брату, зарождала в Гаэлл сомнения. И в конце концов, она сказала другое. То, что тревожило не меньше: — Клинки. Дельфина хочет твою голову. Это не новость, но она писала мне уже дважды за этот месяц. Я затянула с ответом, так что, думаю, она уже в пути, — снег хрустнул под сапогом, когда она переступила с ноги на ногу. — Сейчас она не станет тянуть войско за собой. Выждет момент, когда меня здесь не будет. — Ты не можешь просидеть вечность в подгорье, защищая меня. — Ты ведь не пойдёшь против людей, — Гаэлл резко обернулась, и в голосе прорезался хлёсткий тон. — Самолично голову под меч сунешь, чтобы рубить было удобнее. И без разницы, кто рубить будет, друг или враг. Дельфина размениваться по мелочам тоже не станет. Для неё ты был и остаёшься тем, кого она привыкла истреблять, и я не смогу её отговорить. Клинки мне больше не подчиняются. Она хотела добавить что-то ещё, но горло перехватило. Не от ярости — от чего-то другого, к чему она не могла подобрать слова.  Гаэлл подошла вплотную и положила ладони на нос дракона — туда, где тёмная чешуя источала сухой жар. Пальцы белели от холода, но не дрожали. Секунду она медлила, чувствуя под ладонями грубую, живую чешую — не камень, не сталь, не врага — а потом прижала ладони крепче. — Пообещай, что, пока меня не будет, ты будешь защищаться. Не хочешь драться — не дерись. Просто улетай. Дракон смотрел на неё долго. Пар из ноздрей окутывал запястья тёплыми клубами. Молчание висело, но не давило — в нём вызревал ответ. — Ты просишь о том же, о чём когда-то просил меня Феллдир, — пророкотал он наконец. — Он тоже боялся, что я предпочту мученичество битве. Но я прожил тысячи лет в уединении, обуздывая свою природу. Я не ищу смерти, Довакин. Не ищу и войны. Янтарные глаза мигнули медленно, как угли в костре. — Если небо позовёт меня прочь от стали, я внемлю этому зову. Обещаю. Гаэлл выдохнула, и её лоб на мгновение коснулся чешуи. Партурнакс ещё помедлил. Грудная клетка поднялась и опустилась. — Твой страх говорит не только о потере, Гаэлл, — добавил он тише. — В этой охоте Дельфина идёт путём, который ты уже видела. Знакомый шаг. Знакомый голос, требующий повиновения и не прощающий сомнений. Гаэлл отступила. Руки упали вдоль тела. Губы сжались в тонкую линию. — Я знаю, каково это — нести бремя чужих ожиданий, — продолжил дракон, и его хвост качнулся, взметнув облачко снега. — Алдуин ждал, что я последую за ним. Твой борма… отец ждал, что ты примешь его правду. Мы оба выбрали иначе и оба заплатили одиночеством. Но это не делает нас слабыми. Ветер рванул сильнее. Снежная крупка застучала по чешуе. Партурнакс развернул крылья, закрыв на миг полнеба. — Возвращайся к концу зимы. Я буду ждать. Тень взметнулась, подняла тучу ледяной пыли и растаяла в низком небе. Гаэлл осталась. Щекой она чувствовала уходящее тепло, но холода не замечала. Опустила взгляд на плиту. Резные знаки потемнели от её дыхания. Алдуин. Пальцы сжались, сгребая снег в горсть. К тому времени, как она спустилась вниз с перевала в Айварстед, солнце скатывалось за Глотку Мира. Небо над деревушкой, зажатой между скал, наливалось сперва золотом, потом пурпуром, потом густой синевой. Когда-то здесь не смолкал гул паломников, а теперь даже снег лежал нетронутым на порогах опустевших домов. Трактир пах кислым пивом и дымом. Гаэлл толкнула дверь плечом и шагнула внутрь, привычным движением откидывая капюшон. В ближнем углу дремал местный пьяница, за дальним столом двое стариков двигали по доске фишки. У очага, заняв собой почти всё пространство между лавкой и стеной, сидел Вилкас. Доспех он не снял — только шлем лежал на столе, а меч был прислонён к стене рукоятью вверх, чтобы сразу лечь в ладонь. Он не поднялся навстречу, просто проводил её взглядом, пока она пересекала зал и опускалась на лавку напротив. — Где тебя носило? — вместо приветствия спросил он. Голос низкий, ровный, но Гаэлл слишком хорошо его знала. Под ровностью зрело раздражение. — Я искал тебя всё утро, пока один из местных не сказал, что ты ушла в горы. — Что-то случилось? Вилкас ответил не сразу. Подошёл трактирщик — суетливый, с мокрой тряпкой через плечо. Гаэлл заказала мяса и эля, не глядя на него, и только когда шаги стихли за стойкой, перевела требовательный взгляд на брата. Он выложил на стол единственный свёрток. Пергамент затёртый, без печати, без подписи. — Мне пришлось отобрать письма у гонца, — сказал Вилкас. — Он не хотел отдавать, ему велели доставить лично в руки. А я не хотел, чтобы он тут вертелся до ночи и вынюхивал. Договорились на тридцать септимов сверху. — Ты сказал «письма», — Гаэлл не притронулась к свёртку. Пальцы замерли на столе, сжались в кулак и медленно разжались. — Должно быть больше одного. — Второе было от Дельфины. Ты вроде как велела сжечь, если напишет ещё раз. — Сожги. — Уже. Вилкас подвинул свёрток ближе. Гаэлл взяла, поднесла к лицу и поморщилась. Остался запах: сухой, травянистый, с металлической ноткой. Отец теперь душился дрянью, привезённой из Морровинда в подарок, и от этого запаха у Гаэлл сводило скулы. — Выпью эля и прочитаю, — выдохнула она. — Лучше расскажи, как тракт. — Скверно. Снег на юге подтаял, дорогу размыло так, что ни одна повозка не проходит. Наша тем более — под весом руды для Йорлунда застрянем в грязи по самые яйца. — Значит, переждём здесь. — О, Йорлунд будет в восторге, — Вилкас хмыкнул и потянулся за своей наполовину приговорённой кружкой. — Ты дружишь со здоровым крылатым ящером. Может, попросишь подбросить нас хотя бы до Ривервуда? Гаэлл пнула его под коленом — резко, без замаха. Вилкас дёрнул ногой, но кружку не расплескал. В этот момент трактирщик вернулся с подносом: миски с мясом, две кружки эля, ломоть хлеба. Гаэлл сдвинула со стола дорожную карту, улыбнулась ему и дождалась, пока он отойдёт. Улыбка сошла мгновенно. Вилкас понизил голос: — Слышал ещё новость. Твой отец женится на вдове Торуга. Гаэлл взялась за кружку, не глядя на него. — Да, так и есть. Я не вижу в этом ничего удивительного, династические браки не редкость, хотя в нашем положении сомнительны. Половина Скайрима, которая вчера ещё его ненавидела, теперь, возможно, будет обязана ему лояльностью. Но сдаётся мне, всё выйдет как всегда, через известное место. — И ты молчала? — Вилкас подался вперёд. Лавка под ним скрипнула. — Тебе придётся пойти. Мне всё равно, отец он тебе или нет, Довакин ты или нет. Ты — Соратник, часть клана. Я не позволю тебе позорить нас и портить отношения с человеком, который будет управлять этой страной. Ты отправишься на эту свадьбу и сделаешь всё, чтобы Ульфрик остался доволен. Гаэлл отставила кружку. Зрачки сузились. Вилкас не отвёл глаз. Тишина между ними натянулась до звона. Старики у дальнего угла перестали двигать фишки. Кто-то кашлянул. И вдруг оба усмехнулись — почти одновременно. Уголки губ дрогнули, напряжение треснуло, как лёд под сапогом. — Наглая же ты псина, — произнесла Гаэлл, и усмешка стала заметнее. — Едва стал Предвестником, так и вертишь мной как хочешь. — Уже жалеешь, что уступила мне? — Нет. У меня и без этого хватает проблем. Она отпила ещё. Эль был слабый, местный, чуть горчил. — Империя ушла. Отец берёт в жёны пленную королеву, которую народ любил и уважал, и мужа которой он буквально разорвал на части. Конечно же, в честном бою. Так вот, если она не отравит его к весне, то к тому времени у границ уже встанут войска, и я склонна думать, что люди сами отопрут им ворота, — Гаэлл повертела кружку в пальцах. — К этому дню я покину Скайрим. Осточертело сражаться за чужие идеалы: убей имперцев, убей драконов… Может, я хочу пахать на ферме. Но кто будет спрашивать? Вилкас ничего не сказал. Только желваки заходили. — Всё, что меня интересует сейчас, это чтобы Клинки даже близко сюда не подходили, — продолжила Гаэлл. — Мне нет дела до отца, его войн и его свадьбы. На неё я явлюсь только ради тебя, брат. — Я не хочу давить на тебя, — сказал Вилкас глуше. — Но переходить дорогу Ульфрику мне не хочется ещё больше. Он и так смотрит на тебя косо. После того, как ты заступилась за предателя и не дала его казнить. — Хадвар не предатель. Если бы не он, я бы погибла под развалинами Хелгена. Я отдала долг. — Твоего отца долг не волнует. А учитывая его состояние после войны, он объявит предателем и тебя за любой неверный шаг, — Вилкас кивнул на свёрток. — Так что открой письмо. Гаэлл посмотрела на пергамент, взяла, развернула медленно, как будто бумага могла укусить. Сухие строки, ни слова «дочь», только «Гальбьорн» — имя, которое отец дал ей сам и которое она носила как чужую одежду. Дальше сразу к сути: дела требовали безотлагательного присутствия. — Меня ждут не позднее первых дней Заката Солнца в Виндхельме, — подытожила Гаэлл. — Месяц начинается завтра. Пергамент полетел в жаровню. Вспыхнул, съёжился, осыпался пеплом. — Я думала, речь пойдёт о подготовке к свадьбе, но что-то больно рано. Даже представить не могу, что там такого срочного, — сказала Гаэлл, глядя в огонь. — Может, невеста сбежала? — Куда бы она делась? Из замка просто не выйти, не то что из города, — Гаэлл усмехнулась одними губами. — Нет, там что-то другое. — И ты поедешь? — Придётся. Она вгрызлась в кроличью ногу. Вилкас прищурился. Ему всегда претило, когда Гаэлл легко соглашалась с тем, что пятью минутами ранее отрицала. Слишком быстро, слишком покладисто. Так было, когда она отдала ему Предвестничество. Так было, когда согласилась возглавить атаку на Алдуина. И каждый раз это означало, что она просто не спорит, а делает по-своему потом. — Что-то мне это не нравится, — сказал он. — Пусть Фаркас займётся заказом для Йорлунда, если он всё ещё бездельничает в Йоррваскре. А ты езжай следом, — Гаэлл бросила кость в миску и вытерла пальцы. — Хотя я, скорее всего, вернусь раньше, чем он до тебя доберётся. Не переживай, брат. Я почти всю жизнь провела в Виндхельме рядом с Ульфриком. Что мне до какой-то поездки? Вилкас долго молчал, потом уронил негромко: — Я до сих пор благодарю богов, что он не стал моим отцом. Но чертовски завидую тому, что нам с Фаркасом не довелось увидеть мать в сознательном возрасте, — он поднял взгляд. — Мне жаль, что ты больше похожа на Ульфрика, чем на неё. Гаэлл отёрла рот краем рукава. Движение было спокойным, но пальцы сжимали ткань слишком сильно. — Поверь, это именно то, что я ненавижу в себе сильнее всего. С едой было покончено. Гаэлл поднялась, закинула сумку на плечо, проверила меч у пояса. Вилкас бросил на стол монеты. Во дворе, пока он отвязывал вороную кобылу от повозки, Гаэлл остановилась у телеги, накрытой мешковиной. Она сунула руку под край, и мешковина зашевелилась. Показалась широкая лапа с тупыми когтями, потом лохматая голова. Маленькие глаза уставились на хозяйку из-под серой чёлки. — Вставай, — сказала Гаэлл. — Планы изменились. Пёс моргнул. Вилкас, натягивавший подпругу, обернулся и хмыкнул: — Гаэлл, это просто собака. С такими только «сидеть» и «к ноге», а ты с ним беседы ведёшь. Хотя, признаю, зверюга умная. Пёс выпрыгнул из телеги, встал и оказался вровень с поясом Вилкаса. Уселся у ноги Гаэлл, задрал голову и уставился на мужчину с выражением настолько недружелюбным, насколько это вообще возможно для собачьей морды. Не зарычал. Просто смотрел, не мигая. В свете факела его глаза на мгновение блеснули жёлтым. Не собачьим, глубоким, почти янтарным, с вертикальным зрачком.  — Побольше уважения, — усмехнулась Гаэлл. — Этот пёс — весьма ценный подарок. Она взобралась в седло. Кобыла всхрапнула, переступила. Гаэлл подобрала поводья и потянулась к седельной сумке, вытащила то, что лежало сверху. Маска — глухая, с витиеватой резьбой на тёмном блестящем металле. Она поднесла её к лицу и закрепила ремни на затылке. Металл лёг на кожу привычной тяжестью. Когда Гаэлл снова подняла голову, от её лица остались только глаза в узких щелях. Вилкас ничего не сказал. Он видел это десятки раз. Но пальцы, поправлявшие упряжь, на мгновение замерли. — Я останусь здесь до конца седмицы, — произнёс он, отходя. — Пригляжу за твоей ящерицей. Пиши, если что. Гаэлл кивнула, надавила пятками — кобыла пошла рысью. Пёс засеменил следом, напоследок одарив Вилкаса долгим, презрительным взглядом через плечо. Вилкас стоял и смотрел, как их фигуры растворяются в сиреневых сумерках. Ветер доносил цокот копыт ещё какое-то время. Когда он стих, мужчина обвёл взглядом горный кряж на востоке — там, где вершина Глотки Мира тонула в тяжёлых, неподвижных облаках. Он задержал на них взгляд дольше, чем следовало, а потом сплюнул в снег и вернулся в трактир.

***

Первые часы он не чувствовал ничего, кроме отвращения. Пальцы — эти бледные, дрожащие отростки — отказывались слушаться. Алдуин раз за разом пытался подняться, опираясь о скользкий камень стены, и раз за разом заваливался обратно в лужу. Колени подламывались. Позвоночник гнуло не туда. Тело, чужое и тесное, предавало каждым суставом. На второй день пришёл голод. Не тот великий голод, который он знал раньше: жажда поглощать миры, души, само время. Нет. Мелкий, грызущий, унизительный спазм в животе. Алдуин поймал крысу в проулке. Загнал в угол, навалился всем весом, сжал пальцы на скользком тельце. Хребет хрустнул. Он жрал её сырой, давясь, и его рвало тут же, на камни, а потом он жрал снова, потому что выжить было важнее. На третий день он понял, что замёрзнет насмерть. Плащ, который дал ему пьяница, с концами промок и больше не грел. Алдуин брёл по городу, стуча зубами, и ненавидел каждый вдох. Он не узнавал это место. Дома, улицы — всё было чуждым, построенным для существ, которых он прежде не замечал, как не замечают муравьёв под ногами. Теперь муравейником стал весь мир. Люди скользили мимо, пряча лица в меховые воротники. Никто не смотрел на него. Никто не узнавал. Никто не падал на колени. Он шёл и шёл, пока ноги не привели его к высокому крыльцу. Широкая каменная лестница вела к массивным дверям какого-то здания, а на ступенях догорала жаровня. Алдуин опустился перед ней на колени и сунул руки почти в самое пламя. Кожа зашипела, пошла волдырями. Боль была острой, отрезвляющей, и он держал ладони в огне, пока тепло не добралось до костей. Только тогда выдохнул. Пар изо рта смешался с дымом. Он сидел так, пока не заметил, что за ним наблюдают. Женщина. Старая, сгорбленная, в таких же лохмотьях. Глаза выцветшие, слезящиеся на ветру. Она смотрела на его руки в огне и мелко крестилась. — Ты… ты чего творишь-то? — прошамкала она. — Сгоришь ведь. Алдуин уставился на неё. Губы разомкнулись по привычке, по памяти тела, которое умело скалиться. Он хотел сказать: «Убирайся». Хотел выплюнуть слово так, как выплёвывал когда-то приказ. Но язык не слушался, горло молчало, и на старуху смотрели не глаза дракона — глаза человека. И всё же она отшатнулась. Не от слов, от его взгляда. От чего-то, что мелькнуло в зрачках помимо воли: не ярость, не угроза, а отблеск прежней бездны, той, в которую лучше не заглядывать. Старуха попятилась, крестясь быстрее. Губы задрожали. — Больной, — пробормотала она. — Совсем больной. Вали отсюда, пока стражу не кликнула. Она ушла, оглядываясь. Алдуин остался. Смотрел в огонь, и в груди разрасталась пустота. Маленькая, тёмная дыра, в которую проваливалось всё, чем он был. Но он замечал в себе какое-то странное, горькое тепло. Она испугалась. Не тела, не лохмотьев, не немоты. Его. На одно мгновение он снова стал тем, кого боялись. И от этого было почти хорошо. Почти как раньше. Пламя танцевало перед глазами. Когда-то он сам был пламенем. Теперь он просто грел над ним руки. Ночь он провёл под чьим-то крыльцом, забившись между поленницей и стеной. Дремал урывками, просыпаясь от каждого звука, и к утру четвёртого дня понимал только одно: ещё сутки, и он сдохнет. Замёрзнет, или подохнет от голода, или кто-нибудь из местных решит, что бродяга слишком долго путается под ногами, и перережет глотку. Мысль о том, что он, Пожиратель Миров, падёт от руки какого-то пьяного дурака, вызывала не ярость. Тошноту. Он должен был найти укрытие. Должен был найти еду. Должен был найти хоть что-то, что даст ему время. К полудню он забрёл в восточную часть города. Здесь дома стояли выше, богаче, но многие пустовали. У одного из них – тёмный камень, покатая крыша, резные ставни, – дверь оказалась не заперта, просто приоткрыта, словно хозяин вышел на минуту и не вернулся. Дверная ручка была обломана изнутри, как в спешке, оставив торчать кривой штырь. Алдуину было всё равно, кто и почему бежал отсюда. Важно лишь то, что было внутри, а чем поживиться найдётся наверняка. В доме оказалось холоднее, чем снаружи. Каменный пол обжигал босые ступни. Алдуин стоял, переводя дыхание, и втягивал ноздрями воздух. Пахло пеплом и шерстью зверя. Запах был сухим, резким, с примесью чего-то, что он не мог назвать, но отчего внутри всё сжалось в тугой узел. Он уже ощущал этот запах. Когда-то. Где-то. Он тряхнул головой, отгоняя мысль, и двинулся вглубь. В одной из комнат его встретило изобилие. Вяленое мясо, мешки с зерном, банки с солениями, корнеплоды. На большом столе лежали яблоки — свежие, будто только с ветки. Алдуин схватил одно, поднёс к лицу. Кожура гладкая, без единого пятнышка. Он перевёл взгляд на пол. Пыль лежала слоем в палец толщиной, и в ней — его собственные следы, и больше ничьих. Еда не гнила. Дом стоял нетронутым, но хозяина не было давно. Алдуин замер над столом, сжимая яблоко в кулаке. Магия дома? Или ловушка? Он не знал. Но голод перевесил. Он ел жадно, роняя крошки, давясь слюной. Потом сидел на полу, прислонившись спиной к ледяной стене, и чувствовал, как пища наполняет живот тяжестью. Веки слипались. Но вместо того чтобы уснуть, он заставил себя подняться. Дом следовало осмотреть. В просторной зале у входной двери оказалось почти пусто. Старый стол, изрезанный глубокими бороздами. Пара полок с простой утварью. В углу, прислонённый к стене, стоял маленький деревянный меч. Алдуин скользнул по нему взглядом и отвернулся. На стене висела карта. Старая, с потёртыми краями, вся в пометках. Он подошёл ближе. Чёрные линии обозначали дороги, коричневые — горные кряжи. Надписи были сделаны мелкими, угловатыми буквами, но одна заставила его замереть. У вершины, отмеченной крестом, кто-то вывел слово на драконьем языке. «Монавен». Глотка Мира. Ошибка в третьем знаке — лишняя чёрточка там, где должен быть прямой росчерк. Память ударила резко. Горное плато, залитое закатным светом. В воздухе ещё висела пыль — он только что поднял из кургана молодого Дова, и тот ждал приказа, парил в небе, распластав за спиной крылья. Внизу, на каменистой осыпи, стоял Он. Маска смотрела вверх. Ветер трепал край плаща. Алдуин разомкнул пасть и отдал приказ — убить. Дракон сорвался в пике. А Довакин не шевельнулся. Стоял, задрав голову, и молчал, и его замешательство было таким очевидным, что Алдуин расхохотался. Гулкий, рокочущий смех прокатился по скалам. — Ты даже языка нашего не знаешь? — прогремел он сверху, и каждое слово сочилось презрением. — Какая наглость. Я покажу тебе, как следует обращаться к Дова… Тогда это казалось ему забавным. Ничтожество, возомнившее себя драконоборцем, не способное даже понять речь того, кого оно явилось убить. Видение схлынуло. Алдуин снова стоял в пустом доме, и карта дрожала перед глазами — или это дрожали его руки. Тот самый смертный. Тот самый, что не понимал слов. А теперь его рука вывела слово «Монавен» на этой карте, и даже здесь он сделал ошибку. Узел затянулся в груди туже. Он стоял перед картой, не дыша. Взгляд скользнул ниже — на столе лежал кожаный переплёт. Небольшой, затрёпанный, с выцветшей шнуровкой. Алдуин открыл его. Страницы были исписаны убористым почерком. Слова на драконьем — и рядом перевод на язык смертных. Первая же строчка резанула по глазам: «Зу Кри Ру» — «я убью тебя». Его ту’ум. Его язык. Его наследие, препарированное, как туша, переписанное рукой того, что вонзил ему в горло клинок. Запах пепла и звериной шкуры ударил в ноздри с новой силой, и Алдуин наконец понял, где слышал его раньше. Он уронил переплёт на стол. Дом Довакина. Он стоял в доме Довакина. Ел его еду. Вдыхал его запах. И он мог вернуться в любой момент — войти в дверь, увидеть его. Алдуин попятился. Лопатки упёрлись в стену. Он замер так, загнанный в чужом логове, и единственное, что удерживало его от бегства, — животный инстинкт, требующий еды и тепла. Снаружи были голод и ветер. Снаружи была смерть. Здесь — еда, крыша и враг, который пока не знает, что он жив. Он сполз по стене на пол, подтянул колени к груди. Здесь он был в большей безопасности, чем на улице. Дом стоял заброшенным, и чем больше Алдуин смотрел на слой пыли под столом, тем увереннее повторял себе: он не приходит сюда. Возможно, у Довакина есть другое логово. Лишь эта еда, чудом уцелевшая от гниения, не давала покоя. Он не мог уйти. Пока не мог. Он дал себе слово, что выспится, наестся, отогреется — и уйдёт до рассвета. До того, как вернётся хозяин. С этой мыслью он закрыл глаза.

***

Проснулся от того, что дом вздрогнул. Низкий, утробный гул прокатился под полом, и стекло в окне зазвенело. Алдуин поднял голову. Сон слетел мгновенно. Он знал этот звук. Он слышал его тысячи раз, только раньше сам был его источником. Крылья. Ударная волна от взмаха. Снаружи закричали. Сначала один голос, потом ещё, ещё — лавина паники, накрывшая улицу. Алдуин метнулся к двери. Выскочил наружу как раз в тот момент, когда столп пламени ударил в крышу соседнего дома. Черепица брызнула в стороны, занялась солома. Жар дохнул в лицо, и Алдуин зажмурился на мгновение. Не от страха. От унизительной радости: он узнавал этот жар. Губы разомкнулись беззвучно, вылепливая имя сородича. Горло напряглось — мышцы сократились впустую. Ни звука. Только пар изо рта. Он побежал. Ноги заплетались, грудь жгло. Люди метались по улице, кто-то толкнул его плечом, кто-то едва не сбил с ног. Алдуин вылетел на площадь, запрокинул голову и увидел его. Дракон парил в небе. Серо-зелёная чешуя, распахнутые крылья, зрачки, сузившиеся в щели. Молодой. Сильный. Не из его круга, но из его породы. Его крови. Алдуин шагнул вперёд, вскинул руки, разинул рот в немом крике. «Я здесь! Посмотри на меня!» Воздух выходил из лёгких горячими толчками, но не нёс с собой ничего. Дракон повернул голову. Их глаза встретились, и Алдуин увидел — не узнавание. Нет. Дракон смотрел на него так, как смотрят на всех прочих людей. Как на препятствие. Как на мясо. Грудная клетка существа раздулась, чешуя под горлом налилась. Время остановилось. Пламя вырвалось из пасти и понеслось к нему. Стена жара, гула и света. Алдуин не побежал. Он стоял, запрокинув голову, и в последнюю долю мгновения успел подумать: пусть. Сгорю — и воскресну. В своём теле. В истинном обличье. Удар в плечо сшиб его наземь. Огонь пронёсся над головой, лизнул стену позади. Алдуин рухнул на камни, обдирая ладони. Кто-то навалился сверху, прижал к земле, и он услышал собственное дыхание. Хриплое, частое, живое. Живое. А потом его накрыл запах. Тот самый, пепел и звериная шкура. Но не старый, как в доме. Горячий, пропитанный потом и гарью. Он поднял голову. Чужая рука в кожаной перчатке всё ещё сжимала его плечо. Он проследил взглядом от рукава к наплечнику, от наплечника к шее, от шеи — к лицу. Алдуин хотел рассмеяться. Хотел закричать. Железная маска. Прорези. Серые глаза, глядящие на него сверху вниз. Те самые, что смотрели на него в ущелье, когда сталь вошла в горло.