Глава 2. Самозванец

Довакин. Алдуин замер, сжался так, будто хотел провалиться в землю. Время уже не замедляло ход — оно лопнуло, как натянутая струна. Рука в перчатке рванула его вверх, и голос, искажённый магией до полной неразличимости, спросил: — Ты ранен? Можешь идти? Он не узнал его. Не узнал, потому что перед ним стоял не Пожиратель Мира, а грязный оборванец с волдырями на руках и чужой кровью на плаще. Алдуин кивнул. Одеревенело, не чувствуя тела. — Тогда беги, — Довакин повернулся к дракону. Клинок вышел из ножен с тихим шипением стали. Дракон вскинулся для новой атаки, Довакин шагнул ему навстречу. Алдуин, пятясь к стене, впервые смотрел на этот бой не как участник. Смотрел на того, кто убил его. Смотрел на того, кто только что спас ему жизнь, не зная, кого спасает. И смотрел, как дракон, его сородич, его кровь, открывает пасть, полную огня, готовясь стереть в пыль и врага, и свидетеля. Алдуин должен был быть там, в небе, вместе с молодым драконом. А вместо этого жался к стене, и руки его била мелкая, унизительная дрожь, которую он не мог унять. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он побежал. Треск за спиной перерастал в грохот. Он услышал как дракон взревел, коротко и сдавленно. Камни брусчатки брызнули в стороны, простучали по стенам. Кровь сородича ударила в ноздри едким, горячим. Алдуин не обернулся. Он бежал, и каждый шаг отдавался в груди рваным дыханием. Ноги не держали. Колени подламывались. Ладони всё ещё горели от волдырей. В голове — ни мысли. Он петлял по проулкам, пока не влетел плечом в стену и не сполз по ней на корточки. Камень холодил спину даже через плащ. Грудная клетка ходила ходуном. Воздух Скайрима — холодный, с привкусом гари — врывался в лёгкие и не насыщал. Алдуин зажмурился. Перед глазами всё ещё стояла маска, склонившаяся над ним. Но он заставлял себя думать. Дракон умрёт. Довакин — несомненно — выживет. Сам Алдуин ночь не переживёт: плащ промок, сил нет, жрать нечего. В этом теле он трижды стоял на пороге смерти и трижды с него уползал. Четвёртого раза не будет. Нужно укрытие. Нужна еда. Нужно оружие. «Дом», — подумал он. Тот самый дом, где еда и где сейчас не было хозяина. Он не вернётся раньше рассвета, если вернётся вообще. Алдуин оттолкнулся от стены. Дорогу он уже знал. Ноги сами несли его к тому месту, где стояло логово Довакина. Внутри пахло всё тем же, пеплом и звериной шкурой. Луны светили через щели в ставнях тускло, но он помнил, где что лежит. Из кладовой перекочевали в мешок вяленое мясо, хлеб, яблоки. Со стола — нож для овощей, мелкий, кривой. Из сундука — старый шерстяной плащ, в который он закутался, вдохнул наконец… И замер. Из-за угла на него смотрел пёс. Алдуин не слышал, как он подошёл. Не слышал дыхания, не слышал когтей. Зверь просто стоял и глядел, перекрывая путь к выходу. Громадный, лохматый, с маленькими глазами под серой чёлкой. Пёс не рычал и не скалился. Просто смотрел. Он не раздумывал. Пожиратель Миров не бегал от собак. Он бросился первым, вложив в этот бросок всю ярость, на какую было способно его измученное тело. Нож пошёл по дуге — в горло, туда, где шерсть расступалась. Зверь ушёл из-под удара с непостижимой лёгкостью, словно уже знал траекторию лезвия. Алдуин рубанул снова, наотмашь — и снова мимо. Пёс двигался тенью, бесшумно, лишь когти едва задевали камень. Алдуин зарычал — глухо, низко — и кинулся вперёд, забыв о защите. В тот же миг пёс прыгнул. Удар грудью опрокинул на пол. Нож вылетел из пальцев и зазвенел в углу. Алдуин попытался сбросить зверя, ударил коленом, рванулся — челюсти уже сомкнулись на предплечье. Не прокусили. Сжали, спеленав руку тугим захватом. Он ударил свободной рукой, целя в глаз — пёс перехватил и её, прижал лапой к полу, тяжёлой, как каменная плита. Алдуин лежал распятый, глядя в потолок. В груди распалялся жар. — Отпусти! — хлестнул мысленный приказ. Ничего. — Байн док! Я приказываю! Пёс посмотрел на него долгим, спокойным и совершенно не собачьим взглядом. И Алдуин готов был поклясться, что в этом взгляде он видел усмешку. Сколько он пролежал так, Алдуин не знал. Руки онемели. Нож валялся в трёх шагах, но был недосягаем. Рассвет просочился сквозь щели в ставнях, и в этом сером, водянистом свете комната казалась ещё более чужой. Где-то за стеной завыл ветер — протяжно, тоскливо, по-зимнему. Довакин вошёл бесшумно, но запах вошёл раньше. От него разило гарью, драконьей кровью, горячим металлом. Плащ в саже, на наплечнике подпаленный след. Он закрыл дверь и остановился на пороге. Рассыпанные припасы. Мешок. Нож на полу. Алдуин. Пёс. Медленно, не говоря ни слова, он стянул перчатки и бросил их на стол. Кожаные, с потёртостями на пальцах. Алдуин нервно облизнул губы. Первым делом враг подошёл не к нему. К карте на стене — снял, бережно свернул, отложил. Потом поднял с пола кожаный переплёт, пролистал и тоже отложил. И только после этого повернулся к псу. — Барбас, отпусти. Голос глухой, лишённый всего человеческого. Зачарованный металл съедал всё, оставляя только слова. Пёс разжал челюсти, отступил на шаг и сел у ноги хозяина, не сводя глаз с Алдуина. Тот медленно подтянул руку к груди. На коже алели вмятины от зубов, но кровь не шла. Довакин опустился на корточки так близко, что стало видно каждую линию узора на маске. От него тянуло морозом, который он принёс с собой с улиц. — Как ты вошёл? Алдуин разлепил губы. Из горла вырвался бессильный выдох. Довакин смотрел на его рот, на напрягшуюся шею, на дрожащие жилы. — На этом доме чары. Каждый, кто переступает порог без моего ведома, чувствует страх. Такой, что бежит прочь и не возвращается, — он помолчал. — Кроме тех, в чьих жилах драконья кровь. Тишина упала между ними, как лезвие. Даже ветер стих за стеной. — Я знаю эти глаза. Он смотрел на Алдуина — изучая, без страха, без отвращения, с холодным, почти научным интересом. Затем повернулся к псу и коротко качнул головой. Зверь встал у двери. Довакин отошёл к столу, отстегнул наплечник, стянул его через голову, бросил на лавку. Обернулся. — Пригляди за ним, Барбас. Не убей ненароком. Пёс моргнул. Довакин набросил свежий плащ, поправил перевязь с мечом и, помедлив, оглядел Алдуина ещё раз. На мгновение пальцы коснулись края маски — привычный жест, почти машинальный. Но он не снял её. — Я решу, что с тобой делать, когда вернусь. Дверь закрылась. Засов скрипнул снаружи.

***

Одиночество — если можно назвать одиночеством компанию молчаливого пса — Алдуина не сломило. С третьей попытки он встал, держась за стену. Тело слушалось плохо, но ярость гнала вперёд, и он был благодарен ей, единственному знакомому чувству в этом мире. Он обошёл дом. Окна закрыты ставнями, дубовыми, запертыми снаружи. Толстое дерево, обитое железными полосами. Алдуин налёг плечом, но дерево не шелохнулось. Ударил локтем — бесполезно. Тогда он схватил со стола глиняную кружку и швырнул в окно. Кружка разбилась с сухим треском. Ставни даже не дрогнули. Осколки посыпались на пол. Алдуин стоял над ними, тяжело дыша. Пёс наблюдал, не вмешиваясь. Он наклонился и поднял осколок — крупный, с острым краем. Тело сделало это само, без единой мысли, и только когда холодная керамика коснулась кожи на горле, Алдуин понял, что делает. Он не хотел умирать. Ни одна часть его существа не хотела этого. Но лучше смерть, чем цепь. Лучше небытие, чем милость врага. Если повезёт — воскреснет в истинном теле. Если нет... что ж, пустота даже лучше, чем это. Он надавил. Барбас сбил его с ног раньше, чем осколок успел прочертить красную линию. Алдуин рухнул на пол, осколок покатился в угол. Пёс стоял над ним, и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на гнев — или на упрёк. Алдуин расхохотался, беззвучно, одними губами. Даже умереть не дали. Даже эту последнюю свободу у него отняли. Он ползал по полу, искал осколок, обдирая колени, пока пёс не встал перед ним, закрыв собой угол. Алдуин ударил его — просто кулаком, по морде, от бессилия. Пёс не шевельнулся. Он ударил снова, и снова, и снова, пока рука не отнялась, а костяшки не заалели. Пёс смотрел. И от этого спокойного взгляда Алдуину стало ещё хуже — будто его ярость была не страшной, а просто жалкой. Выдохшись, он сидел у стены, прижимая к груди разбитую руку.

***

Наутро Виндхельм встретил Гаэлл привычной сыростью. Снег здесь ложился к середине зимы: ветер с моря сдувал его, оставляя на камнях грязную кашу. В воздухе стоял запах соли, рыбы и дыма из труб. Улицы пустовали — не потому, что рано, а потому что город боялся. Это читалось по захлопнутым ставням, по тому, как редкие прохожие жались к стенам и провожали её взглядами. Не Довакина — дочь Ульфрика Буревестника. Дворец высился над городом мрачной каменной глыбой — древняя нордская твердыня, сложенная из посеревшего от времени камня. Его стены уходили вверх под самыми немыслимыми углами, а узкие окна-бойницы смотрели на улицы, как прищуренные глаза. У ворот замка стража расступилась. В главном зале советники отца спорили о чём-то вполголоса. Высокие своды тонули в полумраке, и только редкие факелы на стенах разгоняли по углам тени. Длинный дубовый стол, за которым обычно собирались ярлы, пустовал — только карты да пара недопитых кубков. Гаэлл прошла мимо и остановилась у двери в личные покои. На мгновение она прикрыла глаза — усталость навалилась разом, но она задвинула её поглубже и вошла. Ульфрик стоял у окна, спиной к ней. Эту спину она помнила с детства. Прямую, широкую, в тёмном плаще из медвежьей шкуры, под которым она любила прятаться маленькой. Тогда, когда мир не был разделён на своих и чужих. Когда она бежала к нему босиком через коридор, врывалась в эти двери, и отец подхватывал её на руки. От него пахло дымом, лошадьми и чем-то пока далёким, незнакомым — в чём позднее она начнёт узнавать кровь. — Тише, маленькая Пустельга. Весь дворец перебудишь, — говорил он. Ночь напролёт они сидели у огня. Гаэлл — в его плаще, рукава подвёрнуты втрое. Ульфрик рассказывал о походе: о перевале, где снег лежал даже летом; о волках, что вышли к лагерю; о том, с какой отвагой сражались его люди. Гаэлл слушала, приоткрыв рот. — А это что? — она ткнула пальцем в его предплечье, где из-под разорванного рукава виднелась длинная, свежая рана, стянутая грубой нитью. — Царапина. — От меча? — От меча. Она смотрела на рану долго, прикусив губу, потом подняла глаза — светлые, отцовские — и сказала очень серьёзно: — Я тоже буду храброй. Как ты. Я буду сражаться, и у меня тоже будут такие царапины. Ульфрик смотрел на неё в ответ. Не смеялся. Он никогда над ней не смеялся. Просто запустил пальцы в её тёмные волосы, небрежно растрепав. — Лучше. Ты будешь храбрее. Теперь она стояла перед той же спиной, но уже не бежала сломя голову, чтобы спрятаться от всего мира в отцовских руках. И он не опускался на колени, чтобы подхватить её. Ком встал поперёк горла, горечь ударила по языку. Гаэлл дотронулась до щеки. Там, под маской, зудела царапина. Как у отца. Только глубже. Ульфрик не обернулся. — Три трупа за последние дни. Гаэлл остановилась в трёх шагах. Руки скрестила на груди — короткий, скупой жест, который она когда-то переняла у отца. — Мне доложили о драконе. Полагаю, ты разобралась с ним? — Разобралась. — Хорошо, — он повернулся. Лицо было таким же, как и всегда: резкие черты, тяжёлый лоб и такой же взгляд. Смотрел без малейшей доли теплоты, оценивая. — Тогда займёшься убийствами. Ульфрик взял со стола свиток и бросил его на край, так, что тот соскользнул вниз, и Гаэлл пришлось подхватывать его налету. — Первый — четыре дня назад. Пьяница, разодрали горло в проулке. Остальные два — за последние три дня. Почерк похожий, но, как утверждает жрец, не тот же. Меньше силы, больше... энтузиазма. Тела в Зале Мёртвых. Тебе лучше осмотреть их лично. Она держала свиток, даже не развернув его и не глянув. — Горожане напуганы. Свадьба через месяц, а имперские шпионы только ждут повода посеять раздор. Мне нужен порядок, Гальбьорн. Через четырнадцать дней либо голова убийцы будет на пике, либо город решит, что власть не способна их защитить. Разберись. Гаэлл кивнула. — Что-то ещё? Он посмотрел на неё долгим взглядом. На мгновение Гаэлл показалось, что он скажет что-то другое — что-то, не касающееся трупов, драконов и политики. Но он просто кивнул в ответ. — Иди.

***

В трактире Айварстеда ничего не менялось. День сменился ночью уже трижды, Вилкас готов был выть от скуки. Он сидел за тем же столом, что и тогда, и крутил в пальцах пустую кружку. Огонь в очаге едва теплился, по углам клубился сизый дым, смешанный с запахом кислого пива. От Гаэлл не было вестей. Партурнакс, сколько Вилкас ни ползал по горе, ни разу ему не явился. Теперь он сидел здесь и ждал, как цепной пёс, сам не зная, чего именно. Тревога сидела внутри глухо: то ли за сестру, то ли за её ящера, то ли за всех разом. Входная дверь распахнулась громко, ударившись косяком об стену. Вошли трое. Женщина в дорожном плаще и при оружии. Двое мужчин за спиной, крепких, в чудных масках и рясе. Женщину Вилкас узнал сразу — Дельфина не нуждалась в представлении, он хорошо знал её и без слов Гаэлл. Когда-то давно им приходилось работать вместе. Предводительница Клинков была сухощава и жилиста, с узким лицом и острым подбородком. Плащ сидел на ней как доспех, облегая плечи, не сковывая движений. Волосы, тронутые сединой, были стянуты в тугой узел на затылке, открывая высокий лоб и глубокие залысины. Глаза — светлые, почти бесцветные, с прищуром человека, который привык вглядываться в даль. От неё исходило ощущение сухой, пружинистой силы — так выглядит старый клинок, который не ржавеет. Она оглядела зал, задержала взгляд на Вилкасе и опустилась на лавку напротив. Мужчины остались у дверей. Один постукивал пальцем по рукояти меча — быстрый, суетливый ритм, выдававший первый выход в поле. Второй стоял неподвижно, как мебель. — Что за бродячий цирк? — Вилкас кивнул в их сторону. — С каких пор Клинки расхаживают в рясе? — Не твоего ума дела. Я ищу твою сестру. Мне нужно с ней поговорить. — Её здесь нет. — Я заметила. Где она? — Не знаю. Дельфина сжала челюсти. Она была из тех, кто не привык слышать отказов. Но когда она заговорила снова, Вилкас уловил в её голосе то, чего не ожидал. Не угрозу. Усталость. Глухую, застарелую, как мозоль на руке мечника. — Тогда ты послушай. И вразуми её, что Партурнакс — дракон. Он должен умереть, как все прочие. Так будет правильно. Клинки служили Драконорождённым веками, но Драконорождённый, покрывающий дракона, перестаёт быть тем, кому мы присягали. Вилкас отставил кружку. — И что? Объявите ей войну? — Я объявлю её дезертиром, если не одумается. Вилкас поднялся. Медленно, в полный рост. За меч не схватился — он бы и голыми руками справился. — Повтори, — сказал он очень тихо. Дельфина не отшатнулась. Осталась сидеть, только подняла взгляд. На долю удара сердца в её глазах что-то дрогнуло. Зависть. Быстрая, тут же подавленная. У неё не было брата, который встал бы на её защиту так же. У неё вообще никого не было — только орден, только долг, только бесконечная охота на тех, кто когда-то истребил её товарищей. Она поднялась. Бросила взгляд на пустую кружку Вилкаса и сухо усмехнулась. — К концу зимы Партурнакс будет мёртв. Или это сделает Гаэлл, или нам придётся вмешаться. Разговор окончен. Дельфина развернулась и вышла. Молодой Клинок задержался на полшага, словно ждал совсем другой развязки, но наткнулся на взгляд старшего и нырнул в дверь следом.

***

Довакин вернулся к вечеру. Смеркалось рано, зима съедала свет. Он вошёл, снова оглядев разгром: разбитую кружку, царапины на ставнях, кровь на полу и на его руках, осколок в углу. Барбас сидел у двери, бросил короткий взгляд на хозяина. Он замер на пороге. Всего на секунду, но Алдуин заметил, как дёрнулся его подбородок под маской, как пальцы сжались на дверном косяке, прежде чем он взял себя в руки. Ни ярости, ни жалости. Он снял плащ, отстегнул меч и достал из сундука моток верёвки. Алдуин поднял голову. В глазах — вызов, злой, упрямый. — Я знаю, что ты пытался сделать, — сказал он сквозь маску. — И знаю, зачем. Он подошёл. Алдуин попытался встать — Довакин толкнул его обратно на пол, жёстко, без колебаний. Завёл руки за спину, стянул запястья. Он дёрнулся, выгнул спину, попытался ударить затылком. Враг прижал его коленом к полу и затянул узел. Потом связал лодыжки и привязал к ножке стола, достаточно туго, чтобы не смог дотянуться до стен и окон. — Ты не умрёшь, — его дыхание сбилось — самую малость, почти неразличимо. — Потому что я не знаю, что случится с тобой потом, и не хочу проверять. Пока я не разберусь с делами, ты останешься здесь. Глаза глядели в упор. Глухой голос прозвучал ровно: — К слову, о делах. Четыре дня назад в проулке у пекарни нашли мертвеца. Кто-то разорвал ему горло, — серые глаза оглядели его с головы до ног. — На тебе его плащ. Алдуин сцепил зубы. Внутри что-то сжалось тугим узлом. — После этого убили ещё двоих, — продолжал Довакин. — Похожим способом. Намёк в его голосе не заметил бы только дурак. Алдуин криво оскалился. Осознавать, что Довакин не ставит под сомнение его возможности, было лестно. Но гордость не позволяла лгать. Глядя прямо в прорези маски, он медленно покачал головой: только пьяница. Довакин хмыкнул, неотрывно глядя на него в ответ. Коротко, невесело. — Занятно. Даже так ты умудряешься находить слепых последователей, — он поднялся. — Кто-то видел тебя там, в проулке. Кто-то, на кого ты произвёл неизгладимое впечатление. С моим появлением в городе он затаился, но рано или поздно покажется снова. И, как я думаю, придёт сюда за тобой.

***

Зал Мёртвых встретил Гаэлл запахом воска и тлена. Под сводами гулял сквозняк и огоньки свечей у алтаря дрожали, отбрасывая на стены рваные тени. Жрец — старый, сгорбленный, с лицом человека, который давно не удивляется покойникам, — провёл её в боковой предел. Там, на каменных столах, укрытые грубой тканью, лежали трое. Она откинула край первой ткани. Пьяница. Она узнала его сразу — тот самый, из сна. Он лежал с открытыми глазами — белёсыми, подёрнутыми мутной плёнкой, как у рыбы, пролежавшей весь день на прилавке. Кожа приобрела желтовато-восковой оттенок, а на шее, чуть выше кадыка, зияла рваная рана. Не разрез — дыра. Края неровные, вывернутые наружу, обнажая чёрно-бордовое мясо и белую полоску трахеи. Его рвали зубами, а когда зубов не хватило, рвали пальцами, оставив на коже глубокие борозды. Запах перегара ещё держался, смешиваясь с холодной вонью смерти, сладковатой, тошнотворной, как гнилые фрукты. Этот глупый, радостный человек погиб только потому, что оказался не в том месте и не в то время. Потому что решил помочь. Гаэлл тщетно пыталась отогнать от себя воспоминания сна. Во рту встал вкус крови, тело повело. — Держите, — жрец сунул ей под нос травяной мешочек. — Мне тоже не по себе стало, когда увидел. Дальше только хуже. Он оказался прав. Второе тело принадлежало женщине. Она лежала, неестественно выгнув спину — поза, в которой не лежат живые и не должны лежать мёртвые, если только смерть не застала их в судороге. Рот был приоткрыт, язык прикушен до черноты. Горло разодрали с такой силой, что голова держалась лишь на полоске кожи и сухожилий. На руках следы борьбы: ногти сломаны, пальцы стёрты до мяса. Третий — мужчина средних лет. Убийца, судя по ранам, бил не по горлу, а в грудь. Рёбра торчали наружу, белые, с розовым отливом. Как разделанная туша. Запах здесь был другим, более тяжёлым. Обычные люди, выбранные без мотива, со своей изощрённой логикой, убитые таким же обычным человеком, безумцем, каких после войны расплодилось в избытке. — Значит, вы считаете, что это — дело рук фанатиков? — спросил жрец, когда они вышли из зала. — Фанатиков? — В своих отчётах я писал, что мне кажется тут замешаны двое, госпожа. — Хелгирд, приберите своё «кажется» до лучших времён, — невозмутимо заявила Гаэлл. — Я считаю, первое убийство было случайностью. Пробой пера. Но что, если убийца вошёл во вкус и осмелел? — Но... — Я осмотрела тела и сделала вывод — убийца один, — настойчиво повторила Гаэлл. — Пишите ярлу, если недовольны моей работой.

***

Дома встретила тишина. Алдуин сидел у стола, привязанный к ножке, и не спал. Вперив бездумный взгляд в свечу, смотрел, как она оплывает. Гаэлл оглядела его. Верёвки на месте, запястья стёрты, но не в крови. Он обернулся и уставился ей в лицо. Этот взгляд — тяжёлый, злой, оценивающий. Так смотрят не пленники. Так смотрят звери, которые ждут ошибки. И всё же в глубине этих глаз она увидела то, чего не ожидала: не только ненависть, но и странное, вынужденное внимание. Он изучал её так же, как она изучала его. Самозванец. Вот что он о ней думал. Он не видел в ней воина. Видел вора. Укравшего язык, укравшего кровь, нацепившего на себя доспех не по размеру. Её записи — жалкие потуги смертного, пытающегося подражать Дова. Бездарность. Мысли ударили в сознание Гаэлл как ледяная волна. Она видела их, страницы своего дневника, корявые знаки, пометки на полях. И презрение. Такое чистое, что перехватывало дыхание. Ты думаешь, что стал Довакином, потому что выучил три слова? Ты даже на Монавен бы не поднялся без помощи. Ты — случайность. Ошибка Богов. Гаэлл молчала. Маска скрывала лицо, но пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Пламя свечи дрогнуло, словно от сквозняка. Я видел тебя в Роще Кин. Ты стоял и дрожал, как заяц. Ты не воин. Тебе просто повезло.

***

Многие сомневались. Но находились те, кто шептал, что встреча Довакина и Пожирателя Миров была предначертана — Богами, свитками, пророчеством. Гаэлл слышала эту байку сотни раз. И никогда не думала, что речь шла о ней. Осень в тот год пришла в Скайрим рано. Деревья стояли в золоте, горные склоны запорошило первым снегом. Их везли в телеге, связанных, избитых, и ветер хлестал по лицам ледяной крупкой. Отряд, с которым они попали в засаду у Чёрного Брода, был разбит. Отец молчал. Смотрел поверх голов, поверх стен, куда-то вдаль. — Боги, я не хочу умирать... — прошептал кто-то рядом. Оборванец, которого взяли вместе с ними по ошибке. Гаэлл его не знала, но его отчаяние разделяла. Нордской храбрости ей не досталось. Умирать за чужие идеи она не умела. И принять смерть с достоинством, как готов был принять отец, тоже не могла. Верёвки на запястьях натёрли кожу до сукровицы. Гаэлл украдкой вглядывалась в лицо отца: кляп во рту, волосы слиплись от грязи и запёкшейся крови. Он не смотрел на неё. Ни на кого не смотрел. Уже смирился. Их доставили в Хелген — самое сердце Скайрима. Крепость стояла в долине, окружённая частоколом и высокими деревянными башнями, но в тот день всё выглядело хрупким, игрушечным под нависшим небом. Народ выходил на улицы, чтобы увидеть Ульфрика Буревестника, убийцу Верховного Короля. Он убил его в честном бою, твердили они. Честном ли? — возражали другие. Разве можно считать бой честным, если против Ту'ума у юного короля не было ни единого шанса? — Кто-то зовёт тебя героем, — гремел имперский генерал. — Но герой не станет использовать дар Голоса, чтобы убить короля и узурпировать трон! Отец стоял в десяти шагах от него. Гаэлл пряталась за его спиной, мечтая забиться под плащ, как в детстве. Исчезнуть. Что-угодно, лишь бы не быть здесь. Казнь не была достойной. Её вообще нельзя было назвать казнью. Это была расправа. Когда с плеч первого смертника слетела голова и кровь заструилась по плахе, Гаэлл перестала держаться. Палач небрежно спихнул тело сапогом, — как мешок с требухой, — и она вскинула голову к небу, глотая слёзы. На мгновение встретилась взглядом с отцом. Ни надежды. Ни поддержки. Только суровая тяжесть, как если бы сам её страх его разочаровывал. — Теперь — отродье Буревестника! Ноги приросли к земле. Двое солдат подхватили её под руки, заломили до боли в плечах. Уже через миг она стояла на коленях, прижатая щекой к холодному камню, в луже ещё тёплой чужой крови. Палач возвышался над ней. Остриё секиры лизнуло шею, занеслось. «Сейчас всё кончится,» — думала Гаэлл. Мысли неслись вскачь, быстрее, чем она успевала их осознать. Слетит голова с первого удара или останется болтаться на волоске? Будет больно или смерть придёт безболезненно, внезапно? Станет ли отцу хоть немного горько? В какой-то момент ей показалось, что она сходит с ума. Время растянулось. Секира замерла в воздухе, а в небе над горами она увидела дракона. Огромные крылья заслоняли горизонт, рассекали воздух широким веером. Чёрная чешуя почти сливалась с тенью грозовых облаков — он тащил их за собой, как шлейф. И от него исходил жар. Не пламя, а его предвестие, сухой, удушливый зной, от которого дрожал воздух. Ветер, что дул с гор, теперь пах озоном и серой — запахом грозы, которая ещё не грянула, но висела в воздухе невыносимой тяжестью. Каждое движение — текучее, выверенное, как у хищника, который знает, что ему некуда спешить. Хвост, усаженный костяными шипами, чертил в небе плавную дугу. А над головой, венчая её, поднимался гребень из чёрных пластин, корона, которую отнять невозможно. Гаэлл забыла о плахе. Она хотела бы воспарить вместе с ним, ещё не понимая, какую опасность он несёт. Хотела коснуться чешуи. Хотела заглянуть в глаза — и увидела их. Алые. Немигающие. Они светились собственным огнём, и в них не было ни ярости, ни любопытства, ни узнавания. Только древнее, как сам мир, знание: всё, на что он смотрит, уже принадлежит ему. Гаэлл была букашкой. Пылинкой. Ничем. — Дракон! Обливион его побери! — Лучники! — За стены! Бегите! Крики долетали медленно, словно через толщу воды. Палач обернулся. А потом земля содрогнулась. Тяжёлое тело рухнуло на сторожевую башню. Камни посыпались вниз, раскалываясь о брусчатку. Дракона окружал свинцово-серый туман — сам воздух, казалось, насыщался его жалосью. Каждое движение заполняло собой всё вокруг. Тень накрыла Хелген. И в этой тени Гаэлл увидела, как челюсти разомкнулись. Медленно, почти лениво. Обнажились ряды зубов — каждый длиной с её предплечье, загнутые назад. В глубине глотки зародилось свечение, сперва тусклое, потом ярче и ярче, пока не превратилось в клокочущий шар. — STRUN... BAH QO! Гром обрушился на землю. Казалось, раскололось небо. Гаэлл почувствовала, как вибрирует всё её тело, как зубы сводит от разряда, пронзившего воздух. Люди бежали. Палач лежал ничком — секира откатилась в сторону. Кто-то кричал ей, но она не слышала. Она смотрела на дракона. И дракон — ей показалось на одно бесконечное мгновение — смотрел прямо на неё.

***

Видение схлынуло. Тишина в доме стала глубже, такая, в которой слышно, как оседает пыль. Гаэлл моргнула и снова оказалась в сырой комнате, за столом напротив связанного врага. Алдуин смотрел на неё с тем же выражением, что и тогда — холодно, оценивающе. Но теперь в его взгляде было что-то, что она не могла понять. — Ты прав, — сказала Гаэлл сквозь маску. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Я не знаю твоего языка. Я совершаю ошибки. Но меня избрали Седобородые. Она поднялась. — Ты проиграл не случайности. И не из-за того, что мне пришлось вызубрить Драконобой, чтобы спустить тебя с небес на землю. Мы были частью пророчества. Теперь оно исполнено.