Глава 4. Под маской

— Как он здесь вообще оказался? — Вот пойди и спроси у Её Высочества. Мне вообще в этом доме как-то не по себе. Будто кто-то в затылок дышит. Слыхал, что в народе болтают? — Чары, говорят. Накладывает она что-то. От воров. — От воров, как же, — стражник склонился над трупом, брезгливо оттянув край плаща двумя пальцами. — Этот — не вор. Я его знаю. Сын кузнеца нашего, пугливый парнишка был. Госпожа сказала, будто бы он и есть убийца. — Да ну? Ты глянь, ему самому горло разодрали. Что если… — Ты это, давай потише, — он толкнул второго стражника в плечо и кивнул в сторону угла. Алдуин наблюдал за ними со скамьи. В чужой рубахе, с алыми глазами, которые не выражали ничего, кроме холодного ожидания. Кинжал, который дал Довакин, он так и не выпустил из пальцев. С каждой минутой желание броситься с ним прямо на стражу становилось нестерпимым. Эти двое возились с телом уже четверть часа — заворачивали в грубую холстину, перевязывали бечёвкой. Двигались они сноровисто, привычно, хотя в этих движениях и читалась излишняя торопливость. Алдуин гадал что пугает их больше: ослабленные, но ещё действующие чары дома, или его присутствие в комнате. Последнее грело душу особенно. — А этот… Кто это такой? Ты видел его раньше? — Не. Может, слуга. — Слуга? У нашей госпожи? Не помню, чтобы у неё были слуги.  — А ты помнишь, чтобы у неё вообще кто-то был? — стражник затянул узел на холстине и выпрямился, разминая спину. — Странный он. Как побитый пёс, а смотрит так, будто ты перед ним букашка. Но хрен с этим, не наше дело. Наше дело — труп вынести. Давай, взяли. Они подняли тело и поволокли к выходу. На самом пороге столкнулись с Довакином. Один из стражников, тот что казался младше и шёл впереди, врезался в него спиной, дёрнулся и сдавленно выругался. Увидев, кто стал препятствием, вдруг побледнел. — В чём дело? — невозмутимо спросил Довакин. — Прощения просим, госпожа. — Пустое. Только смотри назад, не то опять споткнёшься. Он вошёл в дом и запер дверь. Провёл пальцем по дереву — движение вверх, вниз, полукруг. Странный символ прожёг дерево, затем тут же потух и исчез. — Ты вселяешь страх. — Да. И это хорошо. Обходить меня стороной — для них же лучше, — Довакин обернулся. — Ты готов? Алдуин поднялся. — Готов.

***

Довакин достал из сундука меховой плащ — старый, но добротный, подбитый мехом. Бросил Алдуину. Следом — сапоги на толстой подошве и тёплые рукавицы. — За городом будет холоднее, — коротко сказал он. — Обморожения я лечить не умею. Надевай, ты уже знаешь как это делается. Алдуин одевался медленно. Рубаха цеплялась за плечи, не желая садиться как надо. Штаны оказались слишком широки в поясе — Довакину пришлось затягивать их верёвкой. Сапоги налезли с трудом, сжали ступни так, что Алдуин на мгновение подумал, что не сможет сделать и шага.  Затем он добрался до плаща. Мех был грубым, колол шею, и когда Алдуин набросил его на плечи, лёг неровно, собравшись складками на спине. Он потянул за край — слишком сильно. Плащ съехал набок. Тогда он попытался закрепить застёжку — медную пряжку. Пряжка выскальзывала, никак не попадала в петлю. Он возился с ней, стиснув зубы, и каждая секунда возни подбивала его просто оторвать эту штуковину. Когда всё наконец было надето, он выпрямился. Плащ давил на плечи непривычной тяжестью. Сапоги давили на пальцы ног при каждом движении. В рукавицах руки казались чужими. Он стоял посреди комнаты и чувствовал себя чучелом. Довакин оглядел его с ног до головы и кивнул: — Так-то лучше. Они вышли из дома. Город ещё спал, только дым из труб свидетельствовал о том, что в Виндхельме теплится жизнь. Снег под ногами скрипел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Довакин повёл его не через главные улицы — они шли по узким переулкам, зажатым между каменными домами, с тёмными провалами окон. Здесь было пусто. Двери сорваны с петель, ставни болтались и тоже грозились вот-вот обломиться. На стене одного из домов темнело выцветшее пятно — старая кровь, которую так и не смыли. — Что здесь было? — Здесь жили данмеры. Тёмные эльфы, если слышал о них, — ответил Довакин. — Торговцы, ремесленники. После окончания войны мой народ… очистил город. Всех, кто имел острые уши и отказался покидать дом — убили. — Что за война? Ты воин. Ты тоже сражался? — Да. — На чьей стороне? — На стороне победителей. Братья Бури. — Кто они? Довакин помолчал, обходя ржавый остов перевёрнутой телеги. — Норды, которые не захотели жить под Империей. Империя запретила им поклоняться Талосу. — Один из ваших вождей, который возомнил себя богом? Я слышал это имя. Он владел ту’умом. Как ты. Но йорре поставили его вровень с Акатошем. Неровен день, они вознесут и тебя. — Не вознесут. Талос был не просто вождём. Он объединил Скайрим. Для нордов он — бог. Для Империи — ересь. — Вы убивали друг друга из-за смертного, который научился Кричать. Это просто нелепо. — Это скорее оказалось последней каплей. Причин было достаточно, — поправил Довакин. — В итоге имперцы убили нашего верховного короля. Мой ярл убил их короля в ответ. — Как? — Ту’умом. Я до сих пор не знаю, что это был за Крик, но он разорвал его на части. У молодого короля не было и шанса. — Твой ярл — тоже Довакин? — Нет. Он смертный. Один из немногих, кто выучился ту’уму у Седобородых. Этого хватило. Мы победили. Империя ушла и мой ярл… — Сам стал королём, — докончил Алдуин. — И этот король — твой отец. Те двое в доме называли тебя «Её Высочество». Ты женщина. И ты не просто воин. Кулас. Наследница. Довакин не ответил. Но его — или всё-таки её — молчание было красноречивее любых слов. — Значит, я прав. — Кое в чём. Я не наследница, — выдохнула Довакин. — У нордов другие порядки. И в текущих реалиях, даже если я сяду на трон по праву рождения, я не смогу удержать власть. Они вышли за городские стены по каменному мосту. Река внизу была затянула льдом, но местами темнели проталины, и вода в них казалась чёрной, как дёготь. Снег здесь был глубоким, нетронутым, и ветер, не сдерживаемый стенами, грозился сбить с ног. — Здесь, — сказала Довакин, сворачивая к скальному выступу, где деревья росли так густо, что их ветви смыкались над головой. — Доставай кинжал.

***

Алдуин вытащил кинжал из-за пояса. Довакин стояла напротив, без оружия, просто опустив руки. — Учись держать его правильно. Не сжимай рукоять так, будто хочешь раздавить. Свободнее. Лезвие должно стать продолжением руки. Алдуин перехватил кинжал. Пальцы не слушались. Это жалкое, нелепое оружие было чуждо ему. — Теперь нападай. Он бросился вперёд. Довакин ушла в сторону — легко, почти лениво, одним скользящим движением. Алдуин рубанул снова, в грудь, но лезвие рассекло воздух. Довакин стояла в двух шагах и смотрела на него. — Ты двигаешься как дракон, — сказала она. — Вкладываешь в удар всю силу. Но у тебя нет хвоста, чтобы удержать равновесие и нет крыльев, чтобы отступить. Ты — смертный. Вот и дерись как смертный. — Я не йорре. Я — Дова. — Твоё тело — йорре. Учись его использовать. Он атаковал снова. Довакин перехватила его руку, вывернула запястье — кинжал вылетел и воткнулся в снег. Алдуин рванулся, попытался ударить свободной рукой, но Довакин уже отступила. — Ещё раз. Подними. Алдуин поднял кинжал. Ярость душила его. Он бросался снова и снова, и каждый раз Довакин уходила — то вбок, то назад, то ныряя под руку. Её движения были скупыми, точными. Она не атаковала. Она просто не давала себя ударить. Через час Алдуин лежал в снегу, тяжело дыша. В боку кололо, рука дрожала. Во рту стоял вкус крови — кажется, он рассёк губу.  Довакин стояла над ним. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

***

Так пошли дни. Каждое утро они выходили за стены. Каждое утро Алдуин бросался на Довакина с кинжалом, и каждое утро Довакин уходила от ударов с той же лёгкостью, с какой ветер уходит от ладони. Но Алдуин учился. Он научился держать кинжал так, что рукоять перестала казаться чужой. Научился не бить со всей силы, научился вовремя отступать. Однажды ему даже удалось оцарапать рукав Довакина — та отступила, кивнула, и в этом кивке было что-то похожее на одобрение. Алдуин возненавидел этот кивок, эту ничтожную царапину. А потом, на четвёртое утро, в нём что-то переломилось. Доведённый до предела яростью и унижением, загнанный в снег в очередной раз, Алдуин поднялся. Грудь вздымалась, лёгкие горели, и морозный воздух никак не мог охладить этот жар. Пот заливал глаза, застывал на висках ледяной коркой. Довакин стояла напротив — всё так же спокойно, всё так же недосягаемо. И Алдуин, не думая, что делает, открыл рот. Он напряг горло. Вложил в этот вдох всю свою волю. Он хотел Крикнуть. Хотел, чтобы воздух задрожал, чтобы земля треснула, чтобы эта жалкая смертная отлетела в снег и наконец поняла, с кем имеет дело. Из горла не вышло ни звука. Даже сип. Даже шёпот. Алдуин стоял с открытым ртом, в полной тишине. Он попытался снова — и снова ничего. Довакин смотрела на него. В прорезях маски её глаза были холодны, но не насмешливы. — Чего ты ждал? — спросила она. — Ты не просто нем. Ты запечатан. И бьюсь об заклад, вовсе не той магией, что доступна смертным. — А какой тогда? — огрызнулся Алдуин. — Не знаю. Именно поэтому я приняла решение ехать в Высокий Хротгар. Алдуин замер. Хротгар. Обитель Седобородых. Место, где живёт его брат-предатель. Внутри что-то сжалось. Сначала он не поверил. Потом не понял. А потом его захлестнула ярость. Он бросился на Довакина. Забыв о тренировках, забыв о кинжале, забыв обо всём, чему его учили. Тело двигалось само — резко, рвано, но с той инстинктивной силой, которая не нуждалась в человеческой технике. Он бросился с голыми руками, метя в голову, в маску. Довакин ушла в сторону, и его кулак рассёк воздух. Он тут же развернулся, вложив в движение всю свою силу, и ударил снова — и снова мимо. Алдуин не останавливался. Третий удар — коленом, в живот. Довакин перехватила его ногу, оттолкнула, и Алдуин пошатнулся, но тут же снова бросился вперёд. Он не давал ей передышки. Его кулаки молотили воздух, пальцы пытались вцепиться в доспех. Он рычал — беззвучно, одним дыханием. Довакин отступала. Не била в ответ — только уклонялась, парировала, уходила из-под ударов, но с каждым его выпадом ей приходилось тратить всё больше сил. Алдуин был быстр — быстрее, чем на тренировках, — и один из его ударов всё же достиг цели: кулак врезался в наплечник. Довакин отшатнулась, и он бросился вперёд, уже не контролируя себя, уже не думая ни о чём, кроме одного — убить. — FUS! Воздух сгустился и ударил его в грудь с такой силой, что подбросил вверх и отшвырнул назад, как тряпичную куклу. Снег взметнулся вокруг, забился в рот, в нос, в глаза. Алдуин пролетел несколько шагов и рухнул на спину, врезавшись затылком в наст. В ушах звенело. Грудь горела так, будто в неё вонзили раскалённый прут. Он лежал, глядя в серое небо, и не мог вдохнуть — весь воздух выбило из лёгких. Фигура Довакина склонилась над ним, заслоняя бесцветные облака. — Успокоился? — Нид мейз. Я не вернусь туда. Я не позволю тебе привести меня, как трофей. Мульхаан. Я лучше сдохну здесь, чем... — Ты не трофей. Ты идёшь за ответом. Если не станешь нападать первым, тебя никто не тронет. Ни Седобородые, ни Партурнакс. — А если они не дадут ответ? Что будет тогда, байн зуль? Ты не понимаешь! Я не могу предстать перед братом таким. Ты не знаешь, каково возвращаться к тем, кого ты проклинал и кого заставлял подчиняться… — Знаю, — спокойно оборвала Довакин. — Именно поэтому я иду с тобой. Алдуин замер. Он всё ещё лежал в снегу, тяжело дыша, смотрел на неё снизу вверх. Слова доходили до него медленно. Довакин продолжала: — Я не знаю, что с тобой сделали. И не узнаю, если мы останемся здесь. Седобородые и Партурнакс — единственные, кто может помочь. Возможно, единственные, кто вообще может понять, что произошло. Ты поедешь со мной. Не как пленник и не как боевой трофей. Они примут тебя. Я обещаю. Алдуин закрыл глаза. Снег холодил затылок. В груди всё ещё горело от удара Крика, но ярость ушла, оставив странное, горькое чувство, похожее на… он не знал, как это назвать. Она снова была права. Хотелось снова убить её.

***

Гаэлл вошла в покои отца без стука. Ульфрик сидел за столом, подписывая какие-то бумаги, которые каждое утро ему приносили советники. Когда Гаэлл переступила порог, он даже не поднял головы. — Ты всё-таки соизволила явиться. Я посылал гонца за тобой, час назад, — сказал он. — Я его не встретила. — Значит, была там, где не должны найти. Это на тебя похоже. Он поднял взгляд. Лицо было тяжёлым, с красными прожилками на щеках. — Убийца мёртв. Мне доложили. Но мне доложили и другое: его труп лежал в твоём доме. Как это понимать? — Я устроила ловушку. Убийца попался. — Ловушку в собственном доме? С каким-то бродягой? Стража мне всё рассказала. Ты хоть допускала мысль о том, что о тебе подумают? — Мне всё равно, что они подумают. Дело закрыто. — Дело не закрыто, пока я не скажу, что оно закрыто! — Ульфрик ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула и покатилась, расплёскивая чернила на бумаги. — Ты моя дочь. Ты носишь моё имя. Всё, что ты делаешь — это моё дело. И я не позволю тебе позорить меня. Гаэлл стояла неподвижно. Только пальцы сжались в кулак. — Я пришла говорить не об этом. Я уезжаю. В Высокий Хротгар. Утром. Ульфрик замер. — Это невозможно. Ты нужна здесь. — Убийца мёртв, — повторила Гаэлл. — В городе тихо. С приготовлениями к свадьбе сладит и кто-то другой. А в Хротгаре у меня дела поважнее. — Дела? Твоё дело — быть здесь, со своим народом. Подле меня. — Стоять рядом, кивать и улыбаться, пока ты женишься на бедной вдове, которая спит и видит как бы подсыпать тебе яд в кубок? — голос Гаэлл сорвался, горло сжало спазмом. — Хочешь, чтобы я сделала вид, что всё нормально? Ульфрик поднялся из-за стола и шагнул к ней. Гаэлл не отступила. — Ты обязана мне повиноваться. С тех пор, как тебя назвали Довакином… с тех пор как тебя выбрали, всё, что ты есть — принадлежит Скайриму. А Скайрим — это я. — Я не просила меня выбирать. Ульфрик замер. На мгновение его лицо стало неподвижным. Потом он шагнул к ней, замахнувшись ладонью. Не мечом, не кулаком — ладонью, как бьют нашкодившего ребёнка. Движение было быстрым, размашистым, но Гаэлл перехватила его руку на середине замаха. Пальцы сомкнулись на запястье, и рука отца замерла в воздухе, не достигнув цели. — Быть избранным — это великая честь, — глухо сказал он. — Это не честь. Это бремя, и я его не просила. А сейчас можешь приказать хоть голову мне отрубить, я уезжаю. Она отпустила его запястье. Ульфрик отдёрнул руку, как от ожога. Он смотрел на дочь, и в его взгляде было что-то, чему Гаэлл никак не могла подобрать имени — не ярость, не обида, что-то другое. Он медленно опустил руку. Желваки всё ещё ходили под кожей, лицо наливалось кровью, но на мгновение Гаэлл показалось, что перед ней стоит обычный человек. Отец, который просто не знает, что сказать собственному ребёнку. Он отступил на шаг. — Поезжай, — произнёс он наконец. — Но когда ты вернёшься, ты будешь присутствовать на этой свадьбе. Будешь делать то, что я скажу. И будешь молчать. Это приказ.

***

Домой она вернулась с твёрдым лицом и сухими глазами, обойдя все известные в Виндхельме улицы и проулки, и ступила на порог затемно. Алдуин сидел за столом и смотрел, как она стягивает перчатки, садится напротив. Он не был способен читать её мысли так, как это делала с ним сама Гаэлл, но, кажется, отлично читал язык тела. Он оглядел её напряжённые плечи, бросил короткий взгляд на пальцы, накрепко сцепленные в замок на столе, и сказал: — Твой Борма вызывает в тебе больше ярости, чем я. Это оскорбительно. — Для тебя оскорбительно всё, что я делаю, — хлёстко отпарировала Гаэлл. — И тем не менее. Сидишь здесь, уже без верёвок, и даже не пытаешься сбежать. — Ты обещала вернуть моё могущество. — Могущество тебе никто не обещал. Я обещала помочь разобраться, что будет дальше — твоя забота. Она замолчала, глядя в огонь. Алдуин долго смотрел ей в лицо, затем вдруг сказал: — Сними маску. — Тебе незачем знать, как я выгляжу. — Несколько дней назад ты попрекнула меня вопросом. Сказала, что это не честно. А честно ли то, что ты видела меня в этой жалкой шкуре, в то время как я не видел твоей? Ты даже слышишь каждую мою мысль. Всё ещё думаешь, что это честно? Гаэлл перевела взгляд на него. Долго смотрела, не говоря ни слова. Потом её рука поднялась к затылку, пальцы нащупали ремни. Она отстегнула маску и сняла её, положила на стол. Алдуин застыл. Он, наверное, ожидал увидеть что-то другое. Шрамы, может быть. Много шрамов. Тяжёлую челюсть, перебитый нос — лицо, переломанное войной. Ожидал увидеть бравого воина, который его победил. Но вместо этого на него смотрела уставшая женщина. Алдуин молчал, и в его голове не было ни единой мысли. Он просто смотрел, в глаза. И впервые в его собственном взгляде не мелькнуло вражды. — На рассвете отправимся в путь. Я спущусь за тобой, — сказала Гаэлл, поднимаясь из-за стола.

***

Она вошла в свою комнату. Барбас лежал на полу у окна, положив голову на лапы, и ждал. Янтарные глаза следили за ней, пока она закрывала дверь, пока снимала доспех, пока опускалась на край кровати и запускала пальцы в его шерсть. Только здесь, наверху, в тишине, она позволила себя выдохнуть. Плечи опустились. Спина ссутулилась. Она медленно провела ладонью по голове пса, по грубой шерсти под пальцами. И только она сделала это, как в одно мгновение мир вокруг изменился. Стены потеряли очертания, растворились в серой дымке, и на их месте возник свет — мягкий, золотой, какой бывает только в середине лета. Запахло травой и нагретой землёй. Где-то вдалеке пела птица. Гаэлл стояла посреди мощёной площади, и вокруг неё был город. Маленький, аккуратный, словно игрушечный. Вдоль улиц тянулись дома с островерхими крышами, увитыми гирляндами из разноцветных флажков. Флажки колыхались на ветру, и их ткань была яркой, почти неестественно яркой — синей, алой, золотой. За домами, насколько хватало взгляда, простирался бескрайний лес. Солнце стояло высоко, и воздух был сладким от запаха цветов. Барбас стоял рядом, прижавшись боком к её ноге. В этом мире он казался ещё более чуждым. Гаэлл пошла по улице. Люди попадались ей навстречу — мужчины в простых рубахах, женщины с корзинами, дети, игравшие в камешки у фонтана. Они улыбались ей, кланялись, и каждый поклон был одинаковым — точным, механическим, как у кукол, которых дёргают за одну нитку. Их лица были приятными, но пустыми. Никто не заговаривал с ней. Никто не смотрел дольше, чем нужно. Они просто существовали, и в их существовании не было ни капли жизни. Она дошла до рынка. Прилавки ломились от фруктов, тканей, горшков, связок сушёных трав. Молодая торговка с белыми, как лён, волосами протянула ей тарелку с орехами в меду. Орехи блестели, и запах от них шёл густой, приторный. — Отведайте, госпожа, — произнесла торговка. Голос её был ровным, как у человека, который повторяет заученную фразу в сотый раз. — Ваши любимые. Очень вкусные. Свежие. Гаэлл взяла один орех, повертела в пальцах. — Я просила не называть меня так, — сказала она. Торговка поклонилась — таким же одинаковым поклоном, как это делали все остальные. — Простите, госпожа. Я исправлюсь. — Я могу убить её, если хочешь. Голос прозвучал за спиной. Мягкий, почти ласковый. Гаэлл не обернулась. Она знала этот голос. — Не надо никого убивать, — ответила она. Клавикус Вайл обогнул её со спины. Он улыбался — всё той же странной, лёгкой, почти нежной улыбкой, которая обычно не предвещала ничего хорошего. — Ты не принимаешь власть, — произнёс он, беря её под руку и увлекая за собой. — Это мило. Но они всё равно будут кланяться. Я их сделал такими. — Это неправильно. Люди не должны… — Люди склоняют голову перед чем угодно. Перед богами. Перед королями. Перед страхом. Но раз тебе не нравится, я, так и быть, исправлю эту маленькую деталь. Они шли по улице, и Барбас следовал за ними — безмолвно, как всегда. Вайл говорил, не умолкая: извинялся за недоразумение с поклонами, сетовал, что это место требует доработок, что ему некогда заниматься мелочами, что он слишком занят более важными делами. Гаэлл слушала вполуха. Она смотрела на флажки, на аккуратные домики, на бескрайний лес за городской чертой, и ей было спокойно. Так спокойно, как не было уже давно. Они вышли за городские ворота — лёгкие, кованые, увитые плющом, — и оказались на поляне. Здесь, на границе леса, стоял стол. Длинный, покрытый белой скатертью, уставленный блюдами — фрукты, мясо, вино в хрустальных графинах, сыры, хлеб, пироги. Всего было слишком много, и всё выглядело слишком красиво, чтобы быть настоящим. Вайл опустился в кресло, закинул ногу на ногу. Барбас устроился подле него. Гаэлл села напротив. — Ты выглядишь уставшей, — заметил Вайл. — Даже здесь, в клочке мира, который я выделил для тебя, ты выглядишь так, будто только что вернулась с войны. Разнеси здесь всё по камню, если хочешь. Я разрешаю. Может, станет легче. — Не хочу, — ответила Гаэлл. — Мне нравится это место. — Правда? — он поднял бровь. — А мне казалось, ты его терпишь. Из вежливости. — Я не настолько вежлива. Вайл усмехнулся. Он взял с блюда яблоко, покрутил его в пальцах, надкусил. Хруст был громким в тишине поляны. — Тогда предлагаю авантюру, — сказал он. — Прятки. В лесу. Ты и я. Гаэлл посмотрела на него. Потом на лес. Потом снова на него. — Это глупо. — Глупо, — согласился Вайл. — Именно поэтому это весело. Ты слишком серьёзна, Гаэлл. Сидишь и смотришь на меня так, будто я вот-вот потребую твою душу. Я не потребую. Пока. Поиграй со мной. Она вздохнула. Поднялась. — Без приза? — Без приза. Просто игра. Он исчез раньше, чем она успела ответить. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только лёгкий запах сухих цветов. Гаэлл пошла в лес. Барбас семенил за ней по пятам, бесшумно, лапы даже не приминали траву. Лес был густым, но не тёмным: солнечный свет просачивался сквозь листву, и всё вокруг казалось золотисто-зелёным, как на старых картинах. Она искала Вайла честно и долго — заглядывала за деревья, поднимала ветви, всматривалась в тени. Ничего. Он не прятался за стволами, не сидел на ветвях, не оставлял следов. Барбас ходил за ней, как привязанный, и его янтарные глаза смотрели спокойно, почти насмешливо. И тогда она поняла. Она остановилась и посмотрела на пса. Барбас посмотрел на неё. Его морда, как всегда, не выражала ничего, но в глубине зрачков что-то дрогнуло — искра, намёк. — Ты и Барбас — одно целое, — произнесла Гаэлл. — Я нашла тебя. Воздух рядом с псом сгустился, и из него выступил Вайл. Он аплодировал — медленно, размеренно. В глазах плясали золотые искры. — Умница. Я знал, что ты догадаешься. Теперь моя очередь. Он исчез снова. Гаэлл побежала. Она углубилась в лес, туда, где деревья стояли плотнее. Нашла старый дуб с толстыми ветвями, взобралась на него — быстро, ловко, как делала сотни раз в юности, когда хотела спрятаться от отца. Устроилась на ветвях, достала кинжал и расчертила на коре несколько знаков. Знаки путали след, сбивали с толку, отводили глаза. Она надеялась, что этого хватит. Она ждала долго. Тишина в лесу была полной, только листья шелестели над головой. Она уже начала думать, что выиграла. — Нашёл. Голос прозвучал снизу. Вайл стоял у подножия дуба, задрав голову, и улыбался. Его одеяние осталось безупречным, ни веточки, ни листка. — Ты проиграла, — сказал он. — Но должен признать, ты очень ловко меня нашла. Это впечатляет. Я, так и быть, позволю тебе попросить что-нибудь. В рамках разумного. Гаэлл спрыгнула с ветки, приземлилась мягко, как кошка. — Почитай мне книгу, — не задумавшись даже на секунду, сказала она. Вайл моргнул. Впервые за всё время их знакомства, он, кажется, не сразу нашёлся с ответом. — Книгу? — переспросил он. — Ты хочешь, чтобы даэдрический князь читал тебе книгу? — Да. Или это выходит за рамки разумного? Он смотрел на неё долго. Потом рассмеялся — мягко, почти тепло. — Хорошо. Идём. Они вернулись на поляну. Стол всё так же стоял у кромки леса, уставленный блюдами. Вайл сел за него, провёл ладонью по воздуху — и в его руках возникла книга. Небольшая, в тёмном переплёте, с потёртыми краями и серебряным тиснением на корешке. Он взвесил её в руке, открыл, пролистал несколько страниц. — Ложись, — сказал он, кивая на траву. — Ты устала. Отдыхай. Гаэлл опустилась на землю. Трава оказалась мягкой — нежной, как пух, и пахла летом. Она легла на спину, закинув руки за голову, и стала смотреть в небо. Оно было голубым, без единого облака, и где-то высоко-высоко кружила птица — может быть, ястреб, а может быть, просто ещё одна декорация этого мира. Барбас подошёл и лёг рядом. Вайл откинулся на спинку кресла. — Это старая сказка, — произнёс он. — Мне рассказывали её ещё в то время, когда я сам был смертным. Ты даже представить не сможешь, как давно это было. «Дом Плоти», слышала когда-нибудь? — Нет, — отозвалась Гаэлл. — Это какая-то байка? — Не совсем. Но тебе понравится. Голос его изменился. Исчезла обычная насмешливость, исчезла лёгкая, почти нежная ирония, с которой он говорил с ней всегда. Теперь его голос был глубоким, размеренным, как течение реки. — Жил-был мальчик из бедной семьи. Отец его пил, мать болела. Денег не было даже на соль. Однажды он пошёл в лес за хворостом, и забрёл так далеко, что вскоре потерялся. Голодный, замёрзший, он шёл и шёл, пока не вышел на поляну. А на поляне стоял замок… Не развалюха, не древний курган: башни до неба, ворота настежь, и пахло вкусной едой. Мальчик вошёл — внутри оказалось тепло, а на дубовом столе посреди залы стояла миска с кашей и кружка с молоком. Никого вокруг, но факелы горели, а пол был выметен. Мальчик наелся, напился, согрелся. И тут замок заговорил с ним, бесплотный голос из стен: «Ты хочешь ещё? Проси, чего пожелаешь. Всё дам».  Мальчик просил. Он ел еду, которая появлялась сама — горячую, пряную, какой никогда прежде не пробовал. Он гулял по саду, где цветы пели по ночам. Он спал на мягкой кровати — впервые за всю свою маленькую жизнь. Он прожил в замке многой дней, месяцев, лет. А потом мальчик захотел уйти. Он пошёл к воротам, но ворота исчезли. Он пошёл в другую сторону — коридор возвращал его обратно. Мальчик бежал, кричал, бил кулаками в стены, которые смыкались всё ближе и ближе. Гаэлл уже не слушала. Её дыхание стало ровным и глубоким. Вайл перевернул страницу. Он знал, что она спит. И всё же закончил: — Пока полностью не поглотили его.