Глава 3. Цена силы

Стражник мялся, перекладывая алебарду из одной закоченевшей руки в другую. От него пахло застарелым потом, фасолью и дешёвым пивом — запах человека, которому давно не платили за службу. Восточный квартал Виндхельма, прижатый к крепостной стене, продувался ветром насквозь, и двое гвардейцев, приставленных охранять место, где нашли тела, выглядели так, будто сами вот-вот станут покойниками. Гаэлл слушала их доклад, не перебивая. Всё то же, что и вчера: ничего не видели, ничего не слышали. — Мы всё осмотрели, госпожа, — докладывал тот, что постарше, с обветренным лицом и щетиной, поросшей инеем. — Никаких следов. — Он же не ходит по воздуху, — ответила Гаэлл. — Если вы ничего не нашли, значит, плохо искали. — Так темно же было, — вставил молодой. — И холодно. Да и место… гиблое, сами знаете. Гаэлл знала. Она знала Виндхельм как свои пять пальцев. Здесь убивали часто: норды не отличались кротостью, и не щадили тех, кто хоть малую долю от них отличался. Но эти убийства имели совсем другую природу. Она опустилась на корточки и провела ладонью над камнями — не касаясь, просто чувствуя холод, идущий от земли. Здесь растерзали последнего мужчину. Если следы и были, сейчас их уже не осталось. Грязное месиво, в котором отпечатались десятки сапог, да бурое пятно, которое уже заносило позёмкой. Никто не слышал криков, никто не видел подозрительных лиц, ничего, за что можно зацепиться. А теперь и убийца затаился. Ждал. — Тут ещё эта… — молодой стражник замялся, шмыгнув распухшим носом. — Местная. Сумасшедшая. Ходит тут, бормочет. Говорит, видела, как кто-то лез в окно заброшенного дома. — Почему сразу не доложили? — Так она ж дура. У неё сын погиб на войне, с той поры умом тронулась. Вечно болтает всякое. Мы проверили, дверь заперта, всё тихо. Гаэлл поднялась. — Идём. Покажете. Дом стоял на отшибе, втиснутый между покосившейся кузницей и складом с прохудившейся крышей, распахнутыми настежь окнами. На двери болтался ржавый, но целый замок. Снег, выпавший за ночь, был примят возле самой стены, не сильно, но достаточно, чтобы понять: здесь кто-то ходил. И не один раз. — Открывайте.  Стражники налегли плечами. Дверь поддалась с третьего раза — с мерзким треском расщеплённого дерева. Изнутри пахнуло холодом, пылью. Гаэлл зажгла факел и вошла первой. Свет выхватил из мрака пустую комнату: стол, пара стульев, опрокинутая лампа. Пыль лежала толстым слоем, но в ней темнели свежие отпечатки босых ног. Огарок свечи на столе — воск ещё не затвердел дл конца. В углу, под окном, валялся скомканный плащ. Старый, в заплатках, но без дыр. Такой не выбрасывают. — Здесь кто-то был. И ушёл он совсем недавно. Она оглядела комнату ещё раз. Медленно, давая взгляду подметить детали. Но ничего примечательного не было. Убийца знал, что дом считают заброшенным. Знал, что сюда не сунутся. Он был осторожен. И ушёл до её прихода — видимо, что-то спугнуло. — Поставить наблюдение — приказала Гаэлл, выходя на крыльцо. — Двоих. Скрытно. Если он вернётся — не трогать, проследить. Если не вернётся, к чему я склоняюсь больше, значит, он понял, что здесь больше не пересидит. Ему придётся шевелиться.

***

Идти в дом, где сидел враг, не хотелось. Но другого места во всём городе, хоть на долю лучше, не было тоже. Гаэлл вернулась затемно, усталая, злая. По привычке остановилась на пороге, первым делом оглядев Алдуина. Как будто боялась, что он мог куда-то деться. Но всё было, как и всегда. Он сидел у стола, привязанный к ножке, и смотрел на неё из-под спутанных волос. Она видела Алдуина каждый день, но сегодня вдруг заметила то, на что раньше не обращала внимания. Грязь, въевшаяся в складки кожи. Засохшая кровь на руках и лице, смешавшаяся с пылью. Волдыри на ладонях — лопнувшие, запёкшиеся бурой коркой. Ввалившиеся щёки, заострённые скулы. Он выглядел не как пленник. Как покойник, который ещё дышит. — От тебя воняет, — сказала Гаэлл. Он не ответил — даже в мыслях. Только желваки прокатились под кожей. Гаэлл принесла миску с водой, колодезной, от холода которой ломило пальцы, и поставила рядом. Он не шевельнулся. Он сидел, запрокинув голову, смотрел на неё, и в каждой линии тела читался вызов: давай, попробуй. Гаэлл не стала спрашивать разрешения. — Ты хоть раз купался в реке, когда ещё был драконом? — сухо спросила она, окуная тряпку. — Что ты делаешь? — резанул в голове вопрос. Алдуин впился в неё взглядом так, будто готов был вцепиться в шею голыми руками. — Навожу чистоту в своём доме. Сиди спокойно. Тебе станет легче. Она взяла его пальцами за подбородок и провела тряпкой по лицу. Алдуин дёрнулся — резко, всем телом, будто его ударили. Мышцы под кожей напряглись, челюсти сжались. Гаэлл не остановилась. Она тёрла его лицо, шею, руки — молча, без брезгливости. Как чистят доспех. Как моют лошадь. Как делают то, что просто нужно сделать. Затем она стянула с него плащ и замерла.  На предплечьях, от запястий к локтям, расходились старые рубцы. Белёсые, глубокие, с неровными краями. Не от верёвок. Не от ножа. Следы когтей, зубов, магии, все старые. Таким шрамам нужны годы. Или века.  — Откуда они? Алдуин не ответил. Но она видела, как его взгляд скользнул по шрамам — не узнавая. Будто видел их впервые. Гаэлл провела пальцем по одному из рубцов на запястье. Кожа была сухой и тёплой, и под ней тихо бился ритм сердца. Алдуин напрягся, сжал пальцы в кулак. Она отдёрнула руку. Мысль, которая пришла в голову, была холодной и точной: эти шрамы не принадлежали человеку. Они остались от старого тела, и это старое тело, вестимо, сидело перед ней. Превращённое. Не новое.

***

Алдуин сидел у очага и смотрел в пламя. Рубаха, в которую его одели, пахла чужим домом. Кожа горела в тех местах, где её касались тряпкой. Грязи на теле больше не было. Вместе с этой грязью он, казалось, утратил и защиту. Свою броню. Он всё ещё чувствовал пальцы Довакина на своих запястьях — лёгкое, почти невесомое прикосновение к шрамам, которых он никогда раньше не замечал на этом теле. Но он знал, откуда они, и не сомневался в том, что Довакин догадался. Он видел это в его взгляде. Его меч тоже оставлял эти шрамы. Ночью Алдуину приснился сон. Первый сон в этом теле, который он запомнил. Он стоял на Монавен. Снег был багровым от заката, ветер выл в расщелинах. Напротив возвышалась тень — огромная, бесформенная, с очертаниями широких, необъятных крыльев. Тень дракона, как тогда, когда ему явился Отец. Но этот дракон не был Отцом. Он видел его впервые, но узнавал в нём что-то знакомое, совсем отдалённо. Равнодушные, серые глаза с вертикальным зрачком. Дракон раскрыл пасть и оттуда вырвалось пламя — ослепительное, ревущее. Алдуин не побежал. Он стоял, и пламя обтекало его, как вода. Он чувствовал тепло — не жгучее, а странное, почти приятное, как первый луч солнца после длинной зимы. Он не горел. Он словно был частью этого огня. Когда он проснулся, очаг прогорел до углей. За окном занимался серый рассвет. Алдуин прижал ладонь к груди — туда, где во сне его касалось пламя. Кожа была тёплой, почти горячей. Слишком горячей для того, кто всю ночь пролежал у погасшего очага. Он отдёрнул руку и уставился на свои пальцы. На мгновение ему показалось, что на них темнеет чешуя — но стоило моргнуть, как наваждение исчезло. Он сжал кулак. Напряг руку, пытаясь силой воли вернуть хоть малую долю того, что видел. Жилы вздулись, пальцы побелели от напряжения. Ничего. Кожа осталась кожей.

***

Наутро Довакин спустился вниз и отвязал его. Он всё так же был в маске, глухо закрывавшей лицо, и всё так же в доспехе — при Алдуине он никогда его не снимал. Довакин развёл огонь в очаге — скупыми, выверенными движениями, привычными для человека, который делал это тысячи раз. Повесил котелок над огнём и принялся резать на доске сушёное мясо, коренья. Всё это отправилось в воду, вместе с горстью крупы. В доме запахло едой. Настоящей, горячей. В драконьей жизни еда смертных была ничтожной вещью — Алдуин в ней не нуждался. Но теперь желудок сводило спазмом. Он жадно наблюдал, как Довакин помешивал варево, и как потом налил его в миску. Одну. Поставил перед Алдуином. Себе не взял ничего. — Ешь, — сказал он. Алдуин не двинулся. — Я понимаю, — продолжил Довакин. — Ты думаешь, что голод — это унижение. Но нашим телам нужна еда. Кто ест — тот силён. Кто не ест — тот слаб. А слабый не возвращает могущество. Слабый просто умирает. Он помолчал. — Ты уже ел в моём доме. Яблоки, хлеб, мясо, которое ты стащил в первую ночь. Не притворяйся, что гордость тебе мешает. Мешает что-то другое. Он кивнул на странный предмет, рядом с миской. Алдуин смотрел на него. Маленькая деревянная палочка с углублением на конце. Что с ней делать? — Это — ложка. Ей едят. Смотри. Довакин взял эту странную деревяшку. Придвинулся ближе, зачерпнул похлёбку, поднёс к прорезям маски у рта и опустил. Движение было медленным, утрированным, но достаточно понятным. — Смертные придумали инструмент, чтобы засовывать еду в рот. Вы настолько беспомощны? — Мы настолько изобретательны. Пробуй. Алдуин взял ложку. Неуклюже — пальцы не знали, как держать этот нелепый инструмент. Зачерпнул, пролил половину на стол. Поднёс ко рту. Проглотил. Похлёбка оказалась горячей, слишком солёной, но остановиться после первой ложки он не смог. Когда миска опустела, он поднял глаза и заметил, что Довакин сам так и не притронулся к еде. Он сидел перед ним, сложив руки в замок, и просто смотрел. — Ты не ешь, — подумал он. Сомнений, что Довакин каким-то образом читает его мысли, уже не осталось. — Ем, — ответил он. — Просто не при тебе. — Из-за маски. — Из-за маски. Алдуин перевёл взгляд на пса. Барбас лежал у двери, положив голову на лапы, и равнодушно за ними наблюдал. — Твой зверь. Ты тоже не кормишь его. Никогда. — А зачем его кормить? Он не голоден. Он вообще не ест. Ложка в руке Алдуина замерла. — Кто он? — Не так быстро, — Довакин поднял ладонь. — Ты задаёшь слишком много вопросов, при этом сам не ответил ни на один. Я буду отвечать, если ты ответишь мне. Это честно. Алдуин долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, резко, как отрубил. — Я начну, — сказал Довакин. — Что было после твоей смерти? Он опустил глаза. Пальцы сжались на краю стола. Алдуин не хотел отвечать, но уговор есть уговор. Обещаний он не нарушал. — Ничего. Темнота. Затем я появился здесь, уже в этом теле. Нид кен, — коротко ответил он. Честно, как и просили, лишь опуская пару деталей. — Теперь ты. Твой зверь. Кто это? — Барбас, — Довакин бросил короткий взгляд на зверя. — Подарок покровителя. Моего покровителя. — И кто же решился тебе покровительствовать? — Это уже второй вопрос, — Довакин подался вперёд. — Как ты попал в мой дом? — Искал укрытие. Я не знал, что это твоя нора. — Интересно. — Что интересно? — подумал Алдуин и тут же осёкся. Это был не тот вопрос, который действительно мог бы его волновать, но мысль вырвалась быстрее, чем он успел её удержать. — Я не верю в совпадения. Я думаю, что-то привело тебя сюда. — Ты говорил про магию. — Чары на доме — это просто чары. Сомневаюсь, что они могли тебя приманить. Было что-то другое. Но сейчас моя очередь, — Довакин помолчал, тщательно выбирая вопрос. — Пожиратель Мира. Это известный миф среди нордов, и этим мифом тебя считали последние годы. Ты даже сам себя так называешь. Но разве Пожиратель Мира — не твой отец, Акатош? — Вы привыкли судить истину по языкам, которые тому не свидетельствовали. Я не Пожиратель Мира. Но я тот, кто разрушил мир предыдущий. Смертные так страшились одного из имён моего Борма, что я не мог противиться искушению. — Пророчество… — Не гласит всей правды. Но когда оно попадает в руки таких, как ты… как все те, что шли с тобой на пути… Тариис во ко… Всегда искажаете смысл так, как хотите видеть его. Довакин не сказал ни слова, только махнул рукой — задавай. — Кто твой покровитель? — Даэдра. Клавикус Вайл. Князь Обмана и Сделок. Алдуин сцепил зубы. Даэдра. Он слышал об этих существах — из шёпота ветра над горами, от своих жрецов в давние времена. Древние сущности. Старше драконов или младше — он не знал. Но он знал, что они опасны, возможно, даже больше его самого. — Даэдрический князь. Не Акатош, не божественная кровь — грязная сделка с обитателем Обливиона. Хун. Ты ещё более жалок, чем я думал… — Что бы ты сделал, если бы вернул своё тело? — Довакин обрубил поток его мыслей. Алдуин не колебался ни мгновения. — Я бы тебя убил. Довакин коротко кивнул, принимая его ответ. — Спрашивай. — Ты заключил сделку. Что ты попросил? Довакин не ответил сразу. Молчание затянулось, и за окном впервые за долгое время стих ветер. — Видеть своих врагов насквозь, — наконец, сказал он. — Знать, куда они ударят. Читать их мысли, их страхи, их ложь. Взамен я отдам ему душу. После смерти. Тишина в комнате стала абсолютной. Алдуин смотрел на Довакина, и в его взгляде больше не было ни ярости, ни презрения. Он ощутил как что-то в груди резко ухнуло вниз. — Ты… продал… душу? Душу Дова? — Два года назад.

***

Она стояла на коленях в снегу. Меч валялся в паре шагов — выбитый из рук удом хвоста. Алдуин только что ушёл в небо, растворился в облаках, но гул битвы ещё стоял в ушах. Она проиграла. Снова. Ветер бил в лицо колючей крошкой. Снег забивался под доспех. Тело ныло от ушибов, кровь из рассечённой брови заливала глаз. Пальцы, сжимавшие пустые ножны, дрожали — не от холода, а от бессилия. Она не могла победить его. Не могла даже ранить. Он был слишком быстр, слишком силён, слишком чужд всему, что она знала о бое. Гаэлл поднялась, шатаясь, цепляясь за обломок скалы. Подошла к краю обрыва, где земля уходила вниз, в облака. Где-то там, внизу, лежал Скайрим. Где-то там ждали люди, которые верили, что Довакин спасёт их. А Довакин стояла на краю пропасти и понимала, что не справится. — У тебя сломаны два ребра, — произнёс голос за спиной. — Трещина в левой ключице. Ты пропустила семь ударов из девяти. Твой противник даже не запыхался. Гаэлл обернулась. Он стоял в шаге от неё. Высокий, в чёрном одеянии, расшитом золотыми нитями. Тонкие черты лица, слишком правильные для обычного человека. Ветер трепал его волосы, но он не замечал холода. От него пахло увядшими цветами — запах, которому не место на вершине горы, на ледяном ветру. Запах, от которого хотелось отшатнуться. Но было в нём то, что казалось страшнее всего — глаза. Полностью чёрные, в которых не отражались даже блики солнца. — Кто ты? — Это не важно, — он шагнул ближе. — Важно то, кто ты. Герой, на которого молится весь этот жалкий мир. Стоишь здесь, на краю пропасти, и думаешь, что не справишься. Ты права. Не справишься. Я знаю это. Даже он знает это. Она не ответила. Он обошёл её кругом, разглядывая так, как разглядывают какую-то редкую диковинку. Остановился у края обрыва, глядя вниз, в облака. — Ты не хочешь быть здесь. Ты не хочешь сражаться. Не хочешь убивать. Не хочешь быть героем. Ты хочешь, чтобы это всё кончилось. Я могу это дать. — Я не заключаю сделок с такими, как ты. — А я и не предлагаю сделку. Пока, — он повернулся к ней. — Подумай хорошо, смертная. Ты знаешь, что тебе не победить. Не в этот раз. Не в следующий. Ты можешь сражаться снова и снова — и каждый раз будешь проигрывать. Или ты можешь принять то, что я предлагаю. Могущество. Знание. Способность читать врага, как книгу. Знать, что он сделает, прежде, чем он сделает. Тогда ты победишь. И станешь свободной. — Свободной? — Гаэлл растянула разбитые губы в усмешке. — Я не могу быть свободной. У меня есть долг. — Перед кем, перед народом? — он приподнял бровь. — Перед тем самым народом, который плюёт тебе в след, потому что твой отец убил их короля? Они не верят в тебя. Отец не верит в тебя. Даже Дельфина больше не верит в тебя. Гаэлл сжала зубы. Он бил точно в цель — потому что знал, куда бить. Он видел её насквозь. — Ты сражаешься за них. А они не сражаются за тебя. Ты умираешь за них. А они не умрут за тебя. Твой отец сделал тебя оружием. Твой народ сделал тебя изгоем. И когда ты падёшь — а ты падёшь, — никто не вспомнит твоего имени. Он повернулся к ней. В его тёмных глазах было что-то манящее, неизведанное. Он протянул руку и коснулся её щеки, гладкими пальцами — холодно и обжигающе одновременно. Гаэлл не отшатнулась. — Я не предам отца. — А кто говорит о предательстве? Ты не предашь его. Ты просто перестанешь быть инструментом. Станешь тем, кем ты хочешь быть. Ты победишь. И сможешь прожить долгую жизнь, насколько это возможно для смертных. А потом, когда твоя жизнь закончится — ты придёшь ко мне. В мой дом. И останешься там. Гаэлл замерла. — Ты хочешь мою душу. — Тебя, — поправил он. — Душу. Тело. Всё, что ты есть. Это сделка. Самая честная из всех, что ты когда-либо заключишь. Гаэлл смотрела на него. Она могла отказаться. Могла снова проиграть. Могла умереть, так и не победив. Или она могла принять эту сделку. Продать душу — когда-нибудь потом. Получить оружие — сейчас. И закончить всё. Она стояла, и думала о том, что значит быть дочерью Ульфрика. Что значит быть Довакином. Что значит быть героем. Отец бы не колебался. Отец бы плюнул ему в лицо. Но она не отец. Она устала. — Я согласна.

***

Тишина в доме стояла такая, что было слышно, как трескаются угли в очаге. Алдуин смотрел на Довакина. Довакин смотрел на свои руки. Никто не говорил. Никто не двигался. Слова ещё висели в воздухе. Душа, проданная даэдра. Драконья душа. Как разменная монета. Алдуин осознавал это медленно, как осознают боль от раны, которая ещё не дошла до сознания. — Ниварийн. Ты отдал драконью душу. Ему. Как вещь. Хин силь фен нахкип бахлоки… Ты даже не понимаешь, что ты сделал. Душа Дова — это дар Акатоша, ты не смеешь… — Я смею распоряжаться своей душой так, как сочту нужным, — перебил Довакин. Алдуин поднялся. Стул отлетел в сторону и с грохотом ударился о стену. Барбас тотчас вскочил, но Довакин вскинул руку, останавливая пса. Алдуин стоял, тяжело дыша, и смотрел на него с яростью, какую не помнил со дня их последней битвы. — Ты ничтожен. Твоя жертва — ничтожна. Ты продал вечность за несколько лет жалкого преимущества. Ты… За окном мелькнула тень. Оба замерли. Довакин — уложив ладонь на рукоять клинка, Алдуин — нависая над ним. — Кто это? Довакин не ответил. Молча прошёл к двери и распахнул её настежь. Морозный воздух ворвался в дом. На пороге никого не оказалось. — Понятия не имею, — скупо обронил Довакин, так и не закрыв дверь. — Но мне пора идти. Я заберу Барбаса, поэтому посидишь здесь один. Он развернулся и направился к сундуку, чтобы достать верёвку. — Нет. Довакин подошёл к нему. Алдуин отступил на шаг. Плечи расправились, подбородок вздёрнулся. — Я сказал — нет. Довакин не ответил. Он просто двинулся вперёд — быстро, без колебаний. Алдуин попытался оттолкнуть его, но ослабленные руки не могли удержать чужой хватки. Довакин перехватил его запястья, заломил за спину, прижал лицом к столу. Верёвка обвила руки. Узел затянулся.

***

Алдуин остался один — связанный, беспомощный, в доме своего врага. Он дёрнул руками. Верёвка держала крепко. Он рванул ещё раз, выгнул спину, попытался дотянуться до узла — бесполезно. Довакин вязал умело. Он выдохнул и прижался лбом к столу. Ярость, только что кипевшая в нём, отступила, оставив пустоту. Время тянулось бесконечно. Свет за окном менял оттенок — серый, золотой, багровый. В доме воцарилась тишина, та особенная, глубокая тишина пустого жилища. Без Довакина, без его пса дом казался мёртвым. Алдуин сидел и вслушивался в эту тишину, пока она не стала невыносимой. А потом она изменилась. Шаги. Медленные, крадущиеся. Они приближались снаружи. Алдуин замер. Он знал поступь Довакина — та была твёрдой, размеренной. Эти шаги были другими. Неровными. Осторожными. Дверь приоткрылась — Довакин на сей раз не запер её. В щели мелькнул силуэт, и в дом просочился запах — будто ржавый металл. Человек вошёл и остановился на пороге, оглядывая комнату. Он был молод, худ. Рваный плащ, ввалившиеся щёки, глаза — пустые, немигающие, как у рыбы, выброшенной на берег. Затем он двинулся вперёд, медленно, шаркающе. Его глаза продолжали обшаривать комнату, пока не остановились на Алдуине. — Ты, — произнёс он. Голос оказался сиплым. — Ты — тот самый. Алдуин рванулся. Верёвка впилась в запястья. Стол, к которому он вновь был привязан, едва сдвинулся. Человек смотрел на него и улыбался, безумно, как тот, кто давно перестал видеть разницу между сном и явью. Он рванулся снова, пытаясь опрокинуть стол, подтянуть его к углу. Дерево заскрипело, но не поддалось. Стол был слишком тяжёлым. Верёвка — слишком короткой. Человек шагнул ближе. Его пальцы подрагивали — не от страха, от возбуждения. — Я видел тебя. В проулке. Ты убил того пьяного дурака голыми руками. Разорвал ему глотку. Я видел это. Ужас, животный, липкий, поднимался откуда-то из глубины его нового тела — того самого тела, которое хотело жить. Которое боялось. Которое дрожало, как дрожит загнанный зверь. Человек приблизился. Он навис над Алдуином, и в его пустых глазах плясали искры безумия. — Но я сильнее. Я докажу тебе это. Я убью тебя. Алдуин рванулся в последний раз. Он не закрыл глаза, он смотрел как чужая рука приближается к его лицу и думал о том, что это не та смерть, которую он заслужил. Не в бою, не в пламени, не от руки равного. От руки безумца, на грязном полу, как скотина на бойне. Это было неправильно. Это было низко. Это было… Он услышал хруст. Короткий, влажный.  Тело перед ним вдруг рухнуло на пол, дёрнулось раз, другой и затихло. Алдуин перевёл взгляд. Почти сливаясь с темнотой дома, громадный пёс разжал челюсти на горле человека. Кровь текла с клыков на пол — в полумраке чёрная. Пёс поднял голову и посмотрел на Алдуина. В янтарных глазах не было ни злобы, ни торжества. Сухая констатация: сделано. Дверь открылась. На порог ступил Довакин. Он вошёл неторопливо, оглядел комнату: тело на полу, лужа крови, Алдуин, всё ещё привязанный к столу, на пределе ужаса и ярости. — Из тебя вышла отличная приманка, — сказал он. Алдуин замер. Смысл этих слов дошёл до него не сразу — а когда дошёл, то ударил, как пощёчина. — Ты… Байн йорр… Ты знал. — Да. — Ты оставил меня здесь. Связал. Ушёл. Забрал зверя. Ты хотел, чтобы он пришёл. Чары… — Сейчас ослаблены достаточно, чтобы сюда могли войти. Он наблюдал, и он пришёл, когда подумал, что ты остался один. Теперь убийца мёртв, дело закрыто. — Ты использовал меня. Как кусок мяса. — Да. Алдуин рванулся с такой силой, что стол сдвинулся на локоть. Верёвка впилась в кожу до крови. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только ярость — ту самую, древнюю, драконью, которая когда-то заставляла горы дрожать. — Я убью тебя. — Не сейчас. Сейчас ты слишком слаб. Это мы тебе и хотели показать. Он подошёл к Алдуину, привычно опустился на колено перед ним. В прорезях маски взгляд был спокоен, и это спокойствие жгло сильнее любой насмешки. — Посмотри на себя. Ты беспомощен. Ты не знаешь этот мир. Не понимаешь его. Не умеешь в нём выживать. Что случится, если ты останешься в этом мире один? — Я могу попробовать умереть снова, и возродиться. — Ты уверен? Это тело — твоё, ты сам знаешь. Остаётся только догадываться, что или кто обратил тебя в смертного, и гадать, что будет, если ты умрёшь в этой коже. Ты можешь исчезнуть, навсегда. Сдохнуть в канаве, как бездомная собака. Ты только что чуть не умер, и я вижу, что ты этого всё же боишься. — Байн зуль. Ты не позволил бы ему убить меня. — Верно, — согласился Довакин. — Мы были рядом. Но в следующий раз может выйти иначе. И тогда твоя жизнь будет зависеть от того, насколько хорошо ты умеешь держать меч. Или лук. Или хотя бы чёртов кинжал. Довакин поднялся и одним движением перерезал верёвку. Алдуин рухнул на лавку, растирая запястья. Руки дрожали, противно, мелко. — Ты унизил меня. — Нет. Ты увидел правду. Прими её или умри. Третьего не дано, — он перехватил кинжал за лезвие и вложил Алдуину в руку, сомкнул его пальцы на рукояти. — Я не спасаю тебя. Я даю тебе шанс. Воспользуйся им. Он развернулся и пошёл обратно к двери. Алдуин прожигал его спину взглядом. — Если я научусь. Если стану сильнее, тогда… — Тогда ты попробуешь убить меня, — ответил Довакин, не оборачиваясь. — Я знаю. Я жду. Он ушёл. Алдуин остался — с трупом у ног и псом, методично слизывавшим кровь с лапы, лёжа у двери. Он опустил взгляд на кинжал и увидел в отражении лезвия своё лицо. Человеческое. Чужое. И впервые смотрел на него, не отворачиваясь.