Завтра будет теплее

***

И человек, упавший на колени, Да и по горло утонув в грязи, Поднялся. Наживо снял кожу. И другую с трудом отрастив… Опустил на колени других.             — «О пути Основателей             и Просветленных», с. 10, гл. 3.

***

~ 2-й год до основания Иагайса

Земли Северного Иса

Горн молчал, но Дом старейшин с рассвета затачивал топоры: пол скрипел под массивными стульями, топились печи. На стены ложились длинные тени клановых флагов. Из труб валил чёрный смолистый дым — готовился суд. — Осмунда! — не выдержав крикнул Бьёрн. — Вести его сюда! Грубый голос загромыхал на весь зал, долетая сквозь бревенчатые стены до улицы. Где-то вдалеке залаяли собаки. Одноглазый вождь сидел во главе стола и, чертыхаясь, сучил оледеневшую на морозе бороду. Толстые пальцы другой руки его нервно и быстро барабанили по столу, выдавая тревогу. Жёлтый глаз не мигая метался по залу, выискивая страх и покорность — пищу для своей власти. Наконец, сквозь вой ревущей метели до молодого северянина, связанного по рукам, донеслись протяжные хриплые вопли горна. Спина его молча приняла удар палки — лишь хруст иссохшего дерева повис в воздухе. Они двинулись. Полуденное солнце, ударяя в снежную гладь, рассыпалось сотнями слепых белых игл, отчего всё пространство вокруг казалось едкой, режущей глаза белизной. Ноги увязали в рыхлом снегу, проваливаясь в холод. Пологие крыши. Холмы. Сугробы. Редкая хвоя под ногами хрустела — тонко и звонко, точно сильной рукой крошились чьи-то полые кости. Холод нарастал, с каждым шагом проникая под кожу... Скрежет тяжелой двери закончил шествие заключённого и стражника. Мороз заскользил по полу, оживляя языки костров. Тени флагов поползли по стенам, словно сами духи предков явились залу. В наступившей давящей тишине слышалось лишь прерывистое дыхание главы и сдержанный шёпот, ползущий от скамьи к скамье. Осмунд встал на колени. Суд начался. Бьёрн отвлёкся от влажной бороды, но жирные и горячие уже пальцы всё ещё дрожали. Он с силой сжал кулаки. Вождь ловил каждое слово старейшин, приближенных, воинов, кузнецов, пастухов. Верил каждому случайному голосу. Кроме одного… — А скольких изувечил уже?.. — шептали на ухо и вторили громче в конце зала. — Да что там, скольких убил! И притом зверски! — Верно, верно! Хольмганг не прикрытие! — Этот выродок дочь мою запятнал! — Жизни ему не видать! — уже наперебой выкрикивали голоса, давно забывшие о традициях и чести. Осмунд молчал, склонив голову. Веки его не дрожали, а зубы были сжаты. Не от обиды, но от знакомого северянам упрямого напряжения — того, с каким вбивают свой кол в промёрзлую чужую землю. Он будто уже и не слышал их криков. Слова его были бессильны против заточенных топоров. Он ждал. Не как жертва, но как охотник, затаившийся перед прыжком. Уже три луны вожаки брали мясо, раз за разом находя причины для его унижений и клеветы. В голоде каждый хотел прокормить стаю. — Да я чужака посажу вместо, но ты!.. — Бьёрн рванулся с места. От него несло перегаром и кислым потом загнанного зверя. Он шагнул от стола, и его рваная от дрожащего пламени тень накрыла Осмунда. — Но тебя… тебя, щенок, я не прощу! Не зваться тебе ни наследником, ни сыном! — он показательно харкнул, отрицая противное ему слово, как сплюнув яд. Метель, словно дождавшись его крика, вновь забила в ставни тяжёлыми приступами. Жёлтый и острый глаз Бьёрна всё искал в опущенной голове Осмунда угрозу: вот он поднимется, перегрызёт глотку старому вожаку, переиначит и растопчет прошлое… Нет. Отцовства в этом взгляде не было — лишь больной животный страх. — Не достоин жить среди нас! Не достоин умереть в бою! — он закричал еще громче, и зал отозвался сдавленным рыком, словно почуяв, что вожак вот-вот разорвёт слабого. — Не достоин носить это имя! Порыв ветра наконец вырвал ставни из засовов, и зал наполнился истошным воем метели. Вожди зашептались, вознося божество, подтвердившее истину. Суд был окончен.

***

Меж унизительным шествием через весь Рейнир и приходом ночи легли долгие холодные часы пустоты — клетка под стражей. Часовые по очереди уходили выпить за честный суд над грязным и недостойным выродком, насмехаясь его приближавшейся жалкой кончине. А теперь... Теперь ветер, бушевавший весь день, почти прекратился, давая возможность дышать. Осмунд стоял на обледенелых камнях фьорда, разминая и обтирая снегом красные руки. Кровь нехотя сходила, оставляя кожу розовой и чужой. Этими руками он только что заплатил за свободу. Не в честном хольмганге, не в страшном бою — в темноте у решетки, коротким ударом под ребро юнцу, лицо которого исказилось не страхом, а непониманием. Тот даже меча не выхватил. Не ужас накрыл тогда убийцу, но странная ледяная ясность, подобная той, когда рубишь мёрзлое дерево и чувствуешь, как топор вонзается точно меж волокон. Он принял смерть не как грех — как первый шаг на пути долга. Тёплая кровь на руках стала камнем в новой стене, отделяющей его «завтра» от промёрзлого «сегодня». Он всмотрелся вдаль: всё было готово к отплытию — корабли ждали его в пещере. Осмунд выдохнул и устало опустил голову: капли под ногами походили теперь на раздавленные ягоды рябины, рассыпанные по чистому белому покрывалу. До уха вдруг донеслись тихие шаги, и рука его молниеносно сжала рукоять. Сердце с новой силой хлестнуло в грудную клетку: он не хотел больше жертв… Стоя не оборачиваясь, он был готов бороться, он был бы вынужден. — Это я… Тёплые руки накинули на его плечи тяжёлый плащ. Осмунд на миг замер… Послышался облегчённый, едва слышный вздох. Он обернулся на родной голос Хиль, отпуская кинжал. — Завтра… будет теплее. Голос её звучал тихо и ровно, подобно далёкому колоколу под толщей льда — приглушённый, но твёрдый и глубокий, как вековая истина. — Клянусь, — он посмотрел на огни Иса в последний раз. — Ты останешься?.. Она не ответила. Лишь прижалась лбом к его спине. Ровное и тёплое дыхание откликалось во всём теле Осмунда, проникая в каждую ноющую рану, словно пытаясь найти, затеплить ещё тлеющие угли под пеплом. Хиль медленно сняла с шеи деревянные бусы с клыком: — Чтобы помнил, кем ты был здесь… Она вложила ожерелье в его руку, вглядываясь в тёмные, полные решимости глаза. — И кем станешь… там. Последнее слово упало с губ её криво и сухо, будто язык не поворачивался назвать то, столь далёкое место домом. Лёд на фьорде прошёл коротким, звенящим треском, будто что-то окончательно лопнуло. Осмунд сжал её дар в руке. — Здесь я расскажу им одну легенду, — продолжила Хиль, смотря куда-то поверх его плеча. — А там… о тебе сложат другую. Ту, которая понадобится новому Миру. Она посмотрела на небо, полное звёзд: над морем повисла бледная ледяная дуга, словно хрупкий мост в неизвестность. Они молча простились… Хиль ушла, тенью растворившись среди холмов. Корабли отошли к Порогу в глубокой ночи, вспарывая лёд. Широкая полоса чёрной воды осталась за кормой как рана, что навсегда оставит шрам; как последнее, сказанное Ису, слово. К утру следы на камнях замело снегом.