О нежных мыслях

***

230-й год от Основания

Паб в д. Лонт

Сегодня я снова решил остановиться в Лонте. Эта небольшая деревушка под стенами Мишеля, которая, насколько я успел понять, обеспечивает едой добрую половину, или хотя бы треть всего Иагайса. Комнату на ночь здесь снять было куда дешевле, чем в городе, да и этот хлеб… Боги, здесь пекут самый вкусный хлеб во всём Иагайсе. Не знаю, в чём секрет: дешевле, чем везде, а аромат такой, что хоть на миг, да обо всём забываешь. Я уже выпил тогда привычную вечернюю кружку пива, закусил хлебом, да ещё и свинины окорочок взял, жирный такой, пропахший дымом. Как всегда в пабе смеялись пьянчужки и румяные, загорелые от работы в полях, женщины. Мне удалось даже записать с их уст одну новую песенку, может, даже выучу её потом. Уже поднимаясь в свою крохотную комнату, я вдруг замер. Даже не развернувшись, сделал пару шагов назад и, припав к маленькому окошку, прислушался: до уха моего едва долетал интересный, кажется, разговор. Быстро сев поудобнее на корточки, я вгляделся в улицу, насколько позволяли это сделать уже прикрытые ставни. Разглядел их: на том берегу, возле дома на кривой лавке сидела парочка: женщина, как я услышал позже — Лора, и её муженёк — Джон. Оба были одеты до невозможности просто, в старые заплатаные, истёртые временем и трудом платья, только вот платок её как-то выбивался из общей картины. Расшитый жёлтыми и красными цветами, он слабо поблескивал в свете костра. Точно уж он не был льняным и, тем более, дешёвым. Я задержал на нём взгляд, пытаясь вспомнить, где же ещё мог видеть такой, и прислушался. — А Том-то… — видимо, Джон икнул, потому как без причины на секунду замолчал и нелепо подпрыгнул всем телом, — видала, телегу-то купил какую-ю?! — Ну ты! — она отвесила ему лёгкий подзатыльник. — Что как с пьяну, всё по одному топчешь? Видала я, видала! Лора вытерла грязные руки о передник и поправила платок, заправляя выбившиеся из него волосы. Затянула потуже. — Ветер сильный сегодня. Злится на что? — Да никак на Генри нашего, связался с тем кузнецом, так и слухи теперь пускает всей округе, будь он неладен! — она вдруг огляделась и наклонилась к его уху, кладя руку на его бедро. Я на миг поддался интересу, будто надеялся расслышать её шёпот, и подался вперёд. Моя нога предательски соскользнула со ступеньки, и я больно ударился подбородком об оконную раму, едва не прикусив язык. Секреты Генри остались не выведаны. «Чёрт, — подумал про себя я, зачем-то уже вознамерившись и вовсе выйти из паба, чтобы затаиться где-то поближе к деревенским разговорам, — да зачем они мне сдались?! Вот и сидели б со своими разговорами на кривой скамье, друг друга б трогали, это же не архивы, не тайны! Да что там, они читать-то вряд ли умеют… Крестьяне и есть крестьяне. Такие недалёкие, суеверные. А я тут вообще-то!..». Мысли странно мешались, будто не могли решить между собой, что я должен испытывать от такой картины. Ноги, однако, уже вынесли меня из тёплого паба. Теперь я стоял на пороге, окутанный прохладным воздухом, наполненным ароматами свежей зелени, тины и жареного мяса. «Да уж…» — я раздражённо почесал руку и, недоумевая над самим собой, перебрался в новое укромное место, откуда стало лучше видно и слышно. — … Ло-о-ора, сквозь любви океа-а-ан, сквозь поля и леса-а-а… — кажется, он и вовсе решил запеть оду своей любимой!.. И правда, будь неладен этот Генри, который одним лишь упоминанием о нём как-то привёл разговор к этому. — На телеге свое-е-ей провезу я тебя-я-я… — И я сяду с тобо-о-ой, и уедем туда-а-а, — тут я вовсе лишился дара речи, если бы только попытался заговорить: Лора, начиная подпевать ему, вдруг встала и закружилась, покачиваясь как лист на ветру и размахивая широкой юбкой с передником. — Где железке не ра-а-б, королям не слуга-а-а!… Они засмеялись, вскидывая руки вверх, будто возомнив себя успешно выступившими гистрионами, а затем даже обнялись, садясь обратно на ту же накренившуюся скамью. Я едва подавил смешок и даже презрительно фыркнул: это было настолько пошло, откровенно и неожиданно, что совсем сбило меня с толку. Хоть я и не раз слышал похожие вольные песни в пабах, здесь было что-то другое… Они пели лишь друг для друга. Будто кроме них никого и нет. Ели, смеялись друг с другом… В этом дуэте была какая-то утробная, тёплая правота, от которой вся моя учёность будто враз обернулась тонким, пустым пергаментом. Никакой расчётливости, интриг… Всё было так просто… От этих мыслей глубоко внутри что-то кольнуло. Так неприятно и сухо. — Джо-о-он, а Джо-он? Заискивающая, почти писклявая фраза вышвырнула меня из размышлений. — Ну чего? — А у Мэри-то нашей… — Да не напасешься на тебя! — он ударил рукой по коленке и опрокинул в горло остаток кружки: — Вы-ме-ня-ю! Выменяю, — Джон вдруг схватил её руками за обе щёки и, раскрасневшись не то от пива, не то от нахлынувших пылких чувств, почти крикнул ей прямо в лоб, будто надеясь, что так она лучше услышит: — Как луна будет новая, поеду я к Озрику и!.. — Ваша милость, — я встрепенулся на голос за спиной и почему-то стыдливо поднял глаза, будто меня только что поймали за самым непристойным делом. — Природой любуете? Дело-то оно хорошее, да спать не забудьте! Хозяин паба, видимо, обходил свой дом и наткнулся на меня, глупо сидящего в кустах. Я скорчил пренебрежительное лицо и выдавил: — Уже ухожу. — Да не гоню ж, милостивый, хоть ещё пива вынесу! Отдыхайте! — Да сдалось мне твое пиво!.. — как-то обиженно бросил я и, не озираясь, с досадой сорвав первый попавшийся цветок, вошёл обратно — вот, мол, любовался, будьте довольны. В комнате я зажег свечу, нервно снял кожаный жилет и выглянул в окно — выходило на другую сторону. Я нахмурился, скривив рот, и сел на узкую кровать, прислоняясь к стене. Странный выдался вечер. Так редко говорил с простыми людьми… Хотя кого я обманываю? Это они со мной всё «милейший» да «господин»; на кожу посмотрят, на одежду, повадки — чужой… Может и хороший, но чужой. Да и говорить с ними мне не о чём. Что: о покушении на Корону или о Пороге? Ах нет, надо ж об урожае, погоде, да о чём попроще… Я сжал в кулаке маленький жёлтый цветок, уже потерявший часть своей красоты. К ночи он уже закрывал лепестки, будто прячась от чего-то страшного, а теперь ещё и завял, оторванный резко от дома. Думаю, теперь он выглядел совсем жалко, разожми я руку… Я не стал это проверять. Лишь обхватил плечи, в попытке обнять себя ладонью и этим, бесцеремонно отобравшим крошечную жизнь, кулаком. Посмотрел в потолок, чувствуя сквозь одежду лишь твёрдые прохладные с улицы руки. Мне стало как-то нестерпимо пусто и одиноко во всём этом мире: и среди правды, и среди повседневной лжи, и среди счастливого, простого неведения…