Новая угроза

      Пять лет пролетели над Кютахьей, словно стремительные тени орлов над горными вершинами. За это время город окончательно превратился в негласную столицу непокорности, в место, где старые законы Топкапы преломлялись о волю шехзаде Баязида.       Кютахья 1541 года была не просто санджаком — это был процветающий оазис. Баязид, которому теперь перевалило за двадцать пять, превратился в правителя, чье имя произносили с уважением и легким трепетом. Он стал шире в плечах, его борода, темная и густая, придавала ему сходство с великим дедом Селимом Явузом, а в глазах, когда он смотрел на свои войска, горел огонь, который больше не был беспорядочным пожаром юности. Теперь это было ровное, грозное пламя закаленной стали.       Дворец Кютахьи за эти годы оброс новыми пристройками, садами и фонтанами, но сердце его по-прежнему билось в Лазурном павильоне. Здесь, вдали от ядовитых туманов Стамбула, Баязид создал свой мир. Мир, где верность Мустафе была священным обетом, а семья — единственным незыблемым щитом.

***

      Утро началось с детского смеха, который эхом разносился по внутреннему дворику, засаженному абрикосовыми деревьями. Пятилетние близнецы, Айше и Гевхерхан, дочери Махфируз, были душой этого дома.       Айше, старшая на несколько минут, росла удивительно сдержанной, с тонкими чертами лица и взглядом, в котором уже читалась врожденная гордость. Гевхерхан же была истинной дочерью Баязида: порывистая, с вечно разбитыми коленками и смехом, который мог растопить лед на вершинах гор. На них были платья из легкого шелка, расшитые серебряными нитями, и они увлеченно строили «крепость» из камней у фонтана.       Чуть поодаль, в тени платана, сидели другие близнецы — Михрюмах и Шах, дочери Бейназ. Им тоже было пять, но они казались другими. Бейназ, чье сердце за эти годы окончательно превратилось в холодный гранит, почти не занималась ими, видя в них лишь напоминание о своем крахе. Девочки росли тихими, пугливыми, с вечно опущенными глазами. На них были дорогие наряды, присланные лично Хюррем-султан из Стамбула, но эти шелка казались на них чужими.       — Михрюмах, иди к нам! Мы строим башню для Мустафы-паши! — крикнула Гевхерхан, размахивая руками.       Михрюмах робко взглянула на сестру, затем на окна покоев своей матери, и, не увидев там грозного силуэта, медленно подошла к сестрам. Шах последовала за ней.       Махфируз наблюдала за этой сценой с террасы второго этажа. Её нынешняя беременность была тяжелой; она была на седьмом месяце, и живот казался ей огромным камнем, который она носила с достоинством. Она поправила шаль на плечах и улыбнулась. За эти пять лет она сделала невозможное: она объединила четырех девочек, не давая ненависти Бейназ отравить их общую кровь. Для Айше и Гевхерхан сестры Бейназ были просто сестрами, а не соперницами.       Рядом с Махфируз на террасе играл трехлетний Орхан — её первенец-сын, гордость Кютахьи. Мальчик был удивительно серьезен для своих лет. Он возил по ковру деревянную лошадку, которую Баязид сам вырезал для него. Орхан был «маленьким львом» Баязида, его официальным наследником в глазах Махидевран и Мустафы.       Но покой Махфируз не был абсолютным. Год назад в Кютахье взошла новая звезда.       Рана-хатун.       Её прислала Хюррем-султан, и на этот раз Валиде не ошиблась в выборе. Рана была не просто красива; в ней сочеталась гибкость ивового прута и острота кинжала. Она не вступала в открытые конфликты, не грубила Махфируз, но она сделала то, чего так и не смогла Бейназ — она родила Баязиду второго сына.       Маленькому Мураду, сыну Раны, едва исполнился год. И хотя Баязид по-прежнему проводил ночи в основном у Махфируз, рождение Мурада дало Ране власть, с которой приходилось считаться. Хюррем-султан в Стамбуле ликовала: теперь у неё был «свой» внук в Кютахье, через которого она надеялась вернуть влияние на Баязида.       Махфируз чувствовала, как с каждым месяцем напряжение в гареме растет. Бейназ, забытая всеми, теперь ненавидела Рану еще больше, чем Махфируз. Две женщины, присланные Хюррем, стали врагами, и это было единственное, что играло на руку Махфируз.

***

      Вечером в гареме был накрыт ужин. Баязид настоял на том, чтобы все его дети и фаворитки ужинали вместе — традиция, которую он ввел, чтобы подчеркнуть единство своей семьи, хотя это единство было хрупким, как тончайшее стекло.       Махфируз сидела по правую руку от него, величественная и спокойная. Рана-султан — по левую, сияя красотой и постоянно привлекая внимание Баязида рассказами о маленьком Мураде. Бейназ сидела в конце стола, черная и угрюмая, словно ворона на празднике павлинов.       — Шехзаде, Мурад сегодня впервые сказал «баба», — пропела Рана, касаясь руки Баязида. — Валиде-султан будет так счастлива это узнать. Она прислала ему золотую колыбель, вы видели?       — Я видел, Рана, — сухо ответил Баязид. — Но колыбель не делает человека мужчиной. Орхан в его возрасте уже пытался держать тренировочный меч.       Махфируз перехватила ядовитый взгляд Раны. «Она моложе, она свежее, и у неё есть сын, которого поддерживает Валиде», — подумала Махфируз, но тут же почувствовала, как ребенок внутри неё толкнулся. Это придало ей сил.       — Мы все молимся за Мурада, — спокойно сказала Махфируз. — Но сегодня особенный день для наших дочерей. Айше и Гевхерхан закончили изучение первой главы Корана.       Баязид просиял. Он подозвал к себе близняшек Махфируз, усадил их на колени и поцеловал в лоб.       — Мои умницы. Мои султанши. А вы, Михрюмах и Шах? — он посмотрел на дочерей Бейназ.       Девочки вздрогнули и посмотрели на мать. Бейназ лишь поджала лиловые губы.       — Они тоже учатся, Шехзаде, — холодно ответила она. — Но, видимо, их успехи не так интересны этой компании.       Баязид вздохнул. Тяжесть этой вражды давила на него.       — Все мои дети равны, Бейназ. Не забывай об этом. Если ты не можешь дать им радость, не мешай им получать её от других.       После ужина, когда дети были уведены, а Рана и Бейназ разошлись по своим покоям, Баязид остался с Махфируз на террасе.       — Тебе тяжело, моя Махфируз, — сказал он, обнимая её за плечи. — Я вижу, как ты устала.       — Усталость проходит, Баязид. Но страх остается. Рана… она не такая, как Бейназ. Она умнее. Она вкрадчива. Она пишет письма Валиде каждый день. Она описывает каждый ваш шаг.       — Я знаю. Но я не могу просто прогнать её. Она родила мне сына. Но помни: Мурад никогда не встанет между мной и Орханом. И никогда не встанет между мной и тобой.       Махфируз посмотрела на него, и в её глазах, когда-то северных и холодных, теперь отражалось всё тепло Кютахьи.       — Ребенок, которого я ношу… я чувствую, что это снова мальчик. Баязид, если у нас будет двое сыновей, а у Раны один… Хюррем-султан перейдет к открытым действиям. Она не потерпит твоего усиления через мою кровь.       Баязид прижал её к себе.       — Пусть переходит. Махидевран-султан скоро снова навестит нас. Мустафа обещал прислать своих лучших лекарей и стражу. Кютахья — это не гарем Повелителя. Здесь я закон. И если Аллах даст нам еще одного сына, это будет не угроза, а наше спасение.

***

      Осень в Кютахье была временем золотых ковров и холодного дыхания гор, но в этот день воздух казался особенно прозрачным. По старой мостовой, ведущей к воротам дворца, растянулся караван, чей блеск затмевал утреннее солнце. Шехзаде Баязид стоял на верхушке главной башни, и его сердце билось в унисон с мерным стуком копыт.       К нему ехала не просто гостья. К нему ехала Махидевран — женщина, ставшая ему духовной опорой, — и не одна. В этот раз она везла с собой маленькое сокровище Амасьи, дочь Мустафы, пятилетнюю Нергисшах-султан.       Когда карета остановилась и тяжелая дверца распахнулась, первой на землю спрыгнула маленькая девочка. На ней было платье цвета весенней травы, а из-под расшитого жемчугом капора выбивались каштановые кудри. Нергисшах огляделась с тем самым любопытством и достоинством, которое выдавало в ней породу Мустафы. Следом за ней, опираясь на руку слуги, вышла Махидевран. Она выглядела величественно, но в её глазах, когда она увидела Баязида, вспыхнула такая неприкрытая нежность, какой не удостоилась бы ни одна победа в совете.       — Мустафа не смог приехать, — сказала она, когда Баязид склонился над её рукой. — Но он прислал тебе свое самое дорогое письмо в образе этой маленькой султанши.       — Нергисшах… — Баязид присел перед девочкой на корточки. — Ты так похожа на своего отца.       — Отец сказал, что мой дядя Баязид — самый храбрый лев империи, — серьезно ответила Нергисшах, глядя ему прямо в глаза. — Я приехала посмотреть на ваших львят.       В саду, у Лазурного павильона, их уже ждали. Махфируз-султан, чья беременность делала её похожей на величавую античную богиню, стояла в окружении четырех девочек. Это было редкое зрелище: пять маленьких султанш одного возраста собрались в одном месте. Пятилетние Айше и Гевхерхан, дочери Махфируз, уже нетерпеливо переминали ногами. Михрюмах и Шах, дочери Бейназ, стояли чуть поодаль, держась за руки.       — Это Нергисшах-султан, ваша сестра из Амасьи, — представила гостью Махфируз, медленно кланяясь Махидевран.       Нергисшах подошла к близнецам. Пять девочек смотрели друг на друга с тем настороженным интересом, который бывает только у детей.       — У тебя перстень как у моей бабушки, — Нергисшах указала на руку Махфируз.       — Это подарок Вашей бабушки, — улыбнулась Махфируз. — Идемте играть. У нас есть кролики в дальнем саду.       В мгновение ока этикет был забыт. Пять султанш, шурша дорогими шелками, скрылись в зарослях роз. Махидевран провожала их взглядом, и на её губах играла грустная, но победоносная улыбка.       — Смотри на них, Баязид, — тихо сказала она. — Пять девочек. Пять судеб. Если мы будем мудры, они станут пятью столпами, на которых будет держаться ваш с Мустафой мир. Хюррем хочет сыновей-воинов, а мы растим дочерей-союзниц.

***

      Махидевран вошла в покои гарема с той самой уверенностью, которая заставляла Нафизе-хатун бледнеть. Она сразу заметила Рану-султан. Новая фаворитка стояла у входа, прижимая к себе годовалого Мурада. Рана была безупречна: её улыбка была мягкой, а поклон — глубоким.       — Так вот ты какая, Рана-султан, — Махидевран остановилась напротив неё. — Хюррем-султан прислала тебя, чтобы ты напомнила нам о Стамбуле?       — Я здесь только ради любви к Шехзаде Баязиду, Госпожа, — вкрадчиво ответила Рана.       — Любовь во дворце Топкапы всегда имеет цену в золотых акче, — Махидевран посмотрела на маленького Мурада. Мальчик был красив, но в его чертах она видела Хюррем. — Расти его хорошо, Рана. Но помни: в этом саду уже растут старые деревья, и их корни уходят глубоко. Не пытайся их выкорчевать.       Бейназ, стоявшая неподалеку, даже не удостоилась взгляда Махидевран. Для Султанши из Амасьи Бейназ была отработанным материалом, сломленной женщиной, которая сама лишила себя будущего.

***

      Вечером, когда дети угомонились, а трехлетний Орхан заснул на руках у отца, Махидевран и Махфируз остались одни.       — Твоя ноша тяжела, — Махидевран коснулась живота Махфируз. — Я чувствую, что там бьется беспокойное сердце. Еще один сын?       — Я молю об этом каждый день, Госпожа. Орхану нужен брат. Рана… она не просто наложница. Она умнее Бейназ. Она втерлась в доверие к слугам, она ласкова с Баязидом так, что это пугает.       — Она — оружие Валиде, — Махидевран кивнула. — Но у тебя есть то, чего нет у неё. У тебя есть история. У тебя есть эти пять лет. И у тебя есть я. Я привезла тебе не только подарки. В моем караване — двое верных людей Мустафы. Они останутся здесь как стража твоего павильона. Ни одна еда, ни одно питье не попадет к тебе без их проверки.       В это время в саду Нергисшах сидела на скамье рядом с Михрюмах и Шах. Дочери Бейназ, привыкшие к холодности матери, были очарованы этой живой, уверенной в себе девочкой из Амасьи.       — А почему вы не смеетесь? — спросила Нергисшах. — Мой папа говорит, что если султанша не смеется, то во дворце наступает зима.       — Мама говорит, что мы — её печаль, — тихо ответила Шах.       Нергисшах нахмурилась и достала из кармана маленькую фигурку из кости — подарок Мустафы.       — Это лев. Он защищает от печали. Возьмите его. Один на двоих. Мой папа — лев, и ваш папа — лев. Значит, нам нечего бояться.       Баязид, наблюдавший за этой сценой из окна кабинета, почувствовал, как к горлу подступил ком. Эти дети были чисты, они не знали о вражде их матерей. В этот момент он поклялся себе, что сделает всё, чтобы Нергисшах и его дочери никогда не стали врагами.

***

      Той ночью Рана-хатун сидела у стола, собираясь написать Хюррем-султан.       «…Приехала Махидевран-султан. С ней дочь Мустафы. Они объединяются, Госпожа. Дети Баязида и дети Мустафы растут как одна семья. Махфируз беременна, и её поддерживают так, будто она — Валиде этого санджака. Бейназ бесполезна, она только мешает своими стенаниями…»       Она занесла перо, но вдруг услышала шорох у двери. Там стоял Атмаджа. Его взгляд был холодным и пронзительным.       — Поздно уже, Хатун. Чернила ночью портят зрение, — спокойно сказал он. — Шехзаде просил передать, что все письма из этого дворца теперь проверяются им лично. Ради безопасности… от шпионов.       Рана медленно отложила перо. Она поняла: Махидевран привезла с собой не только внучку, но и новые правила игры. Кютахья окончательно закрывалась для Стамбула.