Ирония судьбы

      Прошло два месяца с того памятного рассвета, когда крики Айше и Гевхерхан возвестили о начале новой главы в жизни Кютахьи. Махфируз, окрепшая и сияющая материнством, уже вовсю гуляла в саду, прижимая к себе своих «лазурных птичек», как их называли в гареме. Баязид проводил с ними каждую свободную минуту, находя в их крошечных улыбках исцеление от старых ран.       Но над другой частью гарема висела тяжелая, душная тень. Бейназ-хатун, чья беременность подходила к концу, превратилась в сгусток яда и тревоги. Она видела, как Баязид смотрит на дочерей Махфируз, и в её глазах это была слабость, которую она должна была исправить. Она писала Хюррем-султан почти ежедневно, обещая, что «её лев» скоро затмит «девчонок северной рабыни».       — Нафизе, ты слышишь? — Бейназ тяжело дышала, опираясь на руку управляющей. — Это должен быть мальчик. Только мальчик. Иначе всё, что мы строили, рассыплется. Валиде-султан ждет не новостей о пеленках, она ждет наследника.       — Успокойся, Бейназ, — Нафизе-хатун вытирала лоб платком. — Ты ела всё, что советовали лекари, ты молилась в правильные часы. Аллах не оставит тебя.       Но Кютахья в этот день была охвачена странным холодом. Серые тучи низко висели над дворцом, и даже птицы в саду замолчали, словно предчувствуя злую шутку судьбы.

***

      Схватки начались внезапно, среди ночи, но в них не было той сакральной торжественности, что сопровождала роды Махфируз. Это был бой — грубый, болезненный и лишенный тепла. В покоях Бейназ пахло уксусом и терпкими благовониями.       Повитухи, наученные горьким опытом Нафизе, дрожали. Они знали: если Бейназ не родит шехзаде, её гнев будет страшен, а гнев Хюррем-султан из Стамбула достанет их и через горы.       Баязид, узнав о начале родов, пришел к дверям, но его присутствие было скорее формальным. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и в его руках не было того трепета, что раньше. Он чувствовал долг, но не чувствовал связи. Для него Бейназ была живым напоминанием о воле матери, о контроле, от которого он так отчаянно пытался сбежать.       Из покоев доносились не стоны, а яростные выкрики. Бейназ боролась с собственным телом, как с врагом. Она требовала, она приказывала судьбе подчиниться.       — Где мой сын? — хрипела она между схватками. — Покажите мне моего льва!

***

      Когда первый ребенок наконец появился на свет, в комнате на мгновение воцарилась гробовая тишина. Повитуха, принявшая младенца, побледнела так, что её лицо стало цветом извести.       — Ну?! Что ты молчишь?! — закричала Бейназ, пытаясь приподняться.       — Это… это девочка, хатун, — едва слышно прошептала повитуха.       Бейназ издала звук, похожий на вопль раненого зверя. Она со всей силы ударила по подушкам.       — Ложь! Посмотри лучше! Этого не может быть! Хюррем-султан сказала… она обещала…       Но не успела она закончить свою тираду, как новая волна боли захлестнула её. Её живот, всё еще неестественно большой, содрогнулся. Повитухи переглянулись в ужасе.       — Господи… там еще один…       Баязид за дверью вздрогнул. Мустафа, который к этому времени уже уехал, часто говорил о знаках. И это был знак, который невозможно было игнорировать. Двойня. Снова.       Спустя полчаса в покоях раздался второй плач — чуть более слабый и капризный.       — Говори! — Бейназ схватила повитуху за воротник, её глаза были налиты кровью. — Говори, что это шехзаде! Скажи мне это, и я озолочу тебя!       Повитуха опустила голову, её плечи затряслись.       — Хатун… да простит меня Аллах… это еще одна девочка. Две султанши. Совсем как у Махфируз-хатун.       Бейназ не заплакала. Она рухнула на подушки, и на её лице застыла маска такого глубокого, черного отчаяния, что даже Нафизе-хатун стало не по себе. Это было не материнское горе, это был крах политической карьеры. Она понимала: в глазах Хюррем она теперь бесполезна. Она не просто не родила наследника — она повторила судьбу Махфируз, но без любви и поддержки, что были у той.

***

      Баязид вошел в покои, когда детей уже обмыли и завернули в шелка. Он посмотрел на Бейназ — она отвернулась к стене, даже не взглянув на дочерей. В её глазах эти младенцы были не детьми, а её проклятием.       Баязид подошел к колыбели. Он посмотрел на двух девочек. Они были по-своему красивы, но в них не было того света, что исходил от Айше и Гевхерхан. Возможно, это была лишь его фантазия, но ему казалось, что даже новорожденные чувствуют холод своей матери.       Он взял первую девочку на руки. Она была рыжеватой, как его мать и Селим.       — Твое имя — Михрюмах, — произнес он холодно, отдавая дань уважения сестре и матери, как того требовал протокол. — Твое имя — Михрюмах. Твое имя — Михрюмах.       Бейназ даже не вздрогнула при имени своей покровительницы. Для неё это имя теперь звучало как насмешка.       Затем Баязид взял вторую. Она была тихой и смотрела на него серьезными, темными глазами.       — Твое имя — Шах, — сказал он. — Твое имя — Шах. Твое имя — Шах.       Церемония была быстрой и лишенной тепла. Не было Мустафы, не было Махидевран, не было радостных возгласов янычар под окнами. Только свист осеннего ветра в щелях окон и тяжелое дыхание Бейназ.       — Ты даже не посмотришь на них? — спросил Баязид, задерживаясь у дверей.       — Зачем? — Бейназ наконец повернула голову, её лицо было серым. — Они — всего лишь лишние рты в гареме.       Баязид посмотрел на неё со злостью, в которой не было ни капли любви.       — Твое счастье, хатун, что ты слаба после родов. Иначе я бы отправил тебя в темницу за подобные слова.

***

      На следующее утро Нафизе-хатун, дрожащими руками, писала письмо в Топкапы. Она знала, что Хюррем-султан не любит плохих новостей, а эта новость была катастрофической.       «Госпожа… судьба сыграла с нами злую шутку. Бейназ-хатун разрешилась от бремени двумя дочерьми — Михрюмах и Шах. Шехзаде Баязид принял их холодно, но справедливо. Махфируз-хатун и её дочери процветают. Положение Бейназ крайне шаткое. Она впала в меланхолию и не желает видеть детей. Жду ваших наставлений, ибо Кютахья теперь окончательно во власти тех, кто верен Амасье…»

***

      Утро в Лазурном павильоне было тихим, наполненным лишь мерным сопением маленьких Айше и Гевхерхан, которые спали в своих колыбелях, укрытые тончайшим шелком. Махфируз сидела у окна, расчесывая свои длинные светлые волосы. Солнечный луч дрожал на её изумрудном перстне — том самом, что подарила Махидевран, и этот отблеск казался ей добрым знаком.       Тишину нарушил резкий, торопливый стук. В покои вбежала Элиф-хатун — верная служанка, которую Махидевран лично отобрала в Амасье и прислала в Кютахью, чтобы та стала глазами и ушами Махфируз. Лицо Элиф сияло таким неприкрытым восторгом, что Махфируз невольно вздрогнула, выронив гребень.       — Госпожа! О, Аллах велик! Благая весть! — Элиф почти задыхалась от радости, не забыв, впрочем, низко склониться.       — Тише, Элиф, ты разбудишь детей, — мягко упрекнула её Махфируз, хотя сердце её забилось чаще. — Что случилось? Бейназ разрешилась?       Служанка выпрямилась, и в её глазах вспыхнул дерзкий, почти мстительный огонек. Она подошла ближе и прошептала, едва сдерживая торжествующий смех:       — Разрешилась, Госпожа! Всю ночь мучилась, кричала так, что во всем гареме слышно было. И знаете что? Судьба посмеялась над ней! У неё двойня, Госпожа. Совсем как у Вас! Две девочки! Две крошечные султанши!       Элиф всплеснула руками и тихонько рассмеялась, прикрыв рот краем платка.       — Нафизе-хатун бледнее полотна, а Бейназ даже смотреть на них не хочет. Валиде-султан в Стамбуле ждала наследника, ждала льва, который затмит Ваших дочерей, а получила двух «лишних» девчонок. Это победа, Госпожа! Теперь Ваше положение непоколебимо. Шехзаде Баязид никогда не поставит их выше Ваших луноликих госпож.       Махфируз слушала её, и внутри неё происходило нечто странное. Первая мысль, острая и колючая, была действительно об облегчении. Она была рабыней в этом мире, где за каждый вздох нужно было платить верностью или кровью. Она знала, что если бы Бейназ родила мальчика, тень смерти легла бы на её дочерей в будущем. Закон Фатиха не знал милосердия. Отсутствие сына у соперницы означало, что её Айше и Гевхерхан могут спать спокойно. Политическая буря, собиравшаяся над её головой, на мгновение утихла, превратившись в легкий бриз.       Но это облегчение тут же сменилось другой, более глубокой и болезненной волной чувств.       — Две девочки… — повторила Махфируз, и её голос прозвучал на удивление печально.       — Да! Михрюмах и Шах! Шехзаде уже дал им имена, — продолжала щебетать Элиф. — Представляете, какая ирония? Две колыбели, и в обеих — разочарование для Бейназ. Она-то думала, что станет главной султаншей гарема!       Махфируз медленно встала и подошла к окну, глядя на сад. Она вспомнила свои роды. Вспомнила тот запредельный ужас и ту невыносимую нежность, когда впервые увидела своих дочерей. Она вспомнила тепло рук Махидевран и ободряющий голос Баязида. У неё была любовь. У Бейназ не было ничего, кроме амбиций Хюррем-султан.       «Они ведь тоже дети, — подумала Махфируз, и сердце её сжалось от нежданной боли. — Две маленькие жизни, пришедшие в этот мир под аккомпанемент разочарования и злобы. Они еще не открыли глаза, а их мать уже ненавидит их за то, что они не родились мужчинами».       Она представила этих младенцев — беззащитных, пахнущих молоком и покоем, лежащих в колыбели рядом с женщиной, которая видит в них лишь проигранную ставку.       — Элиф, замолчи, — негромко, но твердо произнесла Махфируз.       Служанка осеклась, её радостная улыбка медленно сползла с лица.       — Но Госпожа… разве Вы не рады? Это ведь конец всем интригам Бейназ. Она теперь никто.       — Я рада, что моим дочерям не грозит война с братом, — ответила Махфируз, оборачиваясь. В её глазах, обычно таких ясных, сейчас стояли слезы. — Но я не могу радоваться тому, что две невинные души родились в холоде и нелюбви. Они — кровь Шехзаде Баязида. Они — сестры Айше и Гевхерхан. Как ты можешь смеяться, зная, что их собственная мать отвернулась от них?       Элиф опустила голову, смущенная этим порывом. Она была воспитана в суровой школе Махидевран, где враг был врагом, а его неудача — благословением. Ей было трудно понять это странное северное милосердие.       Махфируз подошла к колыбели Гевхерхан и поправила одеяльце.       — Мы не будем праздновать чужое горе, Элиф. Мы будем благодарить Аллаха за то, что он послал Шехзаде еще двух детей. В этом доме и так слишком много ненависти.       Она мысленно обратилась к Баязиду, гадая, что он чувствует сейчас. Она знала, что он будет справедлив, но боялась, что его сердце, и без того израненное холодностью собственной матери, может не найти тепла для детей Бейназ.       «Я должна буду стать им матерью, если Бейназ не сможет, — пронеслось в её голове, и от этой мысли ей стало и страшно, и удивительно легко. — Четыре девочки. Четыре сестры. Мы создадим здесь свой мир, где никто не будет лишним».       — Ступай на кухню, — сказала она служанке. — Прикажи приготовить сладости и раздать их беднякам у ворот дворца в честь рождения Михрюмах и Шах. И не смей больше злословить. Каждая жизнь — это дар, а не инструмент в игре Султанш.       Элиф поклонилась и вышла, на этот раз тихая и задумчивая. А Махфируз осталась в тишине. Она разрывалась между эгоистичным, животным облегчением матери, чьи дети теперь в безопасности, и глубоким, почти молитвенным состраданием к двум новым жизням, которые начали свой путь с самого страшного греха в османском дворце — с того, что они родились «не теми».       Она посмотрела на свои руки и увидела, что они дрожат. В этот день Кютахья стала богаче на две султанши, а её собственное сердце стало тяжелее на две чужие судьбы. Махфируз знала: гроза в Стамбуле только усилится после этой новости, но здесь, в её Лазурном павильоне, она сделает всё, чтобы все четыре дочери Баязида росли, не зная, что их рождение когда-то было поводом для политических подсчетов.       — Мы справимся, — прошептала она, касаясь колыбели своих дочерей. — Мы все справимся.