Неведение

      Зимнее солнце, холодное и беспристрастное, едва касалось верхушек кипарисов в саду Кютахьи. Махидевран-султан стояла на террасе, кутаясь в тяжелую соболью накидку. Она смотрела вниз, где Махфируз, бледная и прекрасная в своем недавнем материнстве, сидела на скамье. Махфируз прижимала к груди новорожденного Махмуда, а трехлетний Орхан возился у её ног, пытаясь поймать солнечного зайчика на замерзшей кромке фонтана.       В этой картине было столько чистоты и мира, что у любого другого сердце наполнилось бы радостью. Но Махидевран видела не мир. Она видела мишень.       Она знала этот взгляд — взгляд женщины, которая верит, что любви и правды достаточно, чтобы выжить во дворце Османов. Когда-то, целую вечность назад, в Манисе, она сама была такой. Она верила, что её статус «первой жены», её сын Мустафа и её красота — это нерушимые стены. А потом пришла Хюррем. И стены рассыпались в прах, погребая под собой её счастье.       Махидевран перевела взгляд на другое крыло дворца — туда, где за золочеными решетками окон скрывалась Рана-султан. Рана, которая носила в себе новый «инструмент» Хюррем. Рана, которая улыбалась Баязиду так же вкрадчиво, как когда-то Александра улыбалась Сулейману.       «Ты не выживешь, Махфируз, — горько подумала Махидевран. — Твоя доброта — это шелковая петля на шее твоих сыновей. Ты не сможешь ударить первой. А значит, это должна сделать я».

***

      Махидевран спустилась в сад. Шаги её были бесшумны. Она подошла к Махфируз и жестом велела служанкам отойти. Оставив рядом только Элиф — ту самую женщину, которую она лично выбрала в Амасье пять лет назад.       — Ты выглядишь усталой, дитя, — мягко сказала Махидевран, касаясь плеча Махфируз.       — Моё сердце беспокойно, Госпожа, — Махфируз подняла на неё свои ясные глаза. — Рождение Махмуда должно было принести покой, но тень Раны ложится даже на его колыбель.       — И что ты намерена делать? — Махидевран прищурилась. — Рана не просто наложница. Она — сорняк, который выпьет всю воду из твоего колодца. Ты должна вырвать его с корнем, пока он не задушил твои цветы.       Махфируз вздрогнула. Она крепче прижала к себе младенца.       — Я не могу, Госпожа. Она носит ребенка Шехзаде. Брата или сестру для моих детей. Как я могу строить счастье своих детей на крови другого ребенка? Баязид любит меня за мою честность. Если я стану такой же, как Бейназ или Рана, я потеряю его душу. Аллах всё видит. Он защитит нас.       Махидевран почувствовала, как внутри неё закипает холодная ярость — не на Махфируз, а на ту несправедливость, которая обрекает праведников на гибель.       — Аллах дает нам руки, чтобы мы могли защищаться, и разум, чтобы мы могли предвидеть удар! — голос Махидевран стал похож на свист стали. — Хюррем-султан не ждет милости от небес, она сама создает свою судьбу! Если ты будешь просто сидеть и молиться, то однажды ты проснешься и увидишь, что Орхан и Махмуд больше не дышат, потому что Ране нужно было место под солнцем для её сыновей!       — Нет… — Махфируз покачала формой головы. — Баязид не допустит этого. Мустафа не допустит.       — Мустафа в Амасье! Баязид в совете! А яд подают в тишине ночи, когда мужчины спят! — Махидевран поняла, что убеждать Махфируз бесполезно. Чистота этой женщины была её главной добродетелью и её смертным приговором.       Султанша из Амасьи замолчала. Она ласково погладила Махфируз по волосам, но взгляд её стал холодным и решительным. Она уже приняла решение. Если Махфируз не может замарать руки, Махидевран сделает это за неё — чужими руками, в тени, где не гаснет свет совести её названой дочери.

***

      Вечером, когда Кютахья погрузилась в синие сумерки, а Баязид ушел в мечеть на вечерний намаз, Махидевран вызвала Элиф в дальнюю беседку сада. Там, среди голых ветвей жасмина, их никто не мог подслушать.       Элиф-хатун была той, чьё лицо, которое не запоминалось, и чьи глаза видели всё. Она была предана Махидевран так, как может быть предан только человек, которому Султанша когда-то спасла жизнь.       — Ты видела, Элиф? — Махидевран стояла спиной к служанке, глядя на огни Лазурного павильона.       — Я видела всё, Госпожа. Рана-султан сегодня получила подарок от Валиде-султан — золотой оберег. Она хвасталась им перед всеми наложницами. Говорит, что её будущий сын станет «истинным светом Кютахьи».       — Она — змея, Элиф. И она откладывает яйца в гнезде, которое мы строили пять лет. Махфируз слишком слаба для этой борьбы. Она верит в ангелов, когда вокруг бродят шакалы.       Махидевран медленно обернулась. Свет факела, горевшего неподалеку, выхватил её лицо — суровое, лишенное всякой жалости.       — Элиф, ты здесь не для того, чтобы просто подавать шербет и менять пеленки. Я прислала тебя сюда как стражу. И теперь пришло время действовать.       Служанка низко склонилась.       — Ваше слово — закон для меня, Госпожа.       — Слушай меня внимательно. Махфируз не должна ничего знать. Её душа должна оставаться чистой, чтобы Баязид видел в ней своё спасение. Но Рана… Рана не должна родить этого ребенка. Или, если родит, она не должна остаться здесь. Она должна исчезнуть. Медленно, незаметно, так, чтобы ни одно подозрение не пало на Махфируз.       Махидевран сделала шаг вперед, её голос перешел в леденящий шепот.       — Ты должна найти способ. Яд, «случайное» падение, болезнь… мне всё равно. Бейназ тоже стала слишком шумной. Она ненавидит Махфируз и будет помогать Ране только ради мести. От её влияния тоже нужно избавиться. Кютахья должна принадлежать только Махфируз и её детям. Это единственный способ спасти Мустафу и Баязида от когтей Хюррем.       Элиф не вздрогнула. Она лишь кивнула.       — Рана очень осторожна, Госпожа. Она не ест ничего, что не попробует её личная рабыня. Она не выходит одна.       — У каждого есть слабость, Элиф. Найди её. Используй ревность Бейназ. Страви их друг с другом. Пусть они уничтожат друг друга, а мы лишь поможем им сделать последний шаг. Если потребуется золото — оно у тебя будет. Если потребуется кровь — пусть она будет на твоих руках, я искуплю этот грех своими молитвами.       Махидевран достала из-за пояса небольшой кошелек с золотыми монетами и вложила его в руку Элиф.       — Помни: на кону жизнь Орхана и Махмуда. На кону жизнь Мустафы. Если Рана укрепится, Хюррем получит здесь свой плацдарм. Ты понимаешь, что нужно сделать?       — Я понимаю, Госпожа, — голос Элиф был тверд. — К весне, когда расцветут первые розы, в гареме Шехзаде Баязида станет тише. Я обещаю.       — Иди. И помни: ни слова Махфируз. Даже если она будет плакать над их судьбой, не жалей их. Она плачет от избытка сердца, а мы действуем от избытка ума.

***

      На следующее утро Элиф-хатун вернулась к своим обязанностям. Она помогала Махфируз пеленать маленького Махмуда, ласково разговаривала с Айше и Гевхерхан, подавала чай. Но теперь за её спокойствием скрывался расчет хищника.       Она наблюдала за Раной-султан, когда та гуляла по коридорам. Рана была полна жизни. Она часто поглаживала свой живот, её походка стала горделивой. Она уже видела себя госпожой гарема. Она окружала себя сторонницами, подкупала калф обещаниями будущего покровительства.       Элиф видела и Бейназ. Та сидела в углу общей залы, её глаза были полны желчи. Бейназ ненавидела Рану за её молодость и плодовитость, а Махфируз — за её удачу. Это была идеальная почва.       «Две змеи в одной корзине, — думала Элиф, подавая Махфируз вышивку. — Нужно лишь немного сузить корзину, и они покусают друг друга».       Вечером Элиф «случайно» оказалась в прачечной рядом с личной служанкой Раны.       — Слышала? — шепнула она, склонившись над тазом. — Говорят, Бейназ-хатун заказала у знахарки из города средство… такое, от которого живот каменеет. Она боится, что ребенок Раны заберет у её дочерей последние крохи внимания Шехзаде.       Служанка Раны побледнела.       — Не может быть! Бейназ не посмеет!       — Ревность и не на такое толкает, — вздохнула Элиф. — Ты смотри за своей госпожой. Бейназ теперь часто шепчется с Нафизе-хатун. Кто знает, что они подмешают в вечерний щербет?       Зерно было брошено. Элиф знала, что теперь служанки Раны будут смотреть на Бейназ с подозрением, а Рана, будучи по натуре подозрительной, начнет искать способы нанести ответный удар.

***

      Настал день отъезда Махидевран. Баязид устроил пышные проводы. Пять маленьких султанш обнимались у ворот, Нергисшах обещала Айше и Гевхерхан, что они обязательно встретятся в Амасье.       Махидевран подошла к Махфируз. Та выглядела спокойной, её лицо светилось материнской нежностью.       — Прощай, дитя моё, — Махидевран поцеловала её в обе щеки. — Будь счастлива в своем неведении. Пусть твои ночи будут мирными.       — Спасибо Вам за всё, Госпожа, — прошептала Махфируз. — Вы подарили мне уверенность.       — Уверенность это хорошо. Но безопасность — лучше, — Махидевран на мгновение встретилась взглядом с Элиф, стоявшей за спиной Махфируз.       В этом коротком взгляде был подтвержденный приговор. Элиф едва заметно кивнула.       Махидевран села в карету. Когда дверца захлопнулась, её лицо мгновенно преобразилось. Улыбка исчезла, оставив лишь суровую маску женщины, которая ведет войну на уничтожение. Она посмотрела на Нергисшах, которая махала рукой кузинам из окна.       «Ради тебя, маленькая моя, — думала Махидевран. — Ради Мустафы. Ради Баязида. Я возьму этот грех на себя. Хюррем думает, что она одна умеет играть жизнями. Она забыла, что раненая львица опаснее любого шакала».       Караван скрылся за горизонтом. Баязид обнял Махфируз за плечи, и они вместе вошли во дворец.       — Теперь мы снова одни, — сказал он, вдыхая аромат её волос.       — Мы не одни, Баязид. У нас есть наши дети. И наш покой.       — Да, — кивнул он. — Наш покой.       В это время в гареме Рана-султан с подозрением отодвинула от себя чашу с молоком, принесенную служанкой Бейназ.       — Унеси это, — приказала она. — И скажи своей госпоже, что я не так глупа, как она думает. Если со мной или моим ребенком что-то случится — Шехзаде первым придет в её покои с палачами.       Бейназ, узнав об этом, пришла в ярость. Интрига, сплетенная Элиф, начала работать. Ревность, подозрительность и страх начали разъедать атмосферу Кютахьи изнутри.       Элиф-хатун, стоя в тени коридора, наблюдала за тем, как Рана и Бейназ обмениваются ненавидящими взглядами. В её кармане лежал маленький пузырек с бесцветной жидкостью — подарок из Амасьи. Она не спешила. Она ждала момента, когда плод Раны станет достаточно тяжелым, а её осторожность — притупится.       Махфируз в своих покоях пела колыбельную Махмуду, не подозревая, что за стенами её рая уже занесен кинжал. Она оставалась «Лучезарной Луной» — чистой, холодной и недосягаемой для грязи интриг. И в этом была величайшая победа Махидевран: она сохранила Махфируз для Баязида незапятнанной, создав за её спиной кровавый щит, который должен был обеспечить будущее их общей династии.       Зима в Кютахье продолжалась. Снег укрывал сады, пряча под собой и розы, и шипы. Но под этим белым покровом уже текла черная кровь будущих предательств. Элиф начала свою охоту, и в этом тихом противостоянии не могло быть пленных. Или Рана, или Махфируз. Или Стамбул, или Кютахья. Махидевран сделала свой ход, и теперь оставалось только ждать, когда весенние ручьи вынесут на свет плоды её страшного обета.