Ловушка на живца

      Рана-султан сидела перед зеркалом в своих покоях, освещенных тусклым светом масляных ламп. В Кютахье уже воцарилась глубокая ночь, но сон не шел к ней. Она медленно расстегнула воротник своего платья из парчи цвета спелой вишни и приложила ладонь к животу. Там, под слоями дорогой ткани, пульсировала новая жизнь — её второй шанс, её единственный залог выживания.       Она не была наивной девчонкой, ослепленной блеском дворца. Рана помнила каждый день своего обучения в Топкапы. Она помнила ледяные глаза Хюррем-султан, когда та вызвала её к себе перед отправкой в Кютахью.       — Баязид — это пламя, Рана, — сказала тогда Валиде, перебирая свои легендарные изумруды. — Махфируз — это вода, которая его гасит, делая послушным Амасье. Твоя задача — стать ветром, который раздует это пламя в нужную мне сторону. Если ты не забеременеешь, если ты не привяжешь его к себе детьми, то ты исчезнешь, как сотни других до тебя.       Рана знала: Хюррем выбрала её среди сотен других не за одну лишь красоту, которой в гареме было в избытке. Она выбрала её за острый ум, за способность чувствовать перемены настроения мужчины по одному лишь движению его бровей и за ту скрытую жестокость, которая необходима, чтобы выжить среди волков.       Та «случайная ночь» два месяца назад вовсе не была случайной. Баязид был раздавлен письмом от отца, в котором Сулейман снова ставил ему в пример Селима. Он искал утешения в вине и одиночестве. Махфируз в тот вечер была занята новорожденным Махмудом, она светилась материнским покоем, который в тот миг лишь раздражал израненное самолюбие Шехзаде. Рана почувствовала этот момент. Она вошла в его покои не с сочувствием, а с вызовом. Она напомнила ему, что он — лев, а не послушный ягненок. Она была дерзкой, страстной.       И вот результат. Вторая беременность. Если первый сын, Мурад, был лишь удачей, то этот ребенок должен был стать её триумфом.

***

      — Ты слишком глубоко задумалась, хатун, — раздался тихий голос её верной служанки Гюльшах (названной так в честь некогда преданной служанки Махидевран, что было горькой шуткой Хюррем).       — Я думаю о том, Гюльшах, что воздух в этом дворце стал слишком густым, — Рана обернулась. Её лицо в свете ламп казалось вырезанным из белого камня. — Махидевран уехала, но она оставила здесь свою тень. Элиф-хатун… ты видела, как она смотрит на меня?       — Она верный пес Махфируз, — кивнула Гюльшах, поправляя фитиль лампы.       — Нет, она — палач Махидевран. Махфируз слишком «святая», чтобы отравить беременную женщину. Она будет молиться за мою душу, пока я буду умирать. А вот Махидевран-султан… она знает цену крови. Она понимает, что мой ребенок — это конец её планам на единоличное правление Махфируз в сердце Баязида.       Рана встала и начала мерить комнату шагами. Её движения были грациозны, несмотря на тяжесть в теле.       — Они думают, что я глупа. Думают, что раз я прислана из Стамбула, то я лишь марионетка. Но я — ученица Хюррем-султан. Я знаю, что защита — это нападение. Элиф пытается стравить меня с Бейназ? Прекрасно. Пусть пробует. Бейназ лишь высохший колодец, полный злобы. Мы используем эту злобу против них самих.

***

      Рана подошла к окну. Внизу, в зимнем саду, патрулировали стражники Атмаджи. Она знала, что Атмаджа предан Баязиду и Мустафе, а значит, он — её враг.       — Слушай меня, Гюльшах, — Рана понизила голос до шепота. — Завтра ты пойдешь в прачечную. Сделай так, чтобы Элиф увидела, как ты прячешь что-то в складках моего платья. Пусть она думает, что мы скрываем тайное письмо из Стамбула. Она обязательно украдет его или попытается перехватить.       — Но что там будет, Госпожа?       Рана горько усмехнулась.       — Там будет письмо, написанное рукой Бейназ. Я подделаю её почерк. В письме Бейназ будет «просить» совета у одного из лекарей, как избавиться от плода «ненавистной соперницы». Мы заставим Элиф поверить, что Бейназ готовит покушение на меня. И когда Элиф попытается использовать это против нас, то сама попадет в ловушку.       — А если Шехзаде узнает? — Гюльшах вздрогнула.       — Баязид должен узнать! Но он должен узнать об этом тогда, когда я буду лежать в лихорадке, якобы отравленная «подарком» Бейназ, который мне подбросят под покровительством Элиф. Я должна стать жертвой в его глазах. Жертвой, которую преследуют все: и забытая Бейназ, и «святая» Махфируз через своих слуг.

***

      Рана села за стол и достала чистый лист бумаги. Она долго смотрела на него, прежде чем обмакнуть перо в чернила. В её голове крутились наставления Хюррем: «Никогда не бей в открытую. Пусть враг сам наденет петлю на шею, думая, что он надевает ожерелье».       «Я не могу проиграть, — думала она, её рука замерла над бумагой. — У Махфируз есть Махидевран-султан, у неё есть любовь Баязида, у неё есть статус матери первенцев. У меня есть только этот ребенок и моя хитрость. Если я позволю им устранить меня, Мурад останется сиротой в этом холодном дворце».       Она вспомнила, как сегодня днем Махфируз смотрела на неё — с той самой жалостью, которая жгла сильнее огня.       «Она жалеет меня… Она думает, что я — лишь временное увлечение, ошибка, которую можно исправить. Она не понимает, что я будущее, которое прислал Стамбул. И это будущее не намерено умирать».       Рана начала писать, искусно имитируя нервный, неровный почерк Бейназ. Это было письмо к мнимому колдуну, полное проклятий в адрес Раны и Махфируз. Она сплетала паутину так искусно, что даже самый проницательный судья запутался бы в ней.       — Завтра начнется буря, Гюльшах, — сказала она, запечатывая письмо воском. — И в этой буре я буду той, кто укажет Шехзаде, кто настоящий враг в его доме. Махидевран думает, что Элиф — её кинжал. Она не знает, что я уже подготовила щит, о который этот кинжал сломается.

***

      На следующее утро Рана, сияющая и спокойная, вышла в общую залу. Она была облачена в платье из голубого атласа, которое подчеркивало её свежесть. Она увидела Элиф-хатун, которая помогала Махфируз с детьми.       Рана прошла мимо них, слегка склонив голову.       — Доброе утро, Махфируз-султан, — её голос был чист, как горный ручей. — Как Ваше здоровье? Маленький Махмуд, я слышала, беспокойно спал этой ночью?       Махфируз мягко улыбнулась, не подозревая о яде, скрытом за этой вежливостью.       — Спасибо, Рана. Дети растут, и это приносит свои заботы. А как ты? Тебе нужно больше отдыхать.       — О, Шехзаде вчера был так добр… он прислал мне новых сладостей, — Рана бросила мимолетный взгляд на Элиф. — Но я боюсь их есть. Знаете, в гареме такие странные слухи… говорят, Бейназ-хатун совсем лишилась рассудка от ревности.       Махфируз нахмурилась.       — Не слушай сплетен, Рана. Бейназ тяжело, но она не причинит вреда.       Рана лишь вздохнула, изображая кротость.       — Надеюсь, Вы правы, Госпожа. В Кютахье так красиво, не хотелось бы, чтобы эта красота была омрачена кровью.       Элиф-хатун, стоявшая за спиной Махфируз, сузила глаза. Она зафиксировала каждое слово Раны. Для неё это было подтверждением того, что Рана боится. А страх врага — это лучшее время для удара. Элиф не догадывалась, что Рана сама кормит её этой информацией, как охотник кормит зверя приманкой.

***

      Когда Рана вернулась в свои покои, она почувствовала резкий толчок внутри. Ребенок напомнил о себе.       — Ты слышишь меня? — прошептала она, гладя живот. — Ты не будешь «вторым». Ты не будешь тенью Орхана. Я выгрызу для тебя место под солнцем. Если твоя бабушка Хюррем смогла покорить этот мир, то и мы сможем.       Она знала, что Махидевран — опасный противник. Та прошла через огонь и воду. Но у Махидевран была одна слабость — она всё еще верила в честь. Рана же знала, что чести не существует там, где на кону стоит жизнь детей.       «Махидевран наставила Элиф убить меня, — думала Рана, глядя на свои руки. — Что ж. Пусть пробуют. Каждая их попытка станет еще одним гвоздем в гроб их влияния. Я заставлю Баязида поверить, что Махфируз — не ангел, а хитрая султанша, которая руками своих слуг убирает соперниц. И тогда его любовь превратится в пепел».

***

      Элиф-хатун действовала осторожно, как кошка, выслеживающая добычу. Получив приказ от Махидевран, она не бросилась исполнять его сломя голову. Она знала: во дворце важен не сам удар, а то, на кого падет тень после него. Весь следующий день она провела, наблюдая за Гюльшах, служанкой Раны. И когда та, как бы невзначай, выронила в прачечной небольшой сверток, Элиф оказалась рядом быстрее, чем успели осесть брызги мыльной воды.       Вечером, укрывшись в укромном уголке кладовой, Элиф развернула добычу. Внутри была записка. Почерк — неровный, нервный, перемежающийся пятнами чернил — принадлежал Бейназ. Элиф знала его: Бейназ часто писала жалобные письма Нафизе-хатун, требуя новых тканей или жалуясь на шум в соседних покоях.       «…всё готово. Порошок из семян белены смешай с медом, который ей подают к завтраку. Пусть эта выскочка узнает, что Кютахья не принимает чужаков. Если плод замерзнет, Шехзаде забудет её имя к вечеру…»       Сердце Элиф забилось в лихорадочном ритме. «Вот оно! — думала она. — Аллах сам дает мне оружие. Бейназ хочет отравить Рану. Мне не нужно пачкать руки ядом Махидевран-султан. Нужно лишь позволить Бейназ совершить это, а потом… потом обе они будут уничтожены».       Она не знала, что за дверью кладовой, в густой тени коридора, Рана-султан, прикусив губу, слушала её тяжелое дыхание. План Раны сработал идеально: наживка была проглочена.

***

      На следующее утро Рана-султан проснулась с ощущением странного торжества. Она чувствовала себя актрисой перед величайшим выходом в своей жизни. Она приказала Гюльшах одеть её в самое простое, почти бледное платье, чтобы подчеркнуть свою уязвимость. В общей столовой гарема было многолюдно. Махфируз-султан, уже окрепшая, сидела во главе стола, разливая чай. Рядом с ней играли Айше и Гевхерхан. Бейназ сидела поодаль, её лицо было мрачным, она едва притрагивалась к еде. Рана вошла медленно, придерживая живот рукой.       — Доброе утро всем, — тихо сказала она, присаживаясь за стол.       — Ты выглядишь бледной, Рана, — заметила Махфируз с искренним беспокойством. — Может, тебе стоит позвать лекаря?       — Просто дурной сон, Госпожа, — Рана улыбнулась, но улыбка вышла слабой.       В этот момент Элиф-хатун, подававшая блюда, поставила перед Раной чашу с медом. Её руки едва заметно дрожали. Она знала, что в этом меде уже должен быть порошок Бейназ (вернее, то, что она считала делом рук Бейназ). На самом деле Рана сама добавила в чашу небольшое количество безвредного, но вызывающего сильную тошноту и бледность состава.       Рана взяла ложку. Она чувствовала на себе взгляды троих: настороженный взгляд Элиф, ненавидящий — Бейназ, и спокойный — Махфируз. Она медленно поднесла ложку к губам и съела немного меда.       Спустя десять минут Кютахья содрогнулась от крика.

***

      Рана рухнула на пол, хватаясь за горло. Её лицо в мгновение ока стало пепельным, а на лбу выступил крупный холодный пот.       — Ребенок… мой ребенок! — хрипела она, корчась в судорогах.       В гареме поднялся невообразимый шум. Махфируз вскочила, опрокинув чашу с чаем.       — Лекаря! Быстро! Атмаджа! Зовите Шехзаде! — командовала она, пытаясь помочь Ране.       Элиф стояла как вкопанная, её лицо выражало ужас, который на этот раз был почти искренним. Она не ожидала, что «яд Бейназ» подействует так быстро и так страшно.       Баязид ворвался в гарем спустя несколько минут. Он увидел Рану, которую служанки перекладывали на тахту, и его лицо исказилось от ярости.       — Кто?! — проревел он, оборачиваясь к застывшим женщинам. — Кто посмел тронуть мою наложницу и моего ребенка?!       Рана, превозмогая «боль», слабо указала рукой в сторону стола, где стояла чаша с медом, а затем — на Бейназ, которая сидела в оцепенении, не понимая, что происходит.       — Мед… Бейназ… она говорила… — прошептала Рана и «потеряла сознание».

***

      Баязид был вне себя. Он приказал немедленно обыскать покои Бейназ. И, конечно, Атмаджа нашел там именно то, что должно было быть найдено: остатки порошка белены и — самое страшное — письмо, которое Элиф «случайно» выронила, когда пыталась его спрятать во время суматохи. Это было то самое поддельное письмо, которое Рана подбросила Элиф.       Бейназ кричала, клялась, что видит это письмо впервые, что она не травила Рану. Но её репутация, её пятилетняя ненависть к соперницам говорили против неё.       — Ты всегда была язвой в этом доме, Бейназ! — кричал Баязид, метаясь по зале. — Но я думал, что ты просто несчастна. А ты оказалась убийцей!       Затем его взгляд упал на Элиф-хатун.       — А ты? Почему это письмо было у тебя? — он схватил служанку за плечо так сильно, что та вскрикнула.       — Я… я нашла его, Шехзаде! Я хотела показать его Махфируз-султан, но боялась… боялась раздора! — Элиф пыталась выкрутиться, но её ложь звучала жалко.       Баязид посмотрел на Махфируз. В его глазах впервые за пять лет промелькнуло сомнение.       — Твоя служанка знала о заговоре и молчала? Или она помогала Бейназ?       — Баязид, клянусь, я ничего не знала! — Махфируз подошла к нему, её глаза были полны слез. — Элиф, скажи правду!       Но правда была слишком опасной. Если бы Элиф призналась, что она знала о яде и ждала момента, чтобы устранить Рану по приказу Махидевран-султан, это бросило бы тень на саму Махфируз.

***

      Рана пришла в себя под вечер. Лекари, подкупленные Гюльшах заранее (или просто не разобравшиеся в составе слабого снадобья), подтвердили: была попытка отравления, плод чудом уцелел.       Баязид сидел у её постели, держа её за руку. Его гнев сменился глубоким чувством вины.       — Прости меня, Рана. Я не смог защитить тебя в собственном доме.       — Шехзаде… — Рана приподнялась, её голос был слабым и нежным. — Я не боюсь за себя. Я боюсь, что те, кому вы доверяете больше всего, могут быть не теми, кем кажутся. Бейназ лишь рука, но кто был голосом? Кто приказал Элиф-хатун молчать о письме?       Баязид молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Он не хотел верить, что Махфируз могла быть причастна, но факты были против неё. Элиф, её самая верная служанка, скрыла доказательства готовящегося преступления. Почему? Чтобы Рана умерла «от рук Бейназ», очистив путь для детей Махфируз?       В ту ночь Бейназ была навсегда выслана в Старый Дворец без права видеть дочерей. Михрюмах и Шах плакали, прижимаясь к Айше и Гевхерхан, не понимая, почему их мать увозят в кандалах. Элиф-хатун была брошена в темницу для допросов.

***

      Махфируз сидела в своих покоях, глядя на перстень Махидевран-султан. Она чувствовала, как мир, который она строила пять лет, рассыпается. Баязид не пришел к ней этой ночью. Он остался у Раны.       «Султанша… это Ваших рук дело? — думала она, и холодный пот прошибал её лоб. — Вы наставили Элиф, и теперь из-за этого я теряю Баязида?»       Она поняла, что Рана переиграла их всех. Рана не просто выжила — она сделала Махфируз подозрительной в глазах Шехзаде. Теперь каждое её доброе слово, каждый жест будут восприниматься через призму этой «неудавшейся» попытки отравления.       Рана-султан, лежа в темноте своих покоев, слушала, как Баязид дышит во сне рядом с ней. Она достигла цели. Бейназ устранена. Махфируз под подозрением. Элиф скоро заговорит, и даже если она не выдаст Махфируз, само её присутствие рядом с «северной звездой» будет напоминать Баязиду о предательстве.       — Хюррем-султан была бы довольна мной, — прошептала Рана, гладя свой живот. — Шахматная доска перевернута. Теперь я — та, кого нужно защищать. А Махфируз… Махфируз теперь лишь мать его детей, но не его покой.       В Кютахье наступила самая холодная ночь той зимы. В коридорах дворца теперь правил не смех маленьких султанш, а шепот подозрений. Рана начала свое восхождение, и цена этого восхождения — разбитое сердце Баязида и разрушенная вера в ту единственную чистоту, которую он нашел в лесах севера. Война в санджаке вступила в свою самую кровавую фазу — войну за правду, в которой у Махфируз не оставалось союзников, кроме её собственного, теперь уже сомнительного, благородства.