Глава 1. Начало.

      Гермиона Грейнджер врала себе систематически и с большим мастерством. Она убедила себя, что следит за Драко Малфоем исключительно из соображений безопасности. Что её ежевечерние бдения над Картой Мародёров — не одержимость, а разумная предосторожность. Что Гарри прав, конечно, прав, но Гарри склонен к паранойе, а она, Гермиона, оперирует фактами. Факты были таковы: Драко Малфой шестой год подряд оставался мерзавцем. Но теперь — мерзавцем с секретом. Она засекла его в конце сентября. Он исчезал с Карты на четыре, пять, иногда шесть часов. Ни одно заклинание слежения не могло пробить его защиту. Он похудел, осунулся, и его обычная надменность приобрела какой-то механический, затравленный оттенок. Как у куклы, которой приказали улыбаться. Гермиона была умнейшей ведьмой своего поколения. Она сложила два и два и получила ответ, который ей не нравился. Сегодня был вторник. Холодный, промозглый октябрьский вечер. Гарри ушёл на дополнительную отработку к Снейпу, Рон отбывал наказание у Филча за очередную стычку с первокурсниками. Гермиона осталась одна в гриффиндорской гостиной, склонившись над Картой. Точка с подписью «Драко Малфой» двигалась по коридору седьмого этажа. Гермиона смотрела на неё, прикусив губу. Она сказала себе: «Я просто проверю. Если он просто прячется от Крэбба и Гойла, я уйду». Она накинула мантию-невидимку, которую Гарри по рассеянности оставил в общей комнате, и вышла в коридор. Враньё было тёплым и привычным, как старый свитер. Но под ним, где-то в районе солнечного сплетения, холодел комок предчувствия.

***

      Коридор седьмого этажа был пуст, если не считать горгульи, которая провожала Гермиону каменным взглядом. Малфой стоял напротив глухой стены, спиной к ней, и ждал. Гермиона замерла в двадцати футах. Сердце звенело в ушах. Она знала, что это за стена. Выручай-комната. Малфой простоял так минуту, две, три. Его плечи были напряжены, голова слегка опущена. Он не оглядывался — то ли был уверен, что его никто не видит, то ли просто устал оглядываться. Потом на стене проступила дверь. Она была тяжёлой, обитой тёмным металлом, с ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Гермиона никогда не видела, чтобы Выручай-комната принимала такую форму. Ей это очень не понравилось. Малфой вошёл. Дверь начала таять. Гермиона рванула вперёд, скользя на носках по каменному полу. Она успела проскочить в сужающийся проём за секунду до того, как дверь исчезла. Выручай-комната встретила её запахом пыли, старого дерева и чего-то ещё — сладковатого, с гнильцой, как от больных цветов. Это была не комната. Это был склад. Гигантский, уходящий в бесконечность лабиринт из стеллажей, шкафов, груды сломанной мебели, пыльных книг и заколдованных безделушек. Справа высилась гора из пустых клеток для сов. Слева мерцал треснувший аквариум с какой-то серой жижей. Над головой покачивалась люстра без свечей, тихо позвякивая хрусталём. Гермиона двигалась за Малфоем на безопасном расстоянии. Мантия-невидимка глушила шаги. Он шёл уверенно, явно не в первый раз — сворачивал в проходы, обходил завалы, нырял под покосившиеся арки. Минут через десять он остановился. Гермиона прижалась к стеллажу, забитому пыльными бюстами каких-то волшебников, и выглянула. Малфой стоял перед большим напольным зеркалом в потускневшей бронзовой раме. Зеркало было старым, с зеленоватым стеклом, в котором мутно отражался свет факелов. Раму покрывали буквы — не латиница, не руны, а что-то угловатое и неправильное, от чего у Гермионы защипало в глазах. Малфой смотрел в зеркало. Просто стоял и смотрел. Прошла минута. Две. Пять. Гермиона начала замерзать. Она переступила с ноги на ногу и случайно задела носком туфли деревянный ящик. Тот скрипнул. Малфой резко обернулся. — Кто здесь? Голос был не надменный, скорее испуганный. Гермиона замерла, перестав дышать. Мантия-невидимка скрывала её полностью. Малфой вытянул палочку, озираясь. — Я знаю, что здесь кто-то есть. Покажись, или я... Он не договорил. Его палочка описала широкую дугу, и заклинание — невербальное, она не узнала его — прошло в дюйме от её плеча и ударило в зеркало. Зеркало треснуло. Трещина пошла от центра к краям, медленно, как лёд, ломающийся под тяжестью. Из трещины потянуло холодом — настоящим, могильным, от которого дыхание превращалось в пар. — Чёрт, — выдохнул Малфой. — Чёрт, чёрт, чёрт. Гермиона сбросила мантию. Смысла прятаться больше не было. — Что ты сделал? Малфой развернулся к ней. На его лице промелькнула целая гамма эмоций — узнавание, ярость, страх. Страх победил. — Грейнджер? Какого черта ты здесь делаешь? — Следила за тобой, как можешь догадаться. Что это за зеркало? — Не твоё дело, — огрызнулся он, но голос сорвался. — Ты хоть понимаешь, что ты... Трещина в зеркале расширилась. Теперь из неё не просто тянуло холодом — из неё шёл свет. Зеленоватый, мертвенный, как гнилушка. Наступила абсолютная тишина. Все звуки в комнате — свист ветра, их дыхание, потрескивание факелов — исчезли. Гермиона почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. — Бежим, — сказала она. Малфой не двинулся. Он стоял, глядя в зеркало, и его лицо было лицом человека, который видит свою смерть и понимает, что она пришла не так, как он ожидал. — Малфой! Свет погас. На долю секунды. А потом вспыхнул снова — ослепительный, всепоглощающий, и Гермиона почувствовала, как что-то хватает её за грудь, не физически, а глубже, под рёбрами, и тянет, и мир опрокидывается, и она кричит, но не слышит собственного голоса, и последнее, что она видит — глаза Малфоя, расширенные от ужаса, в которых отражается то же самое зеленоватое сияние.

***

      Она очнулась на полу. Спина болела. Голова гудела, как после сильного удара. Во рту стоял металлический привкус, как если бы она долго жевала фольгу. Гермиона открыла глаза. Выручай-комната. Всё те же стеллажи, та же пыль, та же люстра без свечей. Зеркало стояло на месте, но трещина исчезла, и стекло теперь было совершенно чёрным. Малфой лежал в трёх футах от неё, на боку, поджав ноги. Он был без сознания. Его палочка валялась рядом. Гермиона села. Мир качнулся и встал на место. Она проверила себя — переломов нет, кровотечения нет. Только эта странная, гулкая пустота в голове и ощущение неправильности, как будто кто-то сдвинул все предметы на дюйм влево. Она подползла к Малфою и перевернула его на спину. Он застонал. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, которые были там и раньше, но теперь стали почти чёрными. — Малфой. Проснись. Он открыл глаза. Серые, мутные, непонимающие. Секунду смотрел сквозь неё, потом сфокусировался. — Грейнджер. — Вставай. Она поднялась сама, протянула ему руку. Он проигнорировал её, встал сам, подобрав палочку. — Что это было? — спросила она. — Откуда я, блять, знаю? — Ты работал с этим зеркалом. Ты знаешь, что оно такое. Малфой убрал палочку в карман мантии. Его руки дрожали. — Это Шкаф Исчезновения, — сказал он после паузы. — Точнее, его парный близнец. Я пытался... неважно. Зеркало было просто вещью, которую я хранил здесь. Оно не должно было... — Не должно было что? — Реагировать! — он сорвался на крик. — Оно стояло здесь месяцами. Я смотрел в него десятки раз. Оно было просто старым зеркалом! Гермиона нахмурилась. Информация о Шкафе Исчезновения отложилась в памяти для дальнейшего анализа. Сейчас важнее было другое. — Что за заклинание ты использовал? — Не знаю. Невербальное. Защитное. Оно не должно было... — Ты уже говорил. Она подошла к зеркалу. Чёрное стекло ничего не отражало. Она не видела в нём ни себя, ни комнату — только глубокую тьму. — Не трогай его, — резко сказал Малфой. — Я не собираюсь. Она вытащила палочку и осторожно, на расстоянии, провела диагностическое заклинание. Палочка завибрировала и выпустила слабую струйку голубого дыма. Дым поплыл к зеркалу, коснулся рамы — и превратился в чёрный пепел. Гермиона отступила на шаг. — Это тёмная магия. Очень старая. Я таких чар не знаю. — Поздравляю, Грейнджер, ты не всезнайка. — Он почти выплюнул эти слова. Она проигнорировала. — Мы должны рассказать Дамблдору. — Нет. — Малфой... — Я сказал — нет. — Он шагнул к ней, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то незнакомое. — Ты не понимаешь. Если Дамблдор узнает, что я здесь делаю... что я пытаюсь сделать... Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Он открыл рот, закрыл, а затем резко отвернулся. — Не могу. — Тогда я иду к Дамблдору. — Грейнджер, я тебя умоляю. Это слово — «умоляю» — прозвучало так чужеродно, что Гермиона замерла. Драко Малфой не умолял. Он приказывал, насмехался, угрожал. Но не умолял. Она впервые за шесть лет увидела перед собой не символ всего, что она ненавидела в этом мире. А просто перепуганного парня, который явно влез во что-то, что было ему не по зубам. — Ладно, — сказала она медленно. — Но мы должны понять, что с нами произошло. Это зеркало нас чем-то ударило. Я чувствую... что-то не так. — Я тоже, — тихо сказал Малфой. — Что-то в голове. Как будто... — Как будто что? — Как будто кто-то ещё здесь. Они замолчали. Где-то в глубине склада что-то упало и покатилось по полу. Мышь, наверное. Или призрак какой-нибудь сломанной игрушки. Но по спине Гермионы пробежал холодок. — Давай уйдём отсюда, — сказала она. — Завтра сходим в библиотеку, поищем информацию. Может быть, это временный эффект. Малфой кивнул. Он выглядел вымотанным. Она, наверное, тоже. Они вышли из Выручай-комнаты порознь — сначала она, накинув мантию-невидимку, потом он, через пять минут, убедившись, что коридор пуст. Гермиона вернулась в гриффиндорскую башню. Гарри и Рон ещё не пришли. Она села в кресло у камина и попыталась читать учебник по трансфигурации. Буквы расплывались перед глазами. Голова всё ещё гудела. Она заснула, сама того не заметив. И ей приснился коридор.

***

      Коридор был бесконечным. Стены из серого камня уходили вверх настолько высоко, что потолок терялся во мгле. По обеим сторонам тянулись двери — сотни, тысячи дверей, все разные: деревянные, железные, стеклянные, двери с глазками, двери с решётками, двери без ручек. Гермиона шла по коридору, и её босые ноги ступали по ледяному полу. Она не помнила, как сюда попала. Не понимала, зачем идёт. Но знала, что остановиться нельзя. Она подошла к первой двери и заглянула в глазок. За дверью была больничная палата. Её родители сидели на кровати и смотрели в стену пустыми глазами. Они не узнавали её. Они вообще никого не узнавали. Гермиона отдёрнулась от двери. Сердце заколотилось. Она пошла дальше. Вторая дверь. За ней — мертвые тела семьи Уизли. Изо рта Джинни вываливается горсть окровавленных жуков, глаза выколоты. На лице Фреда намертво закреплена улыбка грубыми стежками. Кто-то в буквальном смысле зашил ее нитями. Лица Молли и Артура было практически невозможно определить. Третья дверь. Гарри и Рон. Они сидят в гриффиндорской гостиной и смеются над чем-то. Потом Рон говорит: «Гермиона? Да ну, она всегда мешает. Без неё было бы проще». Гарри кивает. Это неправда, сказала себе Гермиона. Это всё неправда. Они бы так не сказали. Но коридор не слушал. Он показывал дальше. Четвёртая дверь. Пятая. Шестая. Каждая — её страх. Её стыд и боль. Систематизированные, разложенные по полочкам, как в её собственной библиотеке. Где-то на десятой двери она услышала крик. Он доносился не из-за дверей, а из коридора, дальше по курсу. Гермиона побежала. Босые ноги хлопали по камню, эхо разлеталось под сводами, двери мелькали слева и справа. Она нашла его на перекрёстке. Малфой сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Его лицо было белее мела. Глаза зажмурены. Он кричал не словами, а просто звуком, долгим, низким, животным, полным такого ужаса, какого Гермиона не слышала никогда в жизни. Перед ним была дверь. Она была открыта. Гермиона заглянула в неё — и увидела гостиную Малфой-мэнора. Тёмный Лорд стоял в центре комнаты, а на полу корчился человек. Люциус Малфой. Его лицо было залито кровью, тело выгибалось под Круциатусом, и он кричал — так же, как кричал его сын в коридоре. Рядом с Волдемортом висело тело Нарциссы. Глаза ее были широко распахнуты, но пусты. Гермиона поняла — женщина уже мертва. Нарцисса не смотрела на мужа. Ее мертвый взгляд был направлен на сына. На Драко. Который стоял в углу и не двигался. И её взгляд говорил: «Это ты виноват». Гермиона схватила Малфоя за плечи и оттащила от двери. Та захлопнулась. Крик оборвался. Малфой открыл глаза. Они были серыми и пустыми. Он посмотрел на Гермиону, и она увидела, как в них медленно возвращается осознание. — Грейнджер? — прошептал он. — Это ты? — Это сон, — сказала она. — Это просто сон. — Это не просто сон, — ответил он. — Ты настоящая. Она хотела возразить, но не смогла. Потому что чувствовала то же самое. Он был настоящим. В этом кошмаре, полном иллюзий и страхов, только его плечи под её ладонями были твёрдыми и реальными. — Что происходит? — спросила она. — Я не знаю. Я закрыл глаза в своей спальне. А теперь я здесь. И ты здесь. — Я тоже заснула. Они замолчали. Коридор вокруг них пульсировал, как живой. Двери вибрировали, из-за них доносились шёпоты и крики. Но здесь, на перекрёстке, было тихо. — Это зеркало, — сказала Гермиона. — Оно нас связало. — Спасибо, Грейнджер, а то я сам не догадался. Ты и я в одной голове. — В твоей голове или в моей? — В обеих. Он встал, опираясь на стену. Гермиона тоже поднялась. Они стояли друг напротив друга — двое старшекурсников в пижамах, посреди бесконечного коридора чужих страхов. — Мы должны проснуться, — сказала она. — Как? — Я не знаю. Попробуй ущипнуть себя. Он ущипнул. Ничего не произошло. — Попробуем вместе, — сказала она. — На счёт три. Закрываем глаза и представляем свои спальни. Раз, два... На «три» она зажмурилась. Представила свою кровать с бордовым балдахином, тумбочку с книгой, окно с видом на озеро. Холодный воздух ударил в лицо. Она открыла глаза. Гриффиндорская спальня. Розовый рассвет за окном. Кричер, наверное, уже разводит огонь в камине. Она в безопасности. Гермиона села на кровати и обхватила колени руками. Её трясло. Где-то в подземельях Слизерина Драко Малфой, наверное, тоже открыл глаза и смотрел в зелёный полог своей кровати. И его тоже трясло. И она знала это. Знала так же чётко, как знала, что её зовут Гермиона Джин Грейнджер. Потому что связь уже работала. Потому что проклятие уже пустило корни.

***

      На следующее утро Гермиона не пошла на завтрак. Она сказала Гарри и Рону, что плохо спала. Это было правдой. Она не сказала им, что каждые полчаса просыпалась от ощущения чужого страха, который накатывал волнами, как тошнота. На трансфигурации она сидела, глядя в одну точку. МакГонагалл дважды сделала ей замечание. Гермиона даже не заметила. Малфой на занятии отсутствовал. К обеду головная боль стала невыносимой. Она пульсировала где-то за левым глазом, мешала читать, мешала думать. Гермиона вышла из Большого зала посреди обеда и направилась в библиотеку. Она не дошла. Где-то в районе Зала Наград боль внезапно утихла. Не прошла совсем — просто отступила, стала фоновой, терпимой. Гермиона остановилась и прислушалась к себе и своему телу. К тому странному, чужеродному ощущению, которое поселилось где-то в основании черепа. Она сделала шаг назад — боль усилилась. Вперёд — стихла. Она повернула направо и пошла по коридору, ведомая не мыслью, а инстинктом. Как собака, которая идёт на запах хозяина. В заброшенном классе на третьем этаже, том самом, где когда-то прятали Философский камень, сидел Драко Малфой. Он сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел в окно. Его лицо было серым, как октябрьское небо за стеклом. — Ты тоже чувствуешь? — спросила Гермиона, закрывая за собой дверь. — Расстояние, — ответил он, не оборачиваясь. — Я измерил. Где-то пятнадцать метров. Все, что дальше, вызывает боль. — Как ты... — Я попытался выйти на Квиддичное поле. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Не смог дойти. Сложился пополам на полпути, и меня вырвало прямо на парадную лестницу. Филч был в восторге. Гермиона села на парту напротив него. Голова больше не болела. Зато внутри разрасталась холодная, липкая паника. — Это из-за зеркала, — сказала она. — То заклинание, которое ты использовал, оно активировало его. И оно нас связало. Мы теперь... привязаны. — Я в курсе, Грейнджер. Спасибо за разъяснение. — Я всё еще жду объяснения по поводу того, зачем ты вообще пришёл в Выручай-комнату. Что ты там делал? Он наконец повернулся к ней. Его глаза были красными, воспалёнными. То ли от недосыпа, то ли от слёз. Гермиона не знала и не хотела знать. — Ты правда хочешь это обсуждать? — Я хочу понять, как найти зеркало. — Никак. — Что значит «никак»? — То и значит. — Он спрыгнул с подоконника и подошёл к ней. Ближе, чем обычно позволяли приличия. Ей стало некомфортно. — Я вернулся туда сегодня утром. Зеркало исчезло. Выручай-комната его не вернула. Его больше нет, Грейнджер. Есть только это. — Он постучал пальцем по своему виску. — И это. — По её. — Мы должны рассказать Дамблдору. — Я уже говорил — нет. — Тогда я пойду к МакГонагалл. К Снейпу. К кому угодно. — Грейнджер... — Он схватил её за запястье. Сильно. До боли. — Ты не понимаешь. Если я не выполню то, что должен, моя семья умрёт. Тёмный Лорд убьёт их. Убьёт мою мать. Он впервые сказал это вслух. Слова повисли в пыльном воздухе класса. Гермиона смотрела на его руку, сжимающую её запястье. На побелевшие костяшки и синие вены под бледной кожей. — Отпусти, — сказала она тихо. Он отпустил. — Я не прошу тебя помогать мне, — сказал он. — Я прошу тебя не мешать. Дай мне найти способ разорвать это. Я найду. Я умнее, чем ты думаешь. — Ты и так умнее, чем я думаю, Малфой. И это меня пугает. Он моргнул. Кажется, она впервые в жизни сделала ему комплимент. — Две недели, — сказала она. — У тебя есть две недели. Если за это время ты не найдёшь решение, я иду к Дамблдору. — А если я найду? — Тогда я сделаю вид, что ничего не было. — Врёшь. Ты не умеешь делать вид. — Научусь. Она встала и направилась к выходу. У двери обернулась. — Малфой. Что тебе снилось? После того, как мы проснулись? Он не ответил. Но его лицо сказало всё. Ему снился тот же коридор. Те же двери. Те же страхи. Их общие страхи.

***

      Две недели превратились в четыре дня. Потому что на пятый день всё стало хуже. Они уже не просто видели сны и страхи друг друга. Они начали чувствовать их днём. Это происходило внезапно, без предупреждения. Гермиона сидела на зельеварении, записывая состав Оборотного зелья, и вдруг её накрывало волной отвращения и ужаса. Такого сильного, что перо выпадало из пальцев. Она смотрела на Снейпа и видела не профессора — она видела угрозу. Источник смертельной опасности. Того, кто может раскрыть его, Малфоя, выдать Тёмному Лорду, погубить его мать. Это был не её страх. Но он ощущался как её собственный. Вечером, после уроков, она нашла его в том же заброшенном классе. Он сидел за столом, обхватив голову руками. — Я чувствовал, как ты читала книгу, — сказал он, не поднимая глаз. — Два часа назад. Ты была в библиотеке. Тебе было... хорошо. Я уже забыл, как это — когда спокойно. — А ты был в туалете Плаксы Миртл, — сказала она. — Ты плакал. Он поднял голову. В его глазах была ярость и что-то ещё, что она не смогла опознать. — Это не твоё дело. — Теперь моё. Нравится тебе это или нет. Она села на соседнюю парту. Расстояние между ними было меньше фута. Так было легче. Когда они были рядом, чужие эмоции приглушались, как радиопомехи при хорошем сигнале. — Я больше не могу спать, — сказала она. — Каждую ночь я вижу твоего отца под Круциатусом. — А я вижу, как твои родители тебя не узнают. Знаешь, это почти смешно. Ты боишься за своих маглов, я боюсь за своих Пожирателей Смерти. Мы оба боимся за свои семьи. — Мои родители не Пожиратели Смерти. — Нет. Они просто тебя не помнят. Потому что ты стёрла им память. Она замерла. — Откуда ты... — Я видел это прошлой ночью. Дверь с зелёной ручкой. За ней — ты, сидящая на диване в каком-то магловском доме и направляющая палочку на родителей. Ты стираешь им память. Они смотрят на тебя и не узнают, их глаза пусты, рассудок помутнен. А ты улыбаешься. Улыбаешься и плачешь. И это самое страшное, что я видел в этом коридоре, Грейнджер. Страшнее, чем мой отец под Круциатусом. Потому что ты сделала это добровольно. Свела их с ума. Гермиона молчала. Её лицо застыло. — Я не делала этого с ними, — сказала она наконец. — Это был просто страх. Я ещё не делала этого, но я знаю, что сделаю, когда придёт время. Чтобы защитить их. — Я знаю. — Что ты знаешь? — Что ты сделаешь это. И это сломает тебя так же, как меня ломает то, что делаю я. Они посмотрели друг на друга. И впервые между ними не было ненависти. Не было презрения. — Мы должны разорвать это, Малфой. — Я знаю. Но я не знаю как. Я перерыл все книги по тёмным артефактам. Ничего. — Тогда давай искать вместе. — Зачем тебе это, Грейнджер? Ты же хотела пойти к Дамблдору, так сделай это, и плевать на мою семью. — Нет. Не могу. — Почему? — Потому что я видела твой страх, — сказала она. — И ты видел мой. И теперь мы оба знаем друг о друге то, чего никто не должен знать. Ты знаешь, на что я готова пойти, чтобы защитить своих. А я знаю, что ты — не чудовище. Ты просто загнанный в угол идиот, который пытается спасти свою мать. И если я тебя сдам, я убью её твоими руками. Малфой долго смотрел на неё. Потом кивнул. — Библиотека. Запретная секция. В полночь. — У меня мантия-невидимка. — Вот и отлично. — И кстати ты сам «умолял» меня не идти к директору. Малфой закатил глаза.

***

      Но в полночь они не пошли в библиотеку. Потому что ровно в одиннадцать вечера, когда Гермиона лежала в постели и пыталась не заснуть, мир провалился в серый туман. Это произошло без перехода. Одна секунда — она смотрит на балдахин над головой. Следующая — она стоит посреди бесконечного серого пространства, где нет ни стен, ни пола, ни потолка. Где нет звуков, запахов. И нет её самой. Она подняла руку к лицу и не увидела руки. Только серую рябь. Помехи. Паника накрыла мгновенно. Она попыталась закричать — не вышло. Попыталась побежать — ноги не слушались. Она висела в пустоте, как муха в янтаре, и единственное, что она чувствовала — это чужой ужас, бьющийся где-то на периферии сознания. — Малфой, — попыталась она сказать, но губы не двигались. — Малфой, где ты? Ответа не было. Но она знала — он здесь. Где-то в этой серой бесконечности. Потому что его страх пульсировал внутри неё, как второе сердце. Она пошла. Или просто двинулась — она не понимала как, но пространство вокруг менялось, перетекало, обретало смутные очертания. Пока наконец не сгустилось в знакомый силуэт. Он стоял в дверном проёме. Дверной проём был ниоткуда, ведущий в никуда, но он был единственной твёрдой вещью в этом мире. Малфой прижимался лбом к косяку. Его плечи дрожали. — Я не чувствую своего лица, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — Я ударил себя. Должно быть больно. Но ничего. Гермиона подошла. Её шаги не производили звука, но он всё равно знал, что она приближается. Наверное, чувствовал, как стихает головная боль. Как проясняется реальность. Потому что только рядом с ней серая рябь отступала. — Дай руку, — сказала она. Голос был чужим, хриплым, как после долгого крика. Он обернулся. Его глаза, единственное, что оставалось живым в этом мире, смотрели на неё с выражением человека, который прошёл все стадии отчаяния и остановился где-то за гранью. Он протянул руку. Их пальцы соприкоснулись. Кожа. И тепло. Настоящее. И всё изменилось. Она почувствовала себя. Свои пальцы, сжимающие его ладонь. Свой позвоночник, по которому пробежала дрожь. — Ещё, — выдохнул Малфой. И это была мольба. Она прижала ладонь к его щеке. Кожа была горячей и влажной — он плакал, оказывается. Или потел. Или и то, и другое. Он вжался лицом в её руку, как дикий зверь, который забыл, что такое ласка, и помнит только, что такое боль. — Я не чувствую своего тела, Грейнджер. Я не знаю, существую ли я. Сделай что-нибудь. Сделай мне больно. Сделай что угодно. И она сделала. Гермиона подалась вперёд и впилась в его нижнюю губу зубами. Это не поцелуй — это был укус. Жестокий, до крови. Малфой вскрикнул, но не отстранился. Наоборот — он схватил её за плечи и притянул ближе, и его рот ответил ей с такой же яростью. Их зубы столкнулись. Она почувствовала вкус крови — его или своей, непонятно. Вкус металла. Соль. — Я чувствую, — прошептал он в её губы, и в его голосе было благоговение, граничащее с безумием. — Я чувствую, Грейнджер. Гермиона не ответила словами. Она сдёрнула с него рубашку — или свитер, или что там было, она не разбирала, она просто тянула ткань, пока она не поддалась с треском. Его руки делали то же самое с её одеждой. Это не раздевание — сдирание покровов, как сдирают бинты с незажившей раны. Его рот спустился на её шею, и он укусил её в ответ. Точка боли вспыхнула и расцвела, и Гермиона выгнулась, вцепившись ногтями в его спину. Она провела ими сверху вниз, оставляя длинные полосы, и он зашипел, но не остановился. Его руки сжимали её талию, бёдра, ягодицы — грубо, без ласки, с силой, которая завтра превратится в синяки. Но «завтра» не существовало. Был только серый туман вокруг и два тела, пытающихся выгрызть друг у друга подтверждение того, что они ещё здесь, они ещё живы, они ещё могут чувствовать. Они упали на пол — она не помнила, когда появился пол, но он был. Холодный, каменный, как в подземельях. Он навис над ней, и его глаза были серыми, как всё вокруг, но в них уже не было пустоты. В них было отчаяние. То же самое, что жгло её изнутри. — Не останавливайся, — сказала она, и её голос прозвучал как приказ. — Не смей останавливаться, Малфой, или я убью тебя. Он не остановился. Он вошёл в неё — резко, без подготовки, и она вскрикнула от реальности этого. Потому что это было так физически, так осязаемо, что серый туман на секунду разорвался, и она увидела над собой не бесконечность, а каменный потолок какого-то помещения. Может, Выручай-комнаты. Может, вообще реального мира. А потом туман сомкнулся снова, но теперь в нём было тепло. Чужое, враждебное, необходимое. Он двигался в ней, и это было похоже на наказание. Его лицо, прижатое к её шее, было мокрым от слёз. Её ногти продолжали рвать его спину. Их дыхание смешивалось — два сбитых, хриплых ритма, пытающихся синхронизироваться. Она не знала, сколько это длилось. Время в сером тумане не имело значения. Но в какой-то момент её тело выгнулось в последнем, судорожном спазме, и она почувствовала, как он вздрагивает одновременно с ней, и серый мир взрывается белым, а потом проваливается в темноту.

***

      Когда Гермиона открыла глаза, она лежала на полу Выручай-комнаты. На ней была порванная пижама. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежал Малфой. Его рубашка была расстёгнута, на плече след от укуса. Они смотрели в потолок и молчали. На её бёдрах расцветали синяки от его пальцев. Между ног саднило. Во рту всё ещё стоял вкус крови. Она села и увидела, что они не одни в комнате. Зеркало вернулось. Оно стояло в трёх футах от них, всё такое же чёрное, и на его поверхности пульсировала тонкая, как волос, трещина. — Оно питается, — сказала Гермиона. — Нами. Малфой сел рядом. Его движения были медленными, как у старика. Он посмотрел на зеркало, и его лицо исказилось. — Я его уничтожу. — Не сейчас. — Она положила руку ему на плечо и тут же отдёрнула. Прикосновение обожгло воспоминанием. — Сначала мы должны понять, что это за артефакт. И как он работает. Гермиона посмотрела на свои руки. На сбитые костяшки. На кровь под ногтями — его кровь. — Ты расскажешь мне всё, Малфой. Про Шкаф и про Метку. Он вздрогнул. — Я видела у тебя на руке, — сказала она спокойно. — Во сне. Ты стоял перед зеркалом, и рукав задрался. — Ты знаешь и всё равно... — Я знаю, что тебе страшно. Я понимаю, что тебя заставили. И я догадываюсь, что если мы не разорвём это проклятие, оно убьёт нас обоих. Так что давай для начала попробуем выжить. А с моральными дилеммами разберёмся позже. Малфой кивнул. Медленно, тяжело. Выглядел он так, словно только что принял решение, и это решение ему не нравится. — Завтра, — сказал он. — Завтра я расскажу. — Сегодня. — Завтра, Грейнджер. Я сейчас не могу. Просто не могу. Она не стала спорить. Она встала, запахнула остатки пижамы и, не оглядываясь, пошла к выходу из Выручай-комнаты. Боль в голове нарастала с каждым шагом, но она шла, стиснув зубы, пока не закрыла за собой дверь гриффиндорской спальни. Утром всё началось сначала. Но теперь между ними было ещё и это.