Глава 7. На границе дня и ночи.

Every time I close my eyes, it's like a dark paradise.

No one compares to you. I'm scared that you won't be waiting on the other side.

***

      За окнами Выручай-комнаты — или того, что она создала вместо окон, — стояла сероватая мгла, не то предрассветная, не то предзимняя. Гермиона проснулась от того, что почувствовала: сегодня всё закончится. Сегодня на закате они проведут ритуал. И всё изменится. Она лежала, прижавшись к его боку, и слушала его дыхание. Он ещё спал — дыхание было ровным и глубоким. За последние дни он стал спать лучше, и она знала: это потому, что она рядом. И это было не из-за связи. Связь как раз мешала спать. А из-за того, что они наконец перестали притворяться, что им всё равно. Она осторожно высвободилась из его объятий и села на кровати. Часы показывали начало седьмого. До заката оставалось около десяти часов. Она посмотрела на стол, где были разложены ингредиенты, на котёл с зельем, на книгу Блэквуда, и внутри неё что-то сжалось. Ей было страшно. Ее пронзило острое осознание: это последний день. Последний день, когда она чувствует его в своей голове. Последний день, когда она знает, что с ним, даже не глядя в его сторону. Завтра она проснётся — если проснётся — и в голове будет тишина. — Ты думаешь слишком громко, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я пытаюсь спать, а ты мысленно перебираешь книгу, ингредиенты и ещё что-то тревожное. — Прости. — Не извиняйся. Я всё равно уже проснулся. Он открыл глаза и посмотрел на неё. В утреннем полумраке его лицо казалось моложе и мягче, чем обычно. За эти полтора месяца он похудел, осунулся, но сейчас, в это последнее утро, она подумала, что он всё равно красивый. — Сегодня, — сказал он. — Сегодня. — Ты готова? — Я не уверена, но думаю, что да. А ты? — Я готов к тому, чтобы это закончилось. Не знаю, готов ли я к тому, что будет после. Она не стала спрашивать, что он имеет в виду. После ритуала они перестанут чувствовать друг друга. Смогут разойтись на расстояние больше пятнадцати метров. Смогут жить своей жизнью. И никто из них не знал, хотят ли они этого на самом деле. Они встали, оделись, позавтракали тем, что Выручай-комната предоставила по их просьбе. Ели молча. Гермиона думала о том, что должна сделать до ритуала. Малфой, судя по всему, думал о чём-то своём — она чувствовала его задумчивость как лёгкую рябь на поверхности сознания. — Мне нужно увидеть Гарри и Рона, — сказала она, отодвигая тарелку. — До ритуала. Я обещала им, что всё объясню, когда всё закончится. Но если... если что-то пойдёт не так, я хочу, чтобы они знали, что я их люблю. Малфой кивнул. — Я пойду с тобой. — Нет. Они не должны тебя видеть. Это только усложнит всё. — Грейнджер, мы связаны. Я не могу отпустить тебя одну. — Я знаю. Ты можешь ждать меня за дверью. Или в соседнем коридоре. Этого достаточно — я не хочу, чтобы ты страдал, но и не хочу, чтобы они... — она запнулась. — Чтобы они что? — Чтобы они видели нас вместе и думали то, что они наверняка уже думают. — И что же они думают? — Что я сошла с ума. Что ты меня заколдовал. Что я предала их. Всё сразу. Малфой усмехнулся — не весело, скорее горько. — Возможно, они не так уж неправы. — Возможно. Но сегодня это неважно. Они вышли из Выручай-комнаты и направились в сторону башни Гриффиндора. Малфой держался на расстоянии — не вплотную, но в пределах пятнадцати метров. Когда они дошли до коридора, ведущего к портрету Полной Дамы, он остановился у стены и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Гермиона пошла дальше одна. Гарри и Рон были в гостиной — она знала это, потому что ещё издалека почувствовала их присутствие. Они сидели у камина, о чём-то негромко переговариваясь. Когда она вошла, оба встали. На их лицах была тревога, которую они не пытались скрыть. — Гермиона, — выдохнул Рон и шагнул к ней. — Где ты была? Мы не видели тебя уже несколько дней. Ты пришла наконец объясниться? — Я знаю. Простите, но я все еще не могу рассказать. Она подошла к ним и, не давая себе времени на раздумья, обняла Гарри — крепко, так, как не обнимала его, наверное, никогда. Он замер на секунду, потом обнял её в ответ. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, взволнованно. Потом она обняла Рона — так же крепко, уткнувшись лицом в его плечо. От него пахло травой и чем-то ещё, неуловимо знакомым, — домом. — Эй, — сказал Рон растерянно, — ты чего? Что случилось? — Ничего, — она отстранилась и посмотрела на них обоих. — Ничего не случилось. Просто я хочу, чтобы вы знали, что я вас люблю. Вы мои лучшие друзья. И совсем скоро я всё вам расскажу — всё, что смогу. Как только мы с Малфоем освободимся. — Когда? — спросил Гарри. — Ты говорила «три дня». Три дня прошло, Гермиона. — Сегодня. Сегодня вечером всё закончится. Я приду к вам завтра утром и всё объясню. Обещаю. Гарри смотрел на неё, и она видела, как в его зелёных глазах борются сомнение и вера. Наконец он кивнул. — Хорошо. Мы будем ждать. — Спасибо. Она обняла их ещё раз — обоих одновременно, как будто не могла наобниматься. Рон что-то пробормотал про то, что она их раздавит, но обнял в ответ. Гарри молчал, но его рука крепко сжимала её плечо. Когда она вышла из гостиной, слёзы уже стояли в глазах. Она сморгнула их и быстро пошла по коридору туда, где ждал Малфой. — Всё в порядке? — спросил он, когда она приблизилась. — Да. Всё в порядке. Он посмотрел на неё внимательно и ничего не сказал. Но его рука на секунду коснулась её руки — легко, почти случайно. Остаток дня прошёл в подготовке. Они вернулись в Выручай-комнату, и Гермиона заставила себя сосредоточиться на деле. Проверить круг — меловая линия должна быть идеально ровной, без разрывов. Расставить свечи — ровно тринадцать, как требовала книга, на равном расстоянии друг от друга. Разложить ингредиенты: лунный камень, аконит, чаша с кровью, серебряный нож. Зелье перелить в две чаши — одну для него, одну для неё. Книгу положить на аналой — она будет читать формулу, а он повторять за ней. Все движения были отточены до автоматизма — они репетировали это десятки раз, и теперь тело делало всё само, пока разум молчал. Малфой работал рядом с ней. Он не шутил, не ворчал, не отпускал саркастических замечаний. Он был собран и серьёзен, как перед дуэлью. И Гермиона была благодарна ему за это. К вечеру всё было готово. Круг начерчен. Свечи расставлены. Зелье мерцало в двух чашах — перламутровое, как жидкий лунный свет. Гермиона стояла у стола и смотрела на приготовления, и внутри неё было странное спокойствие. Она ожидала страха. Но страха уже не было, осталась только решимость. — Пора, — сказал Малфой. Солнце садилось за горами, и через высокие окна Выручай-комнаты — на этот раз она создала их сама, сама того не заметив, — лился оранжевый свет заката. «На границе дня и ночи, когда тени длиннее всего». Лучшее время для разделения. Они встали в центр круга, лицом друг к другу. Гермиона взяла его за руки — левая в левой, правая в правой. Между их сомкнутыми ладонями лежала чаша с зельем — они должны были выпить его одновременно. — Готов? — спросила она. — Готов. Они подняли чаши. Гермиона встретилась с ним взглядом и кивнула. Они выпили зелье в один и тот же миг. Вкус был горьким и холодным, как растёртый лёд с травами. Жидкость потекла по горлу, и Гермиона почувствовала, как внутри разливается холод — неприятный, вязкий, но в то же время бодрящий, как если бы она выпила ледяной воды после долгого бега. — Теперь формула, — сказала она, беря книгу. — Повторяй за мной. Латынь звучала торжественно и глухо. Гермиона читала формулу медленно, с расстановкой, как требовала книга. Малфой повторял за ней — слово в слово, без единой ошибки. Она чувствовала, как магия начинает пробуждаться. Не внутри них, а вокруг. Свечи вспыхнули ярче, воздух стал плотнее. Где-то на периферии зрения начали проступать тонкие серебристые нити — сотни нитей, которые тянулись от него к ней и от неё к нему. Это была связь. Визуализированная, материализованная, видимая невооружённым глазом. — Получается, — прошептала она. — Драко, получается! — Продолжай, — сказал он. — Не останавливайся. Она продолжала читать. С каждой фразой нитей становилось больше. Они светились голубоватым светом, пульсировали, переплетались, как жилы, или нервы. Гермиона чувствовала, как они натягиваются — все туже и туже, до звона. Связь сопротивлялась. Она не хотела рваться. Но формула делала своё дело — одна за другой нити начинали лопаться. Это было похоже на звук, который издаёт струна, когда её перерезают, — короткий, высокий, пронзительный. Вокруг них поднялся ветер. Откуда он взялся в закрытой комнате, Гермиона не понимала, но волосы уже летели в разные стороны, а пламя свечей плясало и вытягивалось в длинные языки. Круг светился — меловая линия вспыхнула голубым, и теперь они стояли в центре сияющего кольца. Книга в её руках дрожала, страницы переворачивались сами собой, но Гермиона уже не читала — она знала формулу наизусть. Она произносила последние строки, и голос её звучал громче ветра. — Мы почти у цели! — крикнула она сквозь шум. — Осталось совсем немного! Нити лопались одна за другой. Связь слабела. Гермиона чувствовала, как его присутствие в её голове становится все тише, дальше, прозрачнее. Ещё минута — и всё закончится. Они станут свободны. А потом что-то изменилось. Ветер стал сильнее — резко, рывком, как будто кто-то открыл невидимую дверь. Свечи погасли, но круг продолжал светиться. Гермиона почувствовала, как из неё что-то уходит. Как будто кто-то взял её за сердце и начал тянуть. Она посмотрела на Драко — он стоял напротив, всё ещё держа её за руки, и его лицо было бледным, а глаза — расширенными от ужаса. Он тоже это чувствовал. — Что происходит? — крикнул он. — Я не знаю! Формула правильная, всё должно работать! Но что-то уже шло не так. Нити больше не рвались — они натянулись до предела и дрожали, как струны, готовые вот-вот лопнуть все разом. Гермиона вдруг поняла: связь не хочет рваться просто так, требует платы. И она — плата. Это осознание пришло не из книги и не из формулы. Оно пришло изнутри — как знание, которое всегда было там, но которое она отказывалась видеть. Ритуал разделения не был бесплатным. Один из них должен был остаться в круге. Один из них должен был отдать свою магию, чтобы разорвать то, что связало их. Книга не врала — она просто не договаривала. Или Блэквуд сам не знал. Или знал, но предпочёл умолчать. Всё это пронеслось в её голове за долю секунды. Она посмотрела на Драко. Он всё ещё держал её за руки, и его пальцы были тёплыми и живыми. За полтора месяца она выучила его руки наизусть — длинные пальцы, выступающие костяшки, тонкая кожа на запястьях. Он смотрел на неё, и она видела, как в его глазах медленно проступает понимание. Он тоже догадался. — Гермиона, нет! — крикнул он. — Не смей! Не смей, слышишь! Но она уже отпустила его руки. Нити лопнули все разом — сотни, тысячи серебряных струн, которые разлетелись голубыми искрами. Часть её магии перетекла в него — она увидела это как поток света, который вырвался из её груди и влился в него. А остальное — всё, что не успело перейти, — поглотила связь. Проклятие насытилось. И отпустило их. Гермиона открыла глаза — она не помнила, когда закрыла их, — и увидела его лицо. Он был в нескольких дюймах от неё, и его серые глаза были полны такого страха, какого она не видела никогда — даже в Коридоре Теней, в его собственных кошмарах. Она хотела сказать ему, что всё в порядке. Хотела сказать, что так и должно быть. Хотела сказать ему что-то — что угодно, — но смогла только одно: — Драко... Она вцепилась в его руку — из последних сил, как цепляются за край обрыва. Её ноги подкосились, и она рухнула на колени. Он опустился вместе с ней — сразу, мгновенно, не теряя равновесия, но так, чтобы быть рядом. Его сердце пропустило удар — она знала это, потому что всё ещё чувствовала его, или ее больное сознание заставило ее так думать. — Гермиона! — его голос был хриплым, сдавленным. — Гермиона, посмотри на меня! Посмотри на меня! Она смотрела. Её глаза были широко открыты, и в них стоял страх. Она знала, что оставляет его одного. Драко не справится, будет винить себя. И она ничего не могла с этим поделать. — Драко... — повторила она. И не договорила. Жизнь оборвалась. Глаза, которые смотрели на него с любовью, страхом, с такой болью, застыли. Рука, вцепившаяся в его запястье, ослабла и упала. В круге, который ещё секунду назад светился голубым, стало темно. Свечи погасли, а ветер стих. Воцарилась тишина — абсолютная, мёртвая, оглушающая. Драко стоял на коленях, держа её тело в руках. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Его разум отказывался принимать то, что видели глаза. Она не могла умереть. Она не могла. Гермиона была самой живой из всех, кого он знал. — Гермиона, — позвал он тихо. — Гермиона, вставай. Ритуал закончился. Мы свободны. Гермиона. Она не отвечала. — Гермиона! — громче. — Гермиона, пожалуйста! Открой глаза! Ты слышишь меня? ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ? Тишина. И тогда он закричал. Долгим, низким, животным воем, который вырвался из самой глубины его существа. Он прижал её к себе — ещё тёплую, ещё живую на ощупь, — и зарыдал. Громко, горько, захлёбываясь слезами, которых не проливал уже очень давно. Его плечи сотрясались, дыхание сбивалось, из горла вырывались звуки, которых он сам от себя не ожидал. Он целовал её волосы, лоб, её застывшие пальцы. Он просил у неё прощения — хотя она не могла его слышать. Он говорил ей, что любит её, но Гермиона не могла ответить. Северус Снейп нашёл его через час. Может быть, больше. Драко не знал, сколько прошло времени. Он всё ещё сидел на полу, прижимая к себе её тело, и раскачивался из стороны в сторону, как ребёнок, который пытается себя успокоить. Его лицо было залито слезами, глаза — красными и опухшими. Он не обернулся, когда дверь открылась. Драко не услышал шагов. Снейп остановился в дверях. Он смотрел на эту картину — тёмный круг, потухшие свечи, юноша с телом девушки на руках, — и что-то внутри него, что-то, что он считал давно мёртвым, облилось кровью. Потому что он уже видел это. Много лет назад. В другой комнате и с другой женщиной. Он сам стоял на коленях и держал в руках тело Лили Поттер, и мир вокруг него рушился точно так же. — Драко, — позвал он тихо. Малфой не ответил. Он продолжал раскачиваться. — Драко, — повторил Снейп, подходя ближе. — Ты должен отпустить её. — Не могу, — голос у него был сиплым, сломанным. — Я не могу. Она была... она... — Я знаю. Снейп опустился на колени рядом с ним. Он не касался его — Северус Снейп не умел утешать, это было не в его природе. Но он был рядом. И как никто другой, знал. — Это не твоя вина, — сказал он. — Это моя вина, — ответил Драко. — Я втянул её в это. Я активировал зеркало. Я промахнулся. Если бы я не был таким трусом, если бы я не прятался в Выручай-комнате, если бы я не пытался... — Если бы ты не пытался спасти свою семью? Если бы ты не выполнял приказ, который был выше твоих сил? Если бы ты не был семнадцатилетним мальчишкой, которого поставили перед выбором между смертью матери и убийством Дамблдора? — Снейп говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Это не твоя вина, Драко. Ритуал забрал её не потому, что ты промахнулся. Ритуал забрал её, потому что так устроена магия. Твоя родовая кровь — кровь Малфоев и Блэков — защитила тебя. Твоя магия старше, чем ты сам. Она выбрала тебя. А мисс Грейнджер... она была маглорождённой. У неё не было родовой магии, которая могла бы её защитить. Ритуал взял того, кто слабее. Это не твоя вина. Это твоя кровь. Драко поднял глаза. В них была такая боль, что Снейп на секунду отвёл взгляд. — Моя кровь, — повторил Драко. — Моя проклятая, чистая, благородная кровь. Вся моя жизнь — эта чёртова кровь. Я ненавижу её. Ненавижу. Я ненавижу то, кем я родился. Я ненавижу свою фамилию. Я ненавижу... — Знаю, — перебил Снейп. — Я тоже ненавидел свою. Полукровка. Ни чистокровный, ни маглорождённый. Нигде не свой. Я думал, что если стану сильнее, если изучу тёмную магию, если докажу, что я чего-то стою, это изменится. Но это не изменилось. Единственное, что имело значение, — это выбор. Не кровь, не фамилия, не деньги. Выбор. Она сделала свой выбор, Драко. И ты должен уважать его. Драко снова посмотрел на лицо Гермионы. Её глаза были закрыты. Она выглядела так, будто спала. Он поправил прядь волос, упавшую ей на лоб, и провёл пальцами по её щеке. Кожа уже начала остывать. — Я не знаю, как жить без неё, — сказал он. — Будешь. Потому что она бы этого хотела. Она отдала свою магию, чтобы ты жил. Не смей обесценивать эту жертву. Они долго сидели так — двое мужчин, которых соединила общая потеря. Снейп не говорил больше ни слова.

***

      Война закончилась в мае девяносто восьмого. После битвы за Хогвартс и падения Тёмного Лорда, после всего, что случилось, прошло почти два года. Мир изменился. Изменились люди. Драко Малфой изменился — хотя те, кто знал его только по школе, вряд ли смогли бы сказать, в чём именно. Он по-прежнему был высоким, светловолосым, с острыми чертами лица и холодными светлыми глазами. Он всё так же носил дорогие мантии и говорил с той же аристократической интонацией, что и всегда. Но что-то в нём ушло, и это чувствовали все, кто с ним общался. Он перешёл на сторону Ордена за несколько месяцев до финальной битвы. Скрытно — публичный переход стоил бы жизни его родителям. Он стал тем, кого на языке разведки называли двойным агентом. Внешне он оставался Пожирателем Смерти — одним из приближённых Тёмного Лорда, наследником Малфоев, верным слугой. Но каждый разговор, который он слышал, каждый план, который обсуждался в стенах Мэнора, каждое перемещение войск и каждая явка — всё это каким-то образом становилось известно Ордену. Никто не знал, откуда приходит информация. Знали только, что она точна. И что она спасает жизни. Драко делал это ради неё. Каждый раз, когда ему приходилось надевать маску Пожирателя, каждый раз, когда ему приходилось лгать людям, которые могли убить его в любую секунду, он вспоминал её лицо. Он вспоминал, как она говорила о войне — о том, что нельзя оставаться в стороне. О том, что выбор есть всегда, и что она готова сражаться за тех, кого любит. Он больше не мог сражаться за неё. Но он мог сражаться за то, во что она верила. Её магия всё ещё жила в нём. Он чувствовал её — как слабое, едва уловимое тепло где-то глубоко внутри. Иногда, в моменты особого напряжения, она просыпалась, и тогда его собственные заклинания становились чуть сильнее, чуть точнее, и немного светлее. Он не знал, как это работает. Не понимал, навсегда ли это. Но это было всё, что у него осталось. После победы его признали героем. Не сразу — сначала были суды, допросы, проверки. Ему пришлось рассказать всё: о Метке, о задании, о Шкафе, о зеркале. О ней. Когда он закончил давать показания, его оправдали. Более того — ему предложили Орден Мерлина второй степени. Он отказался. Драко не хотел награды. Он хотел только одного — чтобы она знала, что он сделал то, чего хотел больше всего на свете. Что он не остался по другую сторону баррикад. Церемония всё равно состоялась — Министерство настояло, им нужны были герои, особенно из бывших Пожирателей. Драко стоял на сцене, глядя в зал, и вспоминал, как сказал ей на Астрономической башне: «Я не герой». Он горько усмехнулся, принимая медаль, и никто в зале не понял, что значит эта усмешка. Гарри и Рон узнали правду через несколько дней после её смерти. Дамблдор вызвал их в свой кабинет и рассказал всё — о проклятии, о связи и ритуале. И разумеется о том, как она умерла. Драко там не было. Он лежал в больничном крыле — мадам Помфри опасалась за его рассудок. Но когда он вышел оттуда через неделю, Гарри и Рон ждали его. Рон бросился на него с кулаками, крича, что это он во всём виноват, что если бы не он, она была бы жива. Драко не защищался. Он просто стоял и принимал удары — потому что Уизли был прав. Потому что он сам думал так же. Гарри оттащил Рона. Он не сказал ни слова — просто посмотрел на Драко, и в этом взгляде было то, чего Драко не ожидал. Понимание. Гарри Поттер знал, что значит потерять человека, которого любишь. Знал, что значит чувствовать себя виноватым. И понимал, что слова здесь бессмысленны. Они не стали друзьями. Но они перестали быть врагами. Через время Гарри сам пришёл к нему и попросил о помощи — Ордену нужен был источник информации среди Пожирателей. Драко согласился. Так началась его двойная жизнь. А ещё через месяц он сделал то, что она собиралась сделать сама. Он нашёл её родителей. Ричард и Джин Грейнджер жили в своём доме на окраине Лондона и ничего не помнили о дочери. Они знали только, что у них есть племянник, который иногда заходил в гости. Драко стёр им память — не только о Грейнджер, а о Гарри Поттере и обо всём, что было с ними связано. Он знал: Пожиратели всё ещё ищут их. Они всё ещё надеются найти хоть какую-то ниточку, ведущую к Поттеру. И они не остановятся перед пытками двух маглов. Поэтому он сделал то, что должна была сделать она. Он защитил их. А потом отправил в Австралию — под вымышленными именами, с новыми документами и достаточным количеством денег, чтобы они могли начать новую жизнь. Они не знали, кто он. Они думали, что он просто сотрудник какой-то конторы, который помогает им с внезапно возникшим переездом. Они пожали ему руку на прощание. Ричард сказал: «Спасибо, молодой человек». Джин добавила: «Берегите себя». И они ушли. А Драко стоял и смотрел им вслед, и думал о том, что он сделал то, что должен был. Два года спустя он стоял у окна в своей квартире в Лондоне и смотрел на дождь. Война закончилась. Тёмный Лорд мёртв. Его родители живы и на свободе — отец снова отделывался условным сроком, мать избежала Азкабана благодаря показаниям Гарри Поттера. Сам он был свободен, признан героем, даже награждён. Всё, за что она была готова сражаться, свершилось. Мир, о котором она мечтала, наступил. Но её в нём не было. Глухая боль утраты, которая поселилась в его груди в тот вечер в Выручай-комнате, никуда не ушла. Она стала тише — больше не кричала, не рвала его на части, не заставляла задыхаться от рыданий. Но она была там всегда. Как фантомное сердцебиение или второе дыхание. Как её магия, которая всё ещё жила в нём и, наверное, будет жить до его собственной смерти. Он не мог двигаться дальше. Он пробовал — честно пробовал. Ходил на работу в Министерство, где ему дали место в Отделе магического правопорядка. Встречался с друзьями — Забини, Нотт, даже Поттер иногда звал его на рюмку огневиски. Он даже пытался ходить на свидания — пару раз, не больше. Но ничего из этого не помогало. Она была с ним — в каждой мысли, в каждом сне, в каждом ударе сердца. И он знал, что так будет всегда. Он отошёл от окна и сел за стол. В верхнем ящике лежала коробочка из тёмного дерева — он открыл её и достал маховик времени. Не тот, что хранил его отец в Мэноре, — тот был уничтожен. Этот он купил позже, через год после её смерти, у одного сомнительного артефактора в Лютном переулке. Артефактор клялся, что маховик настоящий и работает. Драко проверил — да, работает. Он мог повернуть кольца. Он мог вернуться назад. В девяносто шестой. В ноябрь. В тот день, когда они стояли в круге и думали, что всё будет хорошо. Он мог предупредить её. Мог настоять, чтобы жертвой стал он. Мог изменить всё. Или погибнуть вместе с ней — это тоже было бы лучше, чем жить так, как он жил сейчас. Он держал маховик в руках и думал о том, что она сказала бы ему, если бы была рядом. Она бы нахмурилась и сказала: «Это безответственно, Малфой. Ты не можешь изменить прошлое, не разрушив настоящее». Она бы отобрала у него маховик и спрятала, а потом прочитала бы ему лекцию о временных парадоксах. Она бы... Он зажмурился. Слёзы — привычные, всегда готовые пролиться — скатились по щекам. Драко не вытирал их. Он давно перестал их стыдиться. — Гермиона, — прошептал он в пустоту комнаты. — Я сделал всё, что ты хотела. Война закончилась. Твои родители в безопасности. Мир стал лучше. Но я не могу без тебя. Я не знаю, как. Пустота не ответила. Дождь барабанил по стеклу. Где-то вдалеке шумел Лондон — магловский и магический одновременно, два мира, которые она соединяла в себе и которые он теперь учился видеть её глазами. Он закрыл глаза и представил её. Не ту, что умирала у него на руках — нет. А Гермиону, что стояла на Астрономической башне, положив голову ему на плечо. «Ты не один. Ты никогда не будешь один». Он представил её улыбку, её волосы, растрёпанные ветром, её глаза, которые смотрели на него так, будто он был не просто Малфоем, а кем-то большим. Он представил, как она берёт его за руку. Как говорит: «Я здесь». Как они стоят вместе — не по разные стороны, а рядом, плечом к плечу. Несколько слёз скатились по его щекам. Драко не открывал глаз. Он так и сидел за столом, держа в руках маховик времени и глядя в темноту под веками, где она всё ещё была жива.