Глава 6. Драко и Гермиона.

      Гермиона проснулась рано. Малфой ещё спал — она слышала его дыхание за ширмой, ровное и глубокое. Связь передавала покой, и это было так непривычно, что она несколько минут просто лежала и слушала эту тишину внутри себя. Никаких чужих страхов, никакой головной боли. Только покой и присутствие Драко. Она встала, когда солнце уже поднялось над горами и залило Выручай-комнату бледным светом. Комната по-прежнему выглядела как лаборатория — каменные стены, длинный стол, котёл с зельем, накрытый стеклянным колпаком. Зелье мерцало ровным перламутровым светом, как и должно было. Гермиона проверила его состояние диагностическим заклинанием — стабильно. Ингредиенты для ритуала были разложены на отдельном столе: лунный камень, остатки аконита, чаша с их смешанной кровью, серебряный нож. Книга Эразмуса Блэквуда лежала рядом, открытая на нужной странице. Гермиона в сотый раз пробежала глазами формулу, хотя уже знала её наизусть. Малфой проснулся около восьми. Она услышала, как он встаёт, как одевается, как отодвигает ширму. Он выглядел немного лучше, чем вчера, — сон пошёл ему на пользу. Под глазами всё ещё лежали тени, но взгляд был ясным. — Ты опять проверяешь книгу, Грейнджер, — сказал он вместо приветствия. — Сколько можно? — Я проверяю не книгу, а себя, — ответила она, не оборачиваясь. — Хочу убедиться, что ничего не упустила. — Ты никогда ничего не упускаешь. Это твоя самая раздражающая черта. — А какая самая приятная? — Я ещё не решил. Она обернулась и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё без улыбки, но с теплотой в глазах. Остаток дня прошёл в последних приготовлениях. Гермиона настояла на том, чтобы прорепетировать последовательность действий — не магическую часть, а физическую: где они будут стоять, в каком порядке брать ингредиенты, кто произносит какую часть формулы. Малфой ворчал, что это похоже на репетицию школьной пьесы, но подчинился. Они разметили круг на полу Выручай-комнаты — мелом, смешанным с лунной пылью. Расставили свечи. Разложили ингредиенты в том порядке, в котором их нужно будет брать. Гермиона заставила его повторить формулу три раза подряд, пока он не начал произносить латынь с тем же автоматизмом, с каким говорил «Люмос». К вечеру подготовка была завершена. Всё, что можно было сделать до ритуала, было сделано. Дальше оставалось только ждать. — Завтра на закате, — сказала Гермиона, закрывая книгу. — В книге сказано: «На границе дня и ночи, когда тени длиннее всего». Лучшее время для разделения. — Тени длиннее всего, — повторил Малфой, сидя на своей кровати. — Звучит зловеще. — Зловеще — это проклятие, которое стирает наши личности. А это просто ритуал. — Ты говоришь как настоящая гриффиндорка. «Это просто ритуал». Как будто это не может нас убить. — Может, — согласилась она. — Но я предпочитаю думать, что не убьёт. Он хмыкнул. Гермиона села на свою кровать, напротив него. Между ними было три фута пустоты, и она вдруг остро ощутила это расстояние. После прошлой ночи — после того, как она спала в его руках, — три фута казались ей неоправданно большими. — Здесь душно, — сказал он вдруг. — Я не хочу сидеть в четырёх стенах. Это последняя ночь перед ритуалом. Может, выйдем? — Куда? — Куда-нибудь, где есть небо. Астрономическая башня была самой высокой точкой Хогвартса. Гермиона бывала здесь всего несколько раз — на уроках астрономии, да и то нечасто, потому что в этом году у неё не было этого предмета. Но она помнила, как отсюда открывается вид: горы, Чёрное озеро, Запретный лес, раскинувшийся до горизонта. И небо — огромное и глубокое, усыпанное звёздами. Сейчас, в середине ноября, небо было особенно ясным. Холодный воздух пах снегом, который ещё не выпал, но уже обещал себя. Они поднялись по винтовой лестнице и вышли на открытую площадку. Ветер сразу ударил в лицо — колючий, северный. Гермиона поёжилась, но не пожалела, что они пришли. Здесь действительно было легче дышать. Может быть, дело было в том, что над головой не было потолка, а вокруг не было стен. После долгого времени, проведённого в замкнутом пространстве Выручай-комнаты, это ощущение свободы было почти опьяняющим. Малфой подошёл к каменным перилам и опёрся на них, глядя вниз. Гермиона встала рядом. В темноте она не видела его лица, но чувствовала его присутствие. Тепло его плеча в нескольких дюймах от её собственного. — Я любил это место, когда был младше, — сказал он, не отрывая взгляда от горизонта. — На четвертом курсе мы с Забини и Ноттом иногда пробирались сюда ночью. Пили огневиски, которое Теодор таскал у отца, и спорили о квиддиче. Глупости, в общем. Но тогда казалось, что это важно. Что мы — хозяева мира. — А теперь? — с усмешкой спросила она. — А теперь я стою здесь с тобой и готовлюсь к ритуалу, который может меня убить. Мир изменился. — Ты изменился. Он повернул голову и посмотрел на неё. В лунном свете его лицо было бледным, почти мраморным, но глаза оставались живыми. — Ты тоже, Грейнджер. Ты уже не та девочка, которая подняла руку на первом уроке трансфигурации и чуть не выпрыгнула из-за парты, чтобы ответить. — Ты помнишь это? — Я помню всё, что тебя касается. Это не комплимент, если что, а проклятие. — Я знаю. Она улыбнулась — легко, уголком губ. Он не улыбнулся в ответ, но его лицо смягчилось. Они стояли у перил и смотрели, как ветер гонит облака над озером, и молчание между ними было удобным. Как старая одежда, которая наконец перестала жать. — Расскажи о своих родителях, — попросил он. Гермиона повернулась к нему. Это было неожиданно. — Зачем, Малфой? — Я видел твой страх. В Коридоре, в первую ночь. Они сидели на диване, а ты направляла на них палочку. Я видел, как ты плачешь, делая это. Но я не знаю, кто они. Какие они. Я знаю только, что ты готова уничтожить их воспоминания о себе, чтобы спасти их. И это... — он запнулся, подбирая слово, — поражает. Гермиона долго молчала. Ветер трепал её волосы, она машинально убрала прядь за ухо. — Их зовут Ричард и Джин, — сказала она наконец. — Ричард и Джин Грейнджер. Они дантисты. — Кто? — Дантисты. Зубные врачи. Малфой нахмурился. — Маглы ходят к специальным врачам для зубов? — Да. Представь себе. У маглов зубы не лечатся магией, за ними нужно ухаживать — чистить два раза в день специальной пастой, использовать нить, регулярно проверяться у врача. Если зуб болит, его сверлят и пломбируют. Если совсем плохо — удаляют. — Это звучит варварски. — Возможно. Но это работает. Мои родители — лучшие дантисты в своём районе. У них своя практика, небольшая клиника. Папа лечит, мама ассистирует и ведёт бухгалтерию. Они познакомились в медицинском университете — это такое учебное заведение для будущих врачей, — поженились через два года после выпуска и открыли практику. Мама говорит, что влюбилась в папу, когда увидела, как он обращается с пациентами. Он никогда не делает больно. Он всегда объясняет, что будет делать, и успокаивает. Даже самых нервных. Она замолчала, глядя куда-то в темноту. Малфой не перебивал. — Когда мне было пять, я боялась бормашины. Это такая штука, которая сверлит зубы, она жужжит, и это правда страшно. Папа целый час сидел со мной в кресле, показывал инструменты, давал подержать, объяснял, как всё устроено. В итоге я согласилась открыть рот, и он даже не включал машину — просто сделал вид. А настоящий зуб мне вылечили через неделю, когда я перестала бояться. Она перевела дыхание. — Когда мне пришло письмо из Хогвартса, они не поверили. Решили, что это розыгрыш. Но когда профессор МакГонагалл пришла к нам домой и превратила кофейный столик в свинью, а потом обратно, они поняли. И они... они не испугались. Они обрадовались за меня. Сказали, что всегда знали, что я особенная. Что они гордятся мной. И все эти годы они поддерживали меня — покупали книги, присылали сладости, ждали меня каждое лето. Даже когда не понимали и половины из того, что я им рассказывала. Голос её стал тише. — А совсем скоро я буду должна сделать так, чтобы они забыли меня. Чтобы они не знали, что у них вообще была дочь. Потому что если они останутся в Англии, Пожиратели Смерти найдут их. Они будут пытать их, чтобы узнать, где я и Гарри. А когда поймут, что они ничего не знают, — убьют просто так. Потому что они маглы. Потому что они мои родители. Потому что это война. Она замолчала. Ветер выл в проёмах башни. Где-то далеко ухала сова. — И ты знаешь, что самое страшное? — спросила она, не дожидаясь ответа. — Не то, что они забудут меня. А то, что я должна буду жить с этим. Знать, что они где-то есть — живые, здоровые, счастливые, — но не знают меня. Родители не будут помнить, как учили меня кататься на велосипеде. Папа забудет, как читал мне книжки перед сном. А мама никогда не вспомнит, как заплетала мне волосы перед школой. Всё это исчезнет. Останется только в моей памяти. И больше ничьей. Он молчал. Она не смотрела на него, но чувствовала через связь — то, что он испытывает, невозможно описать одним словом. Это была смесь сочувствия, ярости и какой-то беспомощности. — Я был в том кошмаре, — сказал он наконец. — Я видел, как ты стираешь их воспоминания и плачешь. Я чувствовал твою боль, Грейнджер, чувствовал так, будто мне пришлось это сделать. Он повернулся к ней. Их глаза встретились. — Ты сильнее меня, Грейнджер. Я боюсь за свою мать, но мне не приходится стирать ей память. Мне не приходится делать выбор, после которого я никогда не смогу её увидеть. Ты делаешь это добровольно, чтобы защитить их. Это не слабость, а самая страшная сила. — Это не сила. Это просто любовь. — А разве это не одно и то же? Она отвела взгляд. Ей было трудно говорить об этом. Но в то же время — легче, чем она ожидала. Может быть, потому что он уже видел её страх. Или потому что завтра их либо не станет, либо они станут свободны, и это был их последний шанс сказать то, что они не говорили никому. — Расскажи о своей матери, — попросила она. Малфой долго смотрел на горизонт. Потом заговорил — медленно, как будто каждое слово приходилось вытягивать из глубины. — Её зовут Нарцисса. Ты это знаешь. Она... — он запнулся. — Она не такая, как ты думаешь. Она не Пожиратель Смерти. У неё нет Метки. Она никогда не поддерживала Тёмного Лорда — она поддерживала отца. Потому что любила его. Потому что семья — это всё, что у неё есть. Он перевёл дыхание. — Когда я был маленьким, она читала мне книжки перед сном. Не сказки — у нас не было сказок. Историю нашей семьи. Хроники Малфоев, Блэков, Лестрейнджей — всех великих чистокровных родов. Она говорила, что я должен знать, откуда я родом. Что это важно. Но когда она заканчивала читать, она всегда добавляла что-то от себя, чего не было в книгах. «Будь храбрым, но не жестоким. Будь гордым, но не высокомерным. Будь верным семье, но не теряй себя». Тогда я не понимал, зачем она это говорит. Теперь понимаю. Она пыталась защитить меня от того, во что превратился наш мир. — Она хорошая мать, — сказала Гермиона. — Она лучшая мать. А я даже не могу рассказать ей о том, что со мной происходит. Потому что если она узнает, она попытается помочь, и это её погубит. — Ты защищаешь её молчанием. Это тоже защита. — Это трусость. — Это любовь. А разве это не одно и то же? Он посмотрел на неё — и неожиданно усмехнулся. Не весело, скорее горько, но в этой усмешке было что-то человеческое. — Ты использовала мои собственные слова против меня, Грейнджер. — Я учусь у лучших. Ветер усилился. Холод пробрался под мантию, и Гермиона поёжилась. Малфой заметил это — он всегда замечал всё, что с ней происходило, проклятие не давало ему выбора. Он вытащил палочку и наложил на неё согревающие чары. Тёплая волна прошла по телу, от плеч до кончиков пальцев. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Если ты замёрзнешь и заболеешь, ритуал придётся откладывать. А я не хочу откладывать. — Ты врёшь. — Конечно, вру. Но его глаза не врали. Они снова замолчали. Где-то внизу, в замке, светились окна — студенты и преподаватели занимались своими делами, не подозревая, что на Астрономической башне два человека, которые когда-то были врагами, стоят плечом к плечу и не могут отойти друг от друга больше чем на пятнадцать метров, но уже и не хотят отходить. — Я должен тебе кое-что сказать, — произнёс Малфой наконец. Его голос звучал иначе — тише, серьёзнее. — Я не знаю, что будет завтра. Может быть, ритуал сработает идеально, и мы разойдёмся каждый в свою жизнь. Может быть, что-то пойдёт не так, и один из нас потеряет память. Или хуже. Поэтому я хочу сказать это сейчас. Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Я не жалею. Ни о чём. Снейп сказал мне, что связь может имитировать чувства. Что я могу принимать воздействие проклятия за нечто иное. И возможно, он прав. Возможно, всё, что я чувствую, — это просто магия. Но мне всё равно. Потому что даже если это магия, она показала мне то, чего я никогда не видел. Ты знаешь меня всего, Грейнджер. Ты видела мои самые тёмные страхи. Ты была в моих воспоминаниях и чувствовала мою боль, мой стыд, мою слабость. И ты всё ещё здесь. Я никогда не мог представить, что кто-то — тем более ты — будет знать меня таким и всё равно... принимать. Он осёкся, будто слова застряли в горле. Гермиона смотрела на него, и внутри у неё всё сжалось — туго и больно. — Я не герой, — продолжил он. — Я не Поттер. Я не могу спасти мир. Я не могу даже спасти свою семью — только тяну время и надеюсь, что что-то изменится. Но если завтра всё пройдёт успешно, если мы выживем и останемся собой, я всё равно не смогу уберечь тебя от того, что идёт. От войны и Тёмного Лорда. От всего этого. Но я хочу, чтобы ты знала: я бы хотел. Я бы очень этого хотел. Оказаться хотя бы не по разные стороны баррикад. Гермиона молчала. В горле стоял ком. Она знала, чего ему стоило произнести эти слова. Он не умеет быть уязвимым, и каждое признание — это как сдирать кожу заживо. И он сделал это ради неё. Она положила голову ему на плечо. Медленно, осторожно, как будто боялась, что он отстранится. Он не отстранился. Его рука легла на её плечи — неуверенно, почти невесомо. — Ты сказал «Грейнджер», — прошептала она. — Ты всегда называешь меня по фамилии. — Привычка. Мы знакомы шесть лет, из которых пять с половиной я тебя ненавидел. Или думал, что ненавижу. Трудно перестроиться. — Попробуй. Он помолчал. — Гермиона. Её имя, произнесённое его голосом, прозвучало незнакомо и странно. Как слово на иностранном языке, которое она понимала, но никогда не слышала вживую. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Его пальцы осторожно, почти невесомо коснулись её подбородка и слегка приподняли его. — Если завтра что-то пойдёт не так, — сказал он, — я хочу, чтобы ты знала: эти полтора месяца, при всём их ужасе, были лучшими в моей жизни. Потому что впервые кто-то видел меня настоящего. Он наклонился и поцеловал её. Это был не тот поцелуй, что в сером тумане, — отчаянный, жестокий, на грани боли. И не тот, что после зельеварения, — голодный, животный, продиктованный телом. Этот был другим. Нежным. Как вопрос, заданный шёпотом. Как обещание, которое даёшь, зная, что, возможно, не сможешь сдержать, но всё равно даёшь. Она ответила. Её ладонь легла на его лицо — на скулу, на линию челюсти, которую она знала уже так хорошо, хотя никогда не изучала специально. Она чувствовала тепло его кожи, лёгкую щетину, пульс, бьющийся под ухом. И связь между ними — проклятая, ненавистная, благословенная связь — пела. Когда они отстранились, ни один из них не сказал ни слова. Да и не нужно было. Всё уже было сказано. — Драко, — произнесла она тихо, впервые в жизни называя его по имени. — Ты не один. Чтобы ни случилось завтра — ты никогда не будешь один. Он закрыл глаза. Его рука всё ещё лежала на её плече. Ветер выл в проёмах башни, ноябрьская ночь дышала холодом, а они стояли на краю башни — двое людей, которые прошли через ад и нашли друг друга там, где меньше всего ожидали. — Нам пора возвращаться, — сказала она через несколько минут. — Завтра тяжёлый день. — Да. Пора. Но они не двинулись с места. Они продолжали стоять у перил, глядя на тёмное небо, по которому ветер гнал низкие облака. И где-то глубоко внутри Гермиона знала: что бы ни случилось завтра, этот миг у неё не отнимет никто. Ни проклятие, ни война, ни сама смерть. Они спустились с башни, когда луна уже начала клониться к горизонту. Шли по пустым коридорам Хогвартса — молча, плечом к плечу, на расстоянии не больше фута. Выручай-комната ждала их, всё такая же — каменные стены, свечи, зелье, мерцающее под стеклянным колпаком. Завтра на закате они проведут ритуал. А пока — последняя ночь. Может быть, последняя ночь вместе. Гермиона остановилась у своей кровати. Потом повернулась к нему. — Я не хочу спать одна, — сказала она просто. — Это последняя ночь. Можно, я... — Иди сюда, — сказал он, откидывая одеяло. Она легла рядом с ним. Он обнял её — уже увереннее, чем в прошлый раз. Она прижалась щекой к его груди и закрыла глаза. Его сердце билось под её ухом — ровно, спокойно. Гермиона слушала этот ритм и думала о том, что завтра, возможно, не сможет его услышать. Или не вспомнит, что когда-то слышала. — Драко, — прошептала она. — Что? — Я тоже не жалею. Ни о чём. Он поцеловал её в макушку. И они заснули — вместе, в одной кровати, связанные проклятием и чем-то новым, хрупким. Но завтра — завтра всё должно было измениться.