Часть 1

*Рейвен Я ненавидела свои дни рождения.  Нет, конечно получать подарки и смотреть на салюты мне нравится, а вот все остальное… Все эти бесконечные посиделки с родственниками, все эти бесконечные объятия, поцелуи, пожелания быстрее окончить учебу и найти парня были хуже самых изощренных пыток. Но приходилось терпеть, ведь кто меня, собственно говоря, спрашивал? Ещё раз я оглядела себя в зеркало. Черные волнистые волосы (от отца им досталось немного кудрявости), серо-голубые глаза. Наверное, странное сочетание, но, как всегда подмечал дядя Пагсли, именно на ней это смотрелось весьма выигрышно. Теплые, мягкие черты отца и холодные, резкие черты матери.  Вместе ее родители создавали удивительный контраст. Как описывала бабушка Мортиша: «Такие разные, но такие похожие». Родителей я почти не помню. Только изредка, обрывочно. Но это было так давно, что единственная память о них — это фотографии, которые я украла из мусорного пакета, потому что дядя хотел их выбросить. Он думал, что избавился от них.  Хаха, наивный! Меня не так просто обвести. (Правда, зачем ему было их выбрасывать — я так и не смогла понять). Теперь все эти фото надежно спрятаны у нее в шкафу, в потайном отсеке. Я достаю их иногда, когда не с кем поговорить. Когда скучаю. Конечно, никто об этом не знает. Иначе я провалюсь сквозь землю от стыда. В буквальном смысле. Эмоции я всегда делила на две категории: те, которые мешают и те, которые помогают выиграть. И эмоция стыда явно мешала. Так, ладно, надо уже выходить из своей комнаты. Она здесь и так задержалась минут на десять, если не больше. Но подойдя к двери, она обнаружила под ней какой-то сложенный листок. Странно.  Его точно не было, когда я заходила в комнату. Да и в принципе у меня не было привычи оставлять листки под дверью. Это очередные «теплые» слова от одноклассников? Ну, если так, то чего тянуть? Я так считала: не надо оттягивать неизбежное.  Ну, кроме смерти разумеется. Она взяла бумагу и в этот же момент поняла, что это не от одноклассников.  Слишком потрепанный листочек, слишком старый. (А уж в старых листочках я смыслила много — семейная библиотека Аддамсов была полна как и новых, так и старых, видавших виды книг). Да и бумага на ощупь была слишком влажная, тонкая — будто вот-вот разорвется. Одноклассники точно не стали бы использовать такую бумагу. Но от кого это тогда? Только минуту спустя она заметила на листочке иниациалы. «У.А».  Размашистый, неаккуратный почерк. «Судя по всему, писалось это в спешке», — подумала я. Письмо кстати, почему-то весило тяжелее, чем обычная сложенная бумага.  Подозрительно как-то. Кто может быть этим или этой «У.А»? У нее нет таких знакомых. Ну, кроме... Нет. Этого не может быть. Она умерла 12 лет назад. Но почему на письме её инициалы? Подождите-ка... Если они умерли... Почему их нет на семейном кладбище Аддамсов?  Почему на празднике мертвых никто ни разу не пытался призвать их духов? Может, потому что... Нет, это невозможно. Но я уже ни на секунду не сомневалась, что это была она. Это было предчувствие? Или просто глупая надежда увидеть человека, которого она даже не помнила, и по которому сильно скучала?  Да, стыдно это признавать, но родителей мне не хватало очень сильно. И я скорее умрет, чем скажет об этом хоть одной живой или мертвой душе. Дрожащими пальцами я открыла письмо. «Рейвен, Если это письмо дошло до тебя, значит, дядя Фестер всё ещё способен нарушать правила. Это обнадёживает. Не зря я на него положилась. С днём рождения. Твой отец просил передать поздравления. Сам он написать тебе не может — мы в разных камерах, нам дают видеться только по средам. И следят за каждым нашим шагом. Он думает, что ты унаследовала мой ум и характер. Я же склонна считать, что ты больше пошла в него. Может быть, однажды мы с ним узнаем, кто был прав. Мы находимся в Уиллоу Хилл уже почти двенадцать лет. Отсюда нет выхода. Сюда нет входа. Наши способности пытаются выключить, забрать. Но пока что их попытки с треском проваливаются. Это уже даже становится смешно. Если ты когда-нибудь решишь нас увидеть, тебе придётся дождаться совершеннолетия. Правила изменились 3 года назад. Несовершеннолетних теперь сюда официально не пустят, якобы это небезопасно. Насчет твоих способностей. Если в тебе проявились видения — не доверяй всему подряд и пытайся копать глубже. Истина редко бывает очевидной и редко лежит на поверхности. Если ты Хайд — контролируй отчаяние. Оно разрушительнее вскрытия. Если твой Хайд пробудится, то обратного пути уже не будет. Примечание от твоего отца: не доверяй незнакомым взрослым, которые слишком стараются казаться добрыми и втереться в доверие. Мы выдержим. Ты тоже. — У.А.» В голове пульсировало от осознания. Все эти 12 лет родители были живы. Все это знали. И все молчали. Из письма что-то выпало. Я наклонилась. Кольцо. Серебряное, старое. С буквой «А». Очевидно, фамильное. Я коснулась его и словно куда-то провалилась. Светлый, незнакомый мне дом, отделанный коричневыми и черными цветами. Не смотря на мрачную атмосферу, в помещении было уютно. В колыбельке лежала весело смеющаяся девочка лет трех-четырех. К ней подошла мама — такая, какой Рейвен видела её на фотографиях. Статная, красивая, все одетая в черное. Но при виде дочери уголки ее губ дрогнули. Мама взяла её на руки. Ее неприбранные волосы слегка щекотали девочке лицо, а сама она пыталась дотронуться до медальона на ее шее. Подошел папа — тоже точно такой же, каким я видела его на фото. Веселый, добрый, и в его глазах была безграничная любовь. — Тайлер, завтра последний суд. Если мы выиграем, ты понимаешь, что это значит? — Конечно! Мы будем свободны! — в его глазах вспыхнул огонь. — Ты будешь свободен, — она сделала акцент на слове «ты». — Я же говорила: я вытащу тебя из этого бюрократического ада. Папа подошел и положил руку маме на плечо. — Спасибо, Уэнсдей. Спасибо за всё.  Теперь солнце исчезло. Погода была холодная, дождливая. В доме уже не было уюта, вещи вывернуты, а у порога стояла большая фура без надписей. — Нет, нет, нет! — я узнала голос отца, хотя ни слышала его много лет.  Трое мужчин, явно крепче него, силой тащили его в проход, папа не мог им сопротивляться.  — Вы не имейте права! Я не опасен! В его голосе слышалось неприкрытое отчаяние. И уже не было надежды. Отца затолкали в машину, как какое-то животное и укололи какую-то дрянь. Мне хотелось придушить собственными руками всех, кто был к этому причастен, но увы, здесь её никто не не видел, не слышал и не чувствовал. — Не смейте! Голос мамы, обычно спокойный (из отрывочных и небольших рассказов бабушки Мортиши), сейчас надломился и в нем слышалось то же отчаяние. Она не могла ничего сделать. — Пагсли!  И тут я поняла, что дядя все это время буквально стоял у неё за спиной, а на руках держал её саму — маленькую и испуганную.  Он смотрел остраннено, будто ничего серьезного не происходило. Будто не его сестру и её мужа сейчас увозят в самый настоящий пыточный ад, а будто это незнакомые ему люди, которых он видел в первый раз. — Я тебе этого никогда не прощу! — это было последнее, что успела сказать мама, прежде чем ей вкололи какой-то шприц, предположительно, с той же дрянью. С её шеи сорвали медальон. Тот самый, какой она видела в прошлом видении.  — Вот, — мужчина протянул его Пагсли. — Он может быть заколдован, а колдовать нашим пациентам нельзя, — его губы растянулись в отвратительной, змеиной улыбке. Приторные улыбки родственников по омерзительности и рядом не стояли. Дядя молча взял медальон. Кадр снова сменился. Белые стены, едва горящая лампочка, жесткая кровать — все в лучших традициях фильмов ужасов.  Меня скрутило от осознания. Уиллоу Хилл. О нем мне было многое известно: и то, что в этом месте работали самые настоящие выскочки, не считавшие изгоев за людей, и то, что в этом месте вместо лекарств им давали экспериментальные дряни, которые должны были их подчинить, и то, что там не помогали, а ломали их окончательно. Мама сидела на кровати, скрестив руки на груди. Спокойная, как и всегда. Безупречная  осанка. Но по глазам было видно, что она… устала. Похудела. Так выглядят люди, которых очень долго пытались сломать.  — Вам это с рук не сойдет, — еле слышно прошептала она. — Клянусь. Я выйду отсюда. Другая палата. Те же белые стены, жесткая кровать. Только теперь на ней сидел папа. Он выглядел хуже мамы — волосы отрасли, похудел он еще сильнее, а во взгляде не было уверенности. Ничего не было. Только пустота. Его сломали. *** — Рейвен! — голос дяди вывел меня из видения. — Дядя Пагсли…  Я поднялась, опираясь на него. — Как ты? — обеспокоенно спросил он. — Все хорошо. Нет. Но ему я пока об этом не расскажу. — Тогда спускайся к столу, все уже ждут. Дверь за дядей закрылась. Чертов предатель! Просто стоял и смотрел, как родителей увозят в Уиллоу Хилл!  А остальные тоже хороши — все всё знали, но никто ничего не сказал! Они просто предпочли об этом забыть и вырвать ее родителей из памяти и семейной истории.  Предпочли самое легкое — молчать. — Так, успокойся, вдох, выдох, — сказала я себе. — Они узнают, что это такое —  что-то от меня скрывать. *** За столом было как всегда — шумно, весело, все что-то обсуждали, говорили тосты. Но мне было не до всего этого.  Я ждала момента. Когда все заговорили о семейных ценностях, она поняла, что время пришло. — Я хочу сказать тост, — уверенно объявила я.  Все согласно закивали. — За всех тех, кто лгал мне все эти годы. Все выпучили глаза от удивления. — О чем ты, милая? — проворковала бабушка Мортиша. — О своих родителях. Я думала, они мертвы. Что больше их не увижу.  Тишина. — Но оказалось, вы все лгали мне. Я все знаю. Знаю, что они живы и заперты в Уиллоу Хилл. Вот только ответьте мне на вопрос — почему вы лгали мне? Это настолько стыдно? Или что? — Мы лишь хотели защитить тебя, — дядя Пагсли виновато опустил голову. — Лишив меня права выбирать. Несколько минут все просто молчали, не зная, что сказать или сделать. — Откуда ты знаешь? — вдруг подала голос прабабушка по маминой линии. — У тебя были видения? — А это не важно, — сухо отрезала я. Как они смеют ещё что-то спрашивать? — Говори! — вдруг крикнул дядя Пагсли. — Откуда ты знаешь? — Мама написала мне письмо. Бабушка Мортиша усмехнулась. — Все-таки, даже Уиллоу Хилл не под силу справиться с Уэнсдей. Горжусь своей дочкой! — И спокойно живешь с тем, что её заперли в психушке.  Я повернулась к застывшему дяде. — Их… их ведь увозили на твоих глазах. Ты… ты все видел! И ничего не попытался сделать! Просто стоял и смотрел! Мой голос сорвался на крик. — Ты не знаешь всего! — Конечно, вы ведь это скрыли! *** Я сидела в своей комнате, обхватив руками голову. Не знаю, что больше её бесило — решение всех лгать или реакция родственников на то, что я все знаю. И не знаю, что было больнее — что родителей у неё забрали или то, что всем было все равно. И все-таки… наверное не стоило срываться. Или стоило? Не знала. Я ничего не знаю. Весь ее привычный мир перевернулся.  Многое встало на свои места, но вопросов стало еще больше. И врятли она получит на них ответы. Она открыла тайник в шкафу, в котором лежали старые фото. Вот её первые день рождения. Она в забавном черном платьице, на руках папы.  Фотографирует, скорее всего, мама. Вот родители гуляют. Фотографировал вроде Пагсли — дядя никогда не умел хорошо и красиво поставить кадр. Но даже не смотря на это, снимок был по-своему красив. Очень, листва, солнце. Она на руках у мамы, папа обнимает их обоих. Она вспоминает крики мамы и папы, когда их увозили. — Я вытащу вас оттуда, — прошептала я в темноту. — Обещаю.