Часть 2

Из хроники Артура, верного спутника Друна, записано в первый день весны Бурмалдинской эпохи, год пятьдесят второй от распада богов. Прошло десять лет. Замок Эльдир обветшал — не от войн, а от тишины. Никто не нападал на Меллгард, никто не восставал. Королевство жило в мире, который больше походил на сон без сновидений. Я поселился в старой башне, той, где мы когда-то с Друном читали карты при свечах. Серебряный сосуд с его пеплом стоял на каминной полке. Каждое утро я протирал его от пыли. Каждый вечер зажигал рядом лампу — на случай, если свет понадобится ему, а не мне. Я постарел. Волосы стали совсем седыми, нос болит к дождю. Но я продолжал записывать. Не подвиги — их не было. Я записывал сны. Потому что мне снился Светлый Друн. Он стоял в каком-то сером пространстве — не поле, не зал, не небо. Просто серое. И он говорил одно и то же, раз за разом: — Артур, я сделал ошибку. Пустота — это не выход. Я думал, что, став ничем, я остановлю его. Но я стал ничем и для тех, кто меня любил. А это неправильно. Я просыпался в слезах и записывал каждое слово. За десять лет таких снов набралось на целую книгу. Этой весной что-то изменилось. Я проснулся от того, что лампа на каминной полке горела сама по себе. Масло в ней давно высохло, фитиль обуглился до основания. Но она горела — ровным, мягким светом, как маленький фонарь. Я сел на кровати, боясь дышать. Серебряный сосуд мерцал. — Господин? — прошептал я в пустоту. Ответа не было. Но лампа горела. На следующий день я поехал к Мглистым топям. Конь не хотел идти — старый Гром, внук того коня, на котором мы выехали из Эльдира десять лет назад. Животные помнят то, что люди забывают. Гром боялся топей, но я упросил его — просто поговорил, как когда-то господин говорил со мной: не приказывая, а объясняя. Мы добрались до каменного столба к закату. Каменный столб стоял на прежнем месте, но изменился. Его поверхность, раньше гладкая и серая, пошла трещинами. Из трещин сочилась вода — чистая, прозрачная, без запаха серы и гнилых цветов. А у подножия столба росли белые цветы. «Друновы слёзы». Их было так много, что казалось, будто земля покрыта снегом. Я слез с коня и подошёл ближе. Вода, текущая из трещин, не уходила в болотную жижу — она собиралась в маленькое озерцо, и в этом озерце отражалось небо. Не то, которое было над головой — вечернее, в тучах, — а другое, дневное, ясное, с облаками. Я опустил руку в воду. Она была тёплой. И тут я услышал голос. Не в голове — в воздухе. Он шёл из трещин, из цветов, из воды, из каждого камешка: — Артур. Пора. — Что пора, господин? — спросил я дрожащим голосом. — Собери то, чем я стал. Пепел, воду, цветы. И прочитай книгу. Не ту, что я дал тебе — ту, что ты написал сам. Прочитай её от начала до конца. В ней больше силы, чем ты думаешь. Я вернулся в Эльдир. Взял серебряный сосуд с пеплом, глиняный кувшин с водой из топей, букетик белых цветов и рукопись. Поднялся в оружейную залу — ту самую, где господин стоял перед последним выездом. Его меч, пустой, без хозяина, висел на стене. Клинок не светился уже десять лет. Я расставил всё перед собой: пепел слева, воду справа, цветы в центре, книгу перед ними. Я не знал заклинаний, не умел колдовать. Я умел только читать и писать. Но господин когда-то сказал: «Слово — это тоже оружие. Иногда — единственное». Я открыл рукопись и начал читать вслух. Я читал о Друне. О том, как он подобрал тощего заморыша в придорожной канаве, меня. О том, как он смеялся, когда заморыша в первый раз укусила оса. О том, как он плакал, когда узнал, что брат предал свет. О каждом разговоре у костра, о каждом глотке плохого вина в дешёвых тавернах. О том, как он обнимал врага, чтобы спасти мир. Я читал до хрипоты. Горло саднило, губы пересохли. Но я не останавливался. Потому что с каждой страницей в зале что-то менялось. Сначала зазвенел меч на стене — тихо, как перед битвой. Потом пепел в сосуде зашевелился, как будто в нём проснулся ветер. Потом вода из кувшина потекла сама собой — вверх, против всех законов мира, и повисла в воздухе золотистыми каплями. Потом белые цветы раскрылись, хотя были уже сорваны и должны были увянуть. Я читал последнюю запись И тогда всё случилось разом. Меч сорвался со стены и вонзился остриём в каменный пол. Вода бросилась к пеплу и смешалась с ним в золотистую грязь. Цветы рассыпались на лепестки, и лепестки закружились вихрем вокруг клинка. А книга выпала из моих рук и раскрылась на пустой странице — последней, которую я оставил незаполненной, потому что не знал, чем всё кончится. Страница начала заполняться сама. Слова появлялись из ниоткуда, выписанные знакомым почерком — твёрдым, с нажимом, тем самым, который я узнал бы из тысячи: «Я возвращаюсь не потому, что свет сильнее тьмы или тьма сильнее света. Свет и тьма — две стороны одной монеты» Золотистая грязь уплотнилась, обрела форму. Сначала — ступни, потом — колени, бёдра, торс, плечи. Человек стоял на коленях, склонив голову, и его тело было не из плоти, а из света, такого яркого, что я зажмурился. Но через веки я всё равно видел — свет проходил сквозь меня, как вода сквозь пальцы. А потом свет погас. Передо мной стоял человек. Обычный человек. Не рыцарь в золотых доспехах, не воин со светящимся клинком. Просто мужчина лет сорока, с проседью на висках, в простой льняной рубахе. Он был без обуви. На его плече, там, куда пришёлся удар чёрного меча, белел шрам. Его золотистых волос больше не было, а был короткая тёмная стрижка Он открыл глаза. Они были карие — не золотые, не сияющие, просто карие. Такие же, как у конюха или пекаря. Но я узнал их. — Здравствуй, Артур, — сказал Светлый Друн. — Что, так и будешь сидеть с открытым ртом? Дай обнять тебя, старый друг. Я не помню, как встал. Не помню, как сделал шаг, другой, третий. Помню только, что врезался в него всем телом и обхватил руками, худыми и дрожащими. От него пахло не ладаном, не металлом. От него пахло тёплым хлебом и осенним ветром. — Я записал всё, — прошептал я ему в плечо. — Всё, что вы говорили во сне. Каждое слово. — Я знаю, — ответил он тихо. — Я слышал тебя. Ты читал мне мою собственную жизнь каждую ночь, сидя у камина. И это вернуло меня. Он отстранился и посмотрел на меня — не как рыцарь на слугу, не как господин на летописца. Как равный на равного. — Я больше не Светлый Друн, Артур. Я просто Друн. Свет и тьма больше не живут во мне отдельно. Я — человек. Обычный человек. Я могу ходить по земле, не боясь, что мои шаги опалят траву или обратят её в лёд. Он взял со стола пустую книгу, провёл пальцем по странице, которая заполнилась сама. — Но мне нужен летописец. Потому что впереди — долгий путь. Я вытер глаза рукавом. Нос у меня всё ещё был сломан дважды, волосы всё ещё торчали в разные стороны. Я всё ещё не умел биться на мечах. И уже изрядно постарел — Куда мы поедем, го... — я осёкся. — Друн? Он улыбнулся — впервые за десять лет. И в оружейной зале стало светлее, хотя лампа давно погасла. — Куда глаза глядят. Говорят, за восточными горами есть долина, где не растёт ничего, кроме белых цветов. Я хочу на них посмотреть. При дневном свете. Мы вышли из замка на рассвете — двое старых друзей, без доспехов, без войска, без знамён. Осенний ветер трепал флаг Меллгарда, но мы не обернулись. Мы выехали на восток. Сначала были знакомые тракты Меллгарда — пыльные, ухабистые, с придорожными камнями, на которых мы когда-то сидели, переводя дух после долгих переходов. Теперь мы сидели на тех же камнях, но Друн уже не выглядел как рыцарь из легенды. Он выглядел как усталый путник, который слишком долго спал и теперь с жадностью вглядывался в каждую мелочь: в то, как муравей тащит соломинку, как облако наползает на солнце, как старый Гром фыркает на одуванчики. Я вёл путевой дневник. Привычка, въевшаяся за десять лет, не отпускала. Но теперь я записывал не сны, а явь. «День третий. Друн съел яблоко. Просто яблоко — кислое, зелёное, украденное из чужого сада. Он смеялся, когда сок брызнул ему на подбородок. Сказал: «Артур, ты не представляешь, каково это — чувствовать вкус после десяти лет пепла». Я не представляю. Но записываю». За восточными горами нас встретила не долина, а город. Он назывался Перст, потому что стоял на перекрёстке торговых путей и указывал, как перст, в сторону Великой Степи. Дальше лежала страна, которую купцы называли Нормалдыстан — земля, где всё устроено разумно, где нет ни великой магии, ни великих бедствий, где законы писаны так, чтобы их можно было понять, а налоги собирают без лишней жестокости. — Скучное название для страны, — заметил я, когда мы сидели в таверне «Пыльный котёл» и рассматривали карту, купленную у местного менялы. — Зато честное, — ответил Друн, макая хлеб в миску с чечевичной похлёбкой. — Я всю жизнь имел дело с названиями, которые врали. А тут — Нормалдыстан. Страна, где нормально. Может, это именно то, что нам нужно. В Персте мы наняли повозку. Гром был слишком стар для долгого пути на восток, а Друн, хоть и выглядел сорокалетним мужчиной, быстро уставал. Его новое тело было обычным — с болью в пояснице после ночёвки на жёстком, с насморком от сквозняков, с голодом, который напоминал о себе громким урчанием, но не старело. Он застыл в своём возрасте, около сорока лет. Я записывал всё это. «День седьмой. Друн чихнул. Сказал: «Десять лет я не чихал. Это прекрасно». Странный человек. Странный, но обычный». Возник попался говорливый. Звали его Андрей. Он возил товары через границу уже двадцать лет и знал о Нормалдыстане всё, что можно знать, не будучи тамошним жителем. — Главное, что вам надо понять, господа хорошие, — вещал он, пощёлкивая вожжами, — это что у них всё по правилам. Не как у нас — захотел, поехал, а там хоть трава не расти. У них на каждый шаг — бумага. На въезд — бумага, на ночлег — бумага, на то, чтобы купить осла — две бумаги. Но зато, если бумага есть, никто тебя не тронет. Ни разбойник, ни стражник, ни сборщик податей. Порядок. — А как же свобода? — спросил я. — А свобода у них в том, что ты сам выбираешь, какую бумагу получать, — хмыкнул Андрей. — Это тебе не «куда ветер подует». Это «куда ты сам решил, заверил печатью и оплатил пошлину». Друн слушал и улыбался. Я уже забыл, как он улыбается — не той светоносной улыбкой, а обычной, человеческой, чуть кривоватой. — Мне нравится, — сказал он. — Значит, если я захочу просто идти по их земле, мне нужна бумага на хождение? — Именно! — обрадовался Андрей. — «Разрешение на пешее перемещение по территории Восточной марки с целью ознакомления с природными и культурными достопримечательностями». Стоит два медяка, действует месяц. Продлевается в любой волостной управе. Я записал и это. Подумал: вот она, магия Нормалдыстана. Не огонь и молнии, а печати и подписи. Граница оказалась не крепостной стеной и не магическим барьером. Это был шлагбаум. Обычный деревянный шлагбаум, выкрашенный в синий и белый цвета. Рядом стояла будка, в будке сидел чиновник в круглых очках и аккуратном кафтане без единого пятнышка. — Цель визита? — спросил он, не поднимая глаз от бумаг. — Ознакомление с природными и культурными достопримечательностями, — чётко ответил Друн. Чиновник поднял глаза, посмотрел на нас поверх очков, потом на Андрея, потом снова на нас. — Двое. Пешком или на транспортном средстве? — На транспортном средстве до первой станции, далее пешком. — Документы. Мы переглянулись. Единственным документом, который у нас был, являлась моя рукопись — толстая книга в потёртом переплёте. Я протянул её чиновнику. Он открыл, пролистал несколько страниц. Брови его поползли вверх. — Это что — автобиография? — Хроника, — сказал я. — Вас зовут Артур Летописец? — Можно и так. — А ваш спутник? — Друн. Просто Друн. Чиновник захлопнул книгу и вдруг улыбнулся — впервые за весь разговор. — Добро пожаловать в Нормалдыстан, господа. У нас тут таких, как вы, любят. Тех, кто словами владеет, — он ткнул пальцем в мою рукопись. — У нас всё на словах и держится. Бумага, она же из слов. Закон — тоже слова. Так что вы по адресу. Он выписал нам два разрешения на пешее перемещение, внеся наши имена в толстый гроссбух. В графе «род занятий» написал: «летописец и его спутник». — Почему «его спутник»? — тихо спросил Друн, когда мы отошли от шлагбаума. — Раньше было «Светлый Друн, рыцарь Меллгарда». — Раньше было, — согласился я. — А теперь ты просто спутник. И я не знаю, какое звание выше. Нормалдыстан встретил нас полями. Ровными, ухоженными, с аккуратными межевыми столбиками. На каждом столбике — табличка с номером участка и именем владельца. Никаких пустошей, никаких Мглистых топей. Земля работала, и люди на ней работали. Крестьяне махали нам руками — не раболепно, не испуганно, а так, как машут соседям. — Тут нет нищих, — заметил я к вечеру первого дня пути. — Тут нет и лордов, — добавил Друн. — По крайней мере, таких, как у нас. Он был прав. Мы не встретили ни одного замка, ни одного рыцаря на коне. Вместо этого — деревни с общинными домами, где на дверях висели расписания собраний. Вместо стражников — выборные старосты с медными бляхами. Вместо магических артефактов — ветряные мельницы новой конструкции и водяные насосы. — Они заменили магию механикой, — сказал Друн, разглядывая водяное колесо, которое поднимало воду в оросительный канал. — Знаешь, Артур, я ведь чувствую магию. Вернее, чувствовал. Теперь — нет. И знаешь что? Здесь её почти нет. Вообще. Словно эта земля её вытеснила. — Это хорошо или плохо? — Это... нормально, — он усмехнулся своему каламбуру. — Я пришёл сюда, чтобы посмотреть на белые цветы в долине за горами. А нашёл целую страну, которая живёт без нашей драмы. Без Светлых и Тёмных. Без пророчеств и проклятий. Столица Нормалдыстана называлась Нормалдаки. Она стояла на холме, но не на таком, где строят крепость, а на таком, с которого удобно обозревать окрестности. В центре города возвышалось здание с куполом и часами — Главная Канцелярия, объяснил нам встречный писец. Там хранились архивы всех законов, указов и постановлений за триста лет. — Триста лет непрерывной истории, — пробормотал Друн. — Без единого магического катаклизма. Без Тёмного Властелина. Без избранного героя. — Скукотища, — подмигнул я. — Счастье, — ответил он. Мы поселились на постоялом дворе «Баба-чай». Хозяйка, полная женщина по имени Грета, потребовала предъявить разрешение на временный ночлег, потом разрешение на пользование общей кухней, потом отдельное разрешение на то, чтобы кормить Грома (коня мы оставили на конюшне при границе, но Грета держала ослика и двух коз, так что процедура была отработана). Каждое разрешение стоило полмедяка и выписывалось на маленьком бланке с водяными знаками. — Это чтобы вы не подделали, — пояснила Грета. — У нас с этим строго. В позапрошлом году один проезжий пытался нарисовать разрешение на дополнительную подушку. Штраф — пять серебром и принудительные работы на мельнице. Подушка того не стоила. Вечером мы сидели в нашей комнате — маленькой, но чистой. Друн смотрел в окно на закат над черепичными крышами. Я писал. — Знаешь, о чём я думаю? — сказал он вдруг. — О белых цветах? — О них тоже. Но больше — о том, что я никогда не видел такой страны. Даже когда путешествовал по свету. Мы воевали с Тьмой, но мы никогда не строили ничего подобного. Мы только разрушали — крепости, судьбы. А они строят. Из бумаги, из правил, из мельничных колёс. Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах нечто новое. Не свет и не тьму. Интерес. — Артур, я хочу понять, как они это сделали. Я хочу увидеть их законы, их архивы, их машины. Я хочу поговорить с их мудрецами — если они тут есть. А потом... потом мы всё равно пойдём в долину белых цветов. Но я хочу идти туда, уже зная, что нормальная жизнь возможна. — Ты хочешь написать трактат? — я отложил перо. — Нет, — он покачал головой. — Трактат напишешь ты. А я хочу просто пожить. Как человек. В стране, где это разрешено. У нас ведь есть разрешение на пешее перемещение с целью ознакомления? — Есть. — Вот и ознакомимся. Досконально. В этот момент в дверь постучали, хозяйка Грета принесла ужин, чечевичный суп и ржаной хлеб, поставила на стол и ушла. Друн ел неспеша, наслаждаясь видом из окна, макая хлеб в чечевичный суп. Артур отложил книгу и принялся за еду. После ужина они прибрались в комнате дабы сохранить её первоначальную чистоту и легли спать.