Часть 4. Дыши глубже

сейчас.

Чонвону грустно. И грустно как-то скупо, потому как годы воздержания от погружения в мирские переживания дают о себе знать, но человеческие чувства и ему не чужды. Сону стоит даже не в самом начале выстроенных в два ряда членов королевской семьи, а в конце — позади молодого крупного парня. Судя по одежде, тот принадлежит к побочной ветви, то есть дальний родственник Его Величества. Почему? Речь владыки Морина воодушевляет, придаёт сил и любовь к родине, однако не застилает красивым словцом взор. Сперва он говорит о государстве: не обходит стороной события после кончины собственного отца, восхваляет воинов, что костьми легли за сохранение границ и отбивали атаки покусившихся на земли Шанью чужаков, благодарит братьев по оружию и советников. Затем возвращается к теме более личной. Во дворце не так много гостей, не имеющих абсолютно никакого родства с Морином, зато почти все близкие, не очень и побочные члены династии собраны тут — в главном зале. Место Чонвона у стены — в темноте из-за высоких и широких колонн, — как у допущенной сюда прислуге. Жаль, что обзор загораживают эти самые колонны и стражники, готовые в любой момент отразить атаку. Ким Сону — привидение, явившееся на праздник жизни и горюющее из-за неупокоения. Выражение лица принцессы равнодушное, но не смотреть на неё невозможно. Светлые одежды в пол, на платье рукава сделаны из полупрозрачной ткани, которая будто бы выполнена серебряными нитями, — так красиво она сияет. Длинные волосы с висков собраны в искусную косу на затылке (на самом деле, Чонвон сам удивился, что получилось неплохо). Но. Среди родственников она одна. Старший брат и матушка не подле неё, а стоящие рядом сохраняют чересчур очевидную дистанцию. Мальчик лет десяти медленно, словно надеясь, что никто не заметит, маленькими шажками отодвигается левее. Не желает оставаться с Сону. Если местоположение Мингуна, как наместника второго главного города, объяснимо, то всех прочих — нет. Ким Сону словно никому не нужна. — …Нельзя забывать, — голос Его Величества Чонвон улавливает попеременно, потому как заскучавшие слуги начинают перешёптываться. Да и он сосредоточен на принцессе, которая медленно покачивается на пятках и безучастно смотрит в пол. Чонвон понимает, что собственная жизнь сворачивает не в то русло, когда в уши предательски забивается голос незнакомого слуги:       «Зачем было привозить её из Дирне? Разве наш господин не милостив, если прощает ей все выходки и на что-то надеется? А заслуживает ли наша бедная госпожа видеть свою безумную дочь?».       «То-то, — вторит собеседник тоже шёпотом, что громче раската грома и бьющихся о камни волн. Чонвон сравнивает второго мужчину с крысой: маленькие глазки, острый нос и полное отсутствие губ — две жалкие тонкие полосы, — Но признайся: жаль её… Красавица такая, а повредила рассудок и мучает из года в год господина Нишимуру. Милость господина Нишимуры также не знает границ. Нет, конечно-конечно, я прекрасно понимаю, когда слуга берёт на себя обет… Господин Цяньси — вот он может о ней заботиться! Костьми лечь и хоть с рук кормить до конца своих дней! А господин? Даром, что за целым городом следить, так ещё и за принцессой в оба глаза глядеть…».       «Как бы она его не соблазняла, безумная-то наша... А то вдруг пристаёт…». Соблазняет? Пристаёт? Чонвон знает лишь ту правду, где похотливые мужчины нападают на женщин — совсем юных, среднего возраста или старух, — ссылаясь на дурман и морок, что жертва навела. Что это жертва провоцировала. Истории одни и те же: «она меня сама соблазнила», «не сопротивлялась, а теперь строит невинность, бессовестная дрянь». Как и знает правду, при которой невозможно принудить мужчину возлечь с тобой. Что-то в истории с «притворяется распутницей» было нечисто. Подробностей никто не рассказывал; а зря. Чонвон не знает всего, ведь Морин не поведал достаточно. И вроде бы нападение Сону в покоях обязано было оттолкнуть Чонвона от неё и, возможно, встать на сторону осуждающих. Только вот не вышло. Чонвон верил тому, что знал и видел наверняка, а не пустой болтовне и слухам. Наигранный тяжёлый вздох от зачинщика разговора омерзителен, как и говорящий: «Тяжко пришлось Нишимура. Вместе с должностью наместника получить такой «подарок». Владыка мудро поступил, когда сослал её подальше от столицы, а вот к наместнику удача повернулась не полностью». Ладони сжимаются в кулаки.       «Да что вы говорите! Побойтесь Богов. Запрещено сплетничать о принцессе», — шипит девушка сбоку от зачинщика и умоляет замолчать, но вряд ли из-за остатков уважения к человеку с "треснувшей душой". Печётся, чтобы не наказали. Пусть озвученное не является ложью, они не имеют никакого права обсуждать члена династии. Не имеют права рассуждать о том, кому не везёт больше: семье помутившейся рассудком принцессы или Нишимура Ники, якобы вынужденного приглядывать за ней. Пусть занимаются своими делами и не пытаются с важным видом судить. Никто не знает, что творится в чужой душе. Чонвон постарается изо всех сил вернуть эту реку-душу в прежнее русло. Если вообще… не важно. — Может, вам следует закрыть рты? — рычит Чонвон, когда они вновь возвращаются к сетованиям касательно чужой судьбы. — А ты кто ещё такой? — Я знаю, знаю его, Донмён, — шепчет тому на ухо Крысиная морда, — Новый слуга принцессы — евнух из Луна. Здесь недавно появился, а уже ходит с высоко поднятой головой, словно остальные — грязь под ногами. Смеяться или злиться? Когда Чонвон задирал нос или надменно обходился с другими слугами? То, что у него была своя комнатка, — заслуга либо Ханлима, либо самостоятельное указание повелителя. Оно и понятно. Собиратель душ и содержимое его личных вещей — мешочков с травами и дневника с полезными записями — не вписывалось в привычный уклад Солнечного дворца. Чонвон грешным делом думает, что они неудачно шутят, но нет. Три лица смотрят на него так, как если бы он когда-то оскорбил всю их родню или навёл проклятие вплоть до седьмого колена. Честно, ничего подобного Ян представить не смел — для ненависти обязана была быть почва. Не чёрная зависть. На мгновение Чонвон ощущает себя в роли несчастной принцессы. За Сону ручаться не станет, но себя виноватым в высокомерии не считает. С презрительным фырканьем они отворачиваются, зато прекращают перемывать кости. Чонвон ничуть не удивится, если пребывание во дворце нынче будут скрашивать козни или обсуждения за спиной. Ну и в пекло всё — не имеет значения. — Моя сестра Аён и её супруг — господин Пак Сонхун, — пауза, по которой легко догадаться, что король обращается к последнему. Сейчас он говорит особенно громко, с чувством и неприкрытой гордостью, — Стали родителями. Так пожелайте здоровья и всех благ Пак Сохо и испейте за него вина! В меру сдержанные рукоплескания, наперебой пожелания всего наилучшего новорожденному. Кто-то направляется в зал для пиршества, а кто-то спешит поздравить родителей или подойти к Морину. Чонвону достаточно знаний о том, что мужем госпожи Аён является некий господин Пак. Позже надо расспросить обо всём Сон Ханлима. Слуг, в том числе и Чонвона, отправляют или на кухню, чтобы подать горячие блюда, или в зал, чтобы дождаться приказа. Принято не нарушать процессию и следовать на почтительном расстоянии от членов королевской семьи и приглашённых. Немудрено, что Сону теряется из поля зрения. Но разочарование перебивает знакомый голос: — Уведи Её Высочество через четверть часа, ежели называешься мастером по душам, — Цяньси говорит достаточно тихо, идя почему-то параллельно Чонвону. Младший оборачивается и со смущением осознаёт: вырывается вперёд. Слухов не миновать. — Хорошо. Цяньси усмехается и жестом приказывает вернуться к другим. Чонвон повинуется. Сливается со слугами и получает слабый толчок в бок, а Крысиная морда задевает плечом, но, кажется, сам больше страдает, чем доказывает что-то. Поделом.

***

Чонвон чувствует, что огребёт. За вольности и, естественно, ненадлежащую для слуги непокорность рискует получить сполна. Чонвон был рождён и воспитан в совершенно противоположном окружении, поэтому не мог в полной мере прям уж беспрекословно кланяться всем и не иметь мужества принимать решения, быть забитой овцой. Не гордость не позволяла, а именно стремление не дать кому-либо накидывать на себя цепь. Да и когда перспектива хорошенько получить останавливала, верно? Тем более, Чонвон получил позволение от Цяньси, а вдобавок имел протекцию от Его Величества. К сожалению, Сон Ханлима он не увидел, но не испытывал оттого разочарования. Пользоваться своим положением нельзя, а чувствовать из-за этого устойчивую поверхность под ногами — можно. Ян пользуется тем, что в зале множество людей, льётся музыка и слуги с подносами и кувшинами снуют туда-сюда. Он высматривает принцессу и с негодованием подмечает: посадили возле черноволосой девушки в тёмно-коричневом платье с высоким воротником, расшитым бисером. Радует, что девушка сидит достаточно близко к Сону и не показывает ни на йоту недовольства, отвращения. Рёбра сжимаются с такой силой, что вот-вот превратятся в пыль. — Выше Высочество, — Чонвон решается подойти к ней под одобрительный кивок Цяньси, стоящего на противоположном конце зала, и кожей чувствует прожигающие взгляды некоторых особенно внимательных людей, — хотите уйти? — А? — Ким в удивлении задирает голову на источник звука. У Сону большие красивые глаза, чем-то напоминающие лисьи и обрамлённые густыми ресницами. Чонвон сперва не придаёт никакого значения тому, что в руке у сестры короля короля зажаты палочки, а содержимое тарелки превратилось в измельченную кашу. Кашу, которую никто и не планировал есть — лишь испортить искусно приготовленное блюдо. — Желаете уйти или остаться? Помню, вы хотели погулять по саду. Наглая ложь. Чонвон опасается, что вскоре может стать тем, кто врёт без зазрения совести как минимум по мелочам и делает это на достойном уровне. Однако пресловутая совесть не позволит оставить Сону на растерзание сплетникам и явно стыдящихся её членов семьи (не всех, но суть ясна). Аккуратная женская ладонь опускается на запястье принцессы. Чонвон переводит внимание на девушку и подмечает, что, скорее всего, перед ним сидит дева из побочной линии — абсолютно иные черты лица, мимика. Она размыкает бескровные тонкие губы и вежливо спрашивает: — Ты уверена, Сону? Хочешь, можем прогуляться вместе? Принцесса вмиг преображается. Из деревянной куклы без тени эмоций становится… живой. Дует губы, резко отодвигает стул, а затем быстро поднимается и твёрдым шагом идёт по направлению то ли к матери, то ли к одному из братьев. Чонвон успевает это сделать раньше, чем взвесить «за» и «против», оценить риски. Хватает за предплечье девушку, которая дёргается с места и намеревается последовать за родственницей, и руку не отнимает. Будь вместо неё кто-то другой, вероятно, стоял бы вопрос о смертной казни за подобный выпад в адрес женщины. Но девушка растерянно кивает и опускается обратно на стул, чтобы уже с Чонвоном следить за происходящим. Сону говорит что-то на ухо Мингуну (Чонвон догадывается, что это — сын от другой жены почившего повелителя), пока тот продолжает трапезничать, но сестру мужчина слушает внимательно. Расположением к Сону от него сквозит в позе, на расслабленном лике. Морин и Мингун действительно не стыдятся сестры. Всё-таки существуют во дворце люди, кто видит не просто "треснувшую душу", а близкого по крови человека. Кто не сторонится Сону, не пытается отодвинуться подальше и увеличить дистанцию. Отрадно видеть, как Мингун неожиданно улыбается и похлопывает сестру по макушке — практически невесомо, чтобы не причинить боль. — Пошли, — говорит Сону по возвращении, а затем обращается к девушке, — Мидори, не надо. В глазах Мидори промелькает хорошо заметная горечь, но родственница Сону не противится. Внутреннее чутьё подсказывает: отказ Сону предназначен для того, чтобы уберечь родственницу от очередной порции сплетен и жалости. Может, своего рода благодарность за положительное неравнодушие, что едва ли будет оценено по достоинству. Ким Сону прекрасно понимает, какой её считают. Что о ней молвят. Чонвон уходит с принцессой почти на равных — не склоняет голову, как готовящийся встретиться с палачами, а гордо. Потому что, если для Её Высочества тяжело проводить столько времени в кругу множества людей и знать, что её сравнивают с обузой, выдержке Сону остаётся позавидовать. Морин не перехваливал сестру. Так почему остальные?.. Зачем родная мать разговаривает с ней, как с маленькой? Коридор пуст. Теперь Чонвон шагает позади, но неудобств не испытывает. — Отправимся в сад прямо сейчас? Сону зевает: — Я пойду к себе в покои. Не впускай никого. Ян смутно себе представляет, каким образом ему удастся никого не впускать. Он не терпеливый страж, несмотря на то, что знает о выдержке не понаслышке благодаря медитации, и не жалок. Разумеется, Его Величество приказал никоим образом не обижать принцессу и не провоцировать на приступы, однако и в том Чонвон отыскал лазейку. Его не просили менять мышление Ким Сону. Уже возле покоев, когда Сону открывает широкие двери, Чонвон ныряет за ней. Принцесса оборачивается и хмурит брови, но молчит, словно предлагая поскорее придумать оправдание. Чонвон знает такой взгляд и догадывается, чем всё рискует закончиться: нападением. Сону проворная и быстрая, хоть походка её нетороплива, а движения изящны. К тому же, она владела мечом в свои лучшие годы. В пору цветения. — Вы собираетесь спать? Солнце ещё не село, но… — Чонвон делает паузу лишь для того, чтобы проследить за реакцией. В бурном воображении он раз десять отразил атаку и защитил горло от чужих ладоней, ногтей, — Помочь вам раздеться? Шальная мысль, не впервой посетившая Чонвона: «Не "треснувшая душа". Если опираться на слухи о безумствах и поведение, — да. Но что-то упорно не состыкуется. У сломанных людей взгляд потухший, жизненная энергия течёт неровно: зачастую как обмельчавшая река, реже — как та, что разлилась по весне. Ким Сону, если судить по собственным ощущениям, почти ничем не отличается от остальных. Даже больше — она осознаёт всё». …А что по поводу обнажения — пустое. — Не боишься? — каким-то особенным, доселе неизведанным тоном интересуется принцесса и склоняет голову. Либо солнце скрывается на пару секунд за гонимыми ветром тучами, либо у Чонвона мутнеет перед глазами. Пылинки-пятна замирают в воздухе, как и весь мир. Правда в том, что Чонвон повидал столько дерьма, что многим другим двадцатилетним юношам и не снилось. Ему приходилось хоронить изуродованные яогуаем тела, вздувшиеся трупы несчастных, которых якобы захватили злые духи, а потому местные были вынуждены запереть их в собственных домах. Чонвон собирает волю в кулак и широко улыбается — не фальшиво, но шире обычного. Как показывает опыт, не всё правда, что говорят люди. Да и как приступать к лечению, если осмотреть больного не разрешено? Остаётся завоёвывать доверие; к счастью, терпения у Яна много. — Чего же мне бояться, Ваше Высочество? — Разве тебе не сказывали обо мне всякое? — парирует Сону и словно теряет интерес. Разворачивается спиной, чтобы встать на носочки, размять суставы и потянуть за концы ленту в волосах. — Болтают обо всех. Вот я, к примеру, гордец, Высочество. — Да? — оборачивается она через плечо, пока сама скручивает ленту. Ян важно кивает: — Совершенно верно. Многим не нравятся мои взгляды, а наличие отдельной комнаты вынуждает копить яд. Клянусь, госпожа, — торжественно кладёт ладонь на грудь и — да, — несёт полную околесицу, — они превратятся в чжэнь-няо! Сону тихо хохочет. Плечи сотрясаются и, смежив веки, принцесса больше напоминает сощурившуюся на солнце лисицу. Она необычайно красива, когда вернувшиеся лучи солнца ласкают изгиб плеча, блеском переливаются на ухоженных волосах. — Приготовь мне другую одежду, — наконец, говорит Сону, — Я хочу вздремнуть, но вечером обязательно прогуляюсь. Только, слушай, Чонвон… Чонвон начинает копошиться в большом шкафу, подбирая наряды. — Да? — Приходи после заката, даже если проклятый пёс попадётся по дороге и прикажет проваливать. А я знаю, что он может! — восклицает Сону и делает два круга, выражая негодование через топанье ногами, — Этот пёс мне всё запрещает, будто имеет право указывать! — Господин Нишимура?.. Ким не стесняется — кривится, будто речь о грязи или о чём-то не менее противном. — «Господин» — ха! Вот смехота! …Тот, от кого стоит оттолкнуться: Нишимура Ники. Нынешний наместник второго по значимости города после Шанью и, если память не подводит, ближайший родственник жены Мингуна. Разумеется, он не последний человек в государстве, и причина не в должности, а в самом факте: мужчина, в чьих жилах течёт не простая кровь. Он рискует стать ответом, почему Ким Сону всё ещё «сломанная душа».

***

Все следующие дни Сону практически не покидала покои утром, выползая, как не терпящая света мученица, после спада жары или когда солнце уходило за горизонт. Чонвон испытывал смешанные ощущения касательно того, что их никто не трогал. Разве что приходил Шисо, дабы передать (и зачем?), что Его Величество и многие приглашённые мужи отправились на охоту. И ещё принцессу навещала Бомджу, которая меняла постельное бельё. Чонвон не назвал бы свою работу сложной или совсем скучной, но неопределённой. В будущем грядёт нечто серьёзное, а слова Морина о «всплесках» принцессы не отпускают. Если нынешнее её поведение не считается за буйство, каким тогда будет настоящий приступ? Сейчас не подгадать момент, чтобы поговорить с правителем или его первым помощником. Не тогда, когда во дворце столько гостей и все дни по часам расписаны. Принцесса могла и его прогнать в меру вежливо, бросая нечто наподобие: «Уходи, я хочу полежать в одиночестве. Не позволяй никому ко мне заходить, иначе поганые людишки наверняка захотят мне опять напомнить, чего мне нельзя делать». А вчера Сону отказалась покидать покои, потому что якобы устала. И, пропуская меж пальцев ухоженные волосы Сону, Собиратель каждый раз боролся с жаждой спросить, отчего вдруг принцесса перестала их стричь. Вопросов накопилось чересчур много, а неудавшаяся картина драки, прерванная господином Нишимура, не тускнела. Как бы то ни было, голос Ники тоже не последний в Шанью, да и вряд ли сильно тише голоса принцессы (если не громче). Нишимура получил должность наместника, потому что был «безопасным» с точки зрения власти. Брат жены Его Высочества Мингуна и наследник престола Фосу, кто, тем не менее, отказался от всех прав наследования на родине и дал обет безбрачия. Одним словом, Нишимура поклялся: «На трон не претендую, наследников не оставлю». — Чем бы вы хотели заняться? — Сходить на охоту, — ровно отвечает Сону. Когда-то сестру повелителя хвалили, ей искренне восхищались за умения, присущие мужам. Люди за пределами Солнечного дворца переживали за судьбу Её Высочества. Но Чонвон сомневался, что сожалеющих и до сих пор восхищающихся принцессой не поубавилось бы, узнай люди правду. Заслужить уважение сложнее, чем отмыться от грязи предрассудков. …После полудня Бомджу приходит, чтобы забрать Сону к матери на обед, однако сопровождающий их Шисо настораживает. Неужели королева-мать не доверяет собственному ребёнку, или сопровождающий необходим, чтобы ничего не произошло? Чонвон не знает многого, но его мнение не меняется: «Несправедливо». И он знает: визит принцессы к матери займёт столько времени, сколько будет сыпаться песок в часах на тумбочке, а потому позволяет себе изучить дворец заново. Не всегда подворачивается возможность погулять по пустым коридорам второго этажа, тем более, если господ нет.

***

Чонвон понятия не имеет, какое лихо его заставляет проснуться. Он распахивает глаза, обнаруживая себя уже сидящим на постели. Луна сиротливо висит на ночном небе, как будто и впрямь повешенная, но стоит Чонвону скинуть одеяло и опустить ступни на прохладный пол, как картина меняется. С данного ракурса видны звёзды — не одинока она, однако. Как правило, если нежданно пробуждаешься, причиной становится кошмарный сон или громкий звук. Чонвон сидит — по собственным ощущениям — очень долго и прислушивается, но за то время не происходит ровным счётом ничего. Во дворце наверняка в разы тише, чем снаружи. Сна ни в одном глазу. Ян решается кое-что проверить. Затея — чистой воды безумие. Хотя покои Её Высочества находились на этом этаже, не означало, что стражники их игнорировали из-за «клейма» Сону. Конечно, многие члены королевской семьи занимали третий, но и здесь дежурили и делали обход в определённое время. Чонвон не полагается на удачу, а потому не верит, что в том случае, если его в ночи поймают возле двери принцессы, ловцами будут именно те, кто знает о Собирателе душ. Вечно везти не может, да? А некоторые и вовсе не имеют удачи, оттого вынуждены полагаться на собственные силы и ничего кроме. Чонвон как раз (почти) из этих: тех, кому необходимо совершенствоваться, набираться опыта, пóтом и иногда кровью добиваться желаемого. В тёмном коридоре Чонвону чудится, как некто заворачивает за угол и, следовательно, спешит к лестнице. После полуночи и не такое привидится, да и мало ли кому тоже не спится. Но вытренированное, редко когда совершающее ошибки, нутро науськивающим голоском шепчет: «Проверь, чего тебе стоит? Не напрасно же ты поднялся с постели». Чонвон теряет след на первом этаже, где выбор велик и очевиден до одури. Надо бы идти в дикий сад и, как самому думается, повстречать Сону. Принцесе ведь нравятся сады, а утром Её Высочество становится скованной по рукам и ногам. Когда ночь заставляет злые языки умолкнуть и веки смежиться, Ким Сону выпадает шанс насладиться сполна свободой. Плевать, что мимолётной и обманчивой. Чонвон замирает так же внезапно, как обычно просыпается. Вообще-то, он не надел верхние одежды, а глубокой ночью незачем было шастать всюду и следить за тенями. Вдруг просто показалось: шагов же не слышал? И какое ему дело, ежели кто-то ходит по Солнечному дворцу и не планирует чинить зло? Войти без разрешения в покои Сону слуга не имеет права, невзирая на протекцию короля Шанью. Не имеет права с ничего терзать себя мыслями о том, что госпожа может вновь пойти гулять. Верно? — верно. Как заведено в мире странствующих умельцев: «Не привязывайся, не приближайся. Держись поодаль и помни: важно не вплетаться в судьбы посторонних, иначе растеряешь умения». Чонвон делает шаг назад, собираясь вернуться к себе, но к коже в «дырке» сандалий прикасается что-то мягкое, шелковистое. Ян машинально отпрыгивает, ибо в полутёмках разглядеть находящееся на полу удаётся не сразу, и с облегчением выдыхает. Истинное счастье, что это не змея, а лента. Белая лента. Слуги с длинными языками болтали о странностях Сону, помощник Его Величества Ханлим упоминал это. Любой бы побоялся после всего заходить в манящий сад посреди ночи, будучи уверенным, кто туда направился ранее. Любой, но не Ян Чонвон. Двери поддаются легко, и свежий ветер бьёт в лицо. Чонвон идёт знакомым маршрутом и сжимает в ладони белый шёлк. Луна то появляется, то прячется за быстро мчащимися тучами. Дождь действительно лил как из ведра пару часов назад, поэтому, стоило свернуть с вымощенной камнем узкой дороги на тропу, как под ногами начало противно хлюпать. Хорошо, что чонвоново тело многое успело испытать — странствия в разную погоду, времена года и всякими путями. — Стой, где стоишь, — раздаётся шипением, и ноги останавливаются сами. Из-за массивного клёна выходит Цяньси, не опуская оружие, и смотрит сурово. Чонвон не знает, каким чудом не перерезал себе горло, ибо не заметил выставленного поперёк меча. Собиратель душ сглатывает вязкую слюну — острие металла упирается в кожу: — Цяньси-хён. Усмешка. Меч быстро отправляется в ножны. — Не смей называть меня так, — на нём отнюдь не спальные одеяния. Опять дежурство? — Что ты здесь забыл, Собиратель? Бессонница измучила? Или планируешь сбежать, потому как помочь не в силах? От неожиданной встречи Чонвон испытал секундный страх. Да и кто бы не испытал, когда оказался в шаге от кончины? Но в данный момент волнения нет, зато присутствует естественное желание немного подразнить Цяньси. Чонвон верил, что, если бы И было всерьёз противно слышать «хён» и общество целителя в целом, ответ не ограничился бы словами. Разве скверный на характер муж стал бы помогать? Цяньси был немногим старше Сону — наверняка они либо общались, либо просто пересекались с принцессой очень часто, пока на той не поставили позорное клеймо, причём не одно. Дружили? — Я нашёл ленту. — Ленту? — выгибает бровь и кривит губами. Лунный свет любит его — точно. Чонвон протягивает находку. Ни к чему пояснения, ведь мало кто пользуется лентами такого цвета. Белый носят либо монахи — чистые и благодетельные люди; либо несущие траур. Принцессу к первым причислять недопустимо, ну а траур… Последствия якобы треснувшей души? — Возвращайся. — Мне нужно найти Её Высочество. — За ней я сам пригляжу. — Ты её даже не видел! — громким шёпотом восклицает Чонвон. И надо бы послушаться, потому что нет ни единой причины находиться в саду, пока Цяньси тут, но внутри клубком змей копошатся сомнения. А затем откуда-то сверху — наверное, с этих раскидистых кленовых ветвей, — на голову Чонвону сваливается догадка. Второй посетитель сада не померещился ему тогда, а сегодня тень скользнула бесшумно; одежда не была светлой, какую носила Сону. — Ты всегда за ней ходишь. Оберегаешь, — добавляет чуть тише, запоздало понимая, как это важно. Цяньси отворачивается. Сжимает меч в ножнах до хруста костей и сквозь зубы цедит: — Проваливай. Нынче Чонвон не спорит, а испытывает… необъятное облегчение. Её Высочество находилась в безопасности, а Цяньси в который раз без слов доказал, что холодность и равнодушие — пустые маски. Скорее всего, мужчинам-воинам благодаря им (маскам) спокойнее. Никто не усомнится в силе духа, не поднимет на смех из-за обилия чувств. Провалиться в сон после столь замечательной новости и сброшенного с плеч груза не составляет труда. Чонвон закрывает глаза и оказывается во власти ночных божеств быстрее, чем догорает палочка благовоний. Ему нечасто снятся яркие, хорошие и запоминающиеся сны, но этот — да. Конечно, под действием недавно пережитого и увиденного ничуть неудивительно. Однако какая разница? Ежели нет горя и страданий, не жалуйся на судьбу, не что получишь сполна. Дикий сад цвёл и благоухал. Призрачная принцесса могла без оглядки танцевать на поляне, встречать ёжиков и заблудших кроликов, смеяться и радоваться свободе. У неё имелся как минимум один верный защитник.

***

Особенность праздника первого дня лета состоит в том, что сами гулянья начинаются после полудня и длятся почти до рассвета. Потому в этот день каждый (за исключением стражников и, разумеется, слуг) хорошенько высыпается, чтобы провести на ногах всю ночь и не испытывать усталости. Конечно, детей всё равно отправят по кроватям раньше. Чонвону не единожды доводилось прибывать в города с наступлением темноты, когда в домах горели фонари, были открыты торговые лавки, а постоялые дворы шумели громче обычного — люди веселились, пили вино и обсуждали всё, на чём свет стоял. Но Чонвон никогда не посещал столицу Шанью в этот период, поэтому собирался хоть одним глазком увидеть нечто большее, чем стены дворца с внутренней стороны. Сону он будит за час до того, как солнце будет находиться в зените. Сегодня жарко — спасает лишь ветер, задувающий в окна. Завтракает принцесса медленно, зато съедает почти всю порцию, и не посещает матушку. Время тянется вечностью, но, когда жара стихает, а небесное светило неустанно движется вниз — на покой, — ускоряет своё течение. Её Высочеству по нраву личи. Врождённое это или членов королевской семьи специально обучают, но даже столь капризный плод, истекающий соком, Сону чистит с необычайным изяществом. Капелька сока стекает по молочному запястью и вскоре падает на поднос с кожурой. Чонвон замечает: Кто-то пододвинул большое зеркало ближе к окну — оно стояло напротив низкого столика, за которым обычно ела принцесса. Сама Сону решила зачем-то устроить перемены, из-за чего после перемещения пустое место у стены смотрелось… некрасиво? Может, Бомджу или слуги Мидори по приказу переместили зеркало? Верят в приметы? Неправильно, когда в отражении видна кровать и спящий. — Откуда ты? Ханлим упоминал, что Ян Чонвон — ты — работал на постоялом дворе в городе Лун. Прежний Чонвон не сумел бы солгать так, что комар носа не подточил бы. Мог что-то просто не рассказывать, прямо сообщить, что больше говорить не смеет, но напрямую врать — нет. Верно люди утверждают, что чем положение выше, тем меньше моральных качеств сохраняется. Ян Чонвон утешает себя неизменным: «Всё делается ради того, чтобы Сону открылась тебе. Её нужно вылечить». Вылечить-то вылечить, да непонятно: каким образом? Чонвон тут чувствовал себя неопытным юнцом, коего отец послал на первое задание. И, если в реальности он справился бы на ура, сумев вылечить человека, в Солнечном дворце находился в смятении. Язвы на теле мужчины, которые якобы появились из-за проклятья, — не одно и то же с трещинами на душе. — После смерти отца я остался один, — младший расчёсывает гребнем мокрые волосы принцессы, стараясь не причинять боль, — Сон Ханлиму понравилось, как я обслужил их, и, когда господин узнал мою историю и правду о моём мужском недуге, сжалился. Поэтому я здесь. Лицо Сону не выражает ничего — пустота, абсолютное равнодушие. Сестра короля кушает личи, периодически отпивает из кубка обыкновенную воду. В молчании они проводят много времени, ибо гребень свободно проходит по волосам от корней и до кончиков. Интерес закончился? Разумно ли косить под дурачка или неосведомлённого ни в чём? Но если рассудить, Чонвон взаправду ничего не знал о принцессе. Опираться на мнение окружающих полезно, дабы не набить шишки и быть готовым ко всему, однако своя голова дана не для этого. Думать надо, строить мнение самостоятельно. — Разрешите у вас кое-что спросить? Взгляды в отражении встречаются. Ян не прерывает зрительный контакт и держится стойко. Её Высочество сразу заподозрила в нём лекаря, кто захотел бы непременно напоить лекарствами и погрузил бы в небытие. Чонвон обязан действовать осторожно и не чересчур явно избегать особо щекотливых тем. Золотая середина приветствуется. Везде необходима гармония: в чёрном немного белого, в белом — немного чёрного. — Ох, — Сону лёгким движением отодвигает миску подальше и, прикладывая узкую ладонь ко рту, зевает, — тебе стоит попробовать, Чонвон. Ладно. — Почему вы называете господина Нишимура поганым псом? Отчего ненавидите? Её Высочество оборачивается через плечо и хмурит брови. Лисью хитрость сменяет недовольный, переполненный недоверием прищур: — Сколько золотых он тебе дал? Что пообещал? — вопреки ситуации и запоздалому чонвоновому сожалению об упущениях, Сону звучит не как та, кто вот-вот набросится. Осознание данного факта причисляется к сомнительной и временной радости — это всяко приятнее расцарапанного лица. Однако было кое-что. Тоже поздно сформированное в нечто, что отправилось в копилку для сомнений: Ким Сону являлась хорошей фехтовальщицей — ловкой и сильной. И вот здесь рождается закономерная не состыковка; или как если бы дорога привела тебя на перепутье. Сону растеряла за годы сноровку? Потому у Чонвона получилось перехватить чужие запястья и не дать ей вцепиться в шею? Наследную принцессу напрасно расхваливали в былые времена, ибо дева королевских кровей должна была быть хороша везде, а никаких умений в действительности и не имела? И самое безумное третье предположение: что, если она и не собиралась по-настоящему вредить? Безумие безумием, а отмахиваться пока рано. Чонвон понимает: когда в тебя тычут пальцами и норовят перемыть косточки, станешь замкнутым и будешь готовым на многое, лишь бы не приближались и не мучали. Подобные методы использовали бродячие умельцы: меньше слов, сделал работу и поскорее направился дальше. — Кто, Ваше Высочество? И с чего бы мне что-то обещать?.. — Рики. — «Рики»? — непонимающе переспрашивает Чонвон и тоже хмурится. — Мне послышалось, Ваше Высочество? Вы имеете в виду Нишимуру Ники? Так я вам скажу, что единственный раз, когда я разговаривал с господином, пришёлся на тот, когда мы… немного недопоняли друг друга. Да, звучит в меру приемлемо. Царапина сошла — в том не было ничего удивительного, если лет с десяти мог изготавливать заживляющие мази. — Рики — его домашнее имя. — Я не знал, — признаётся Чонвон. Договорить у них не получается. В дверь стучат, и с неохотой младший поднимается с ковра, чтобы поприветствовать гостя. Неловко, если пришедший выше него по статусу, а давать повод для нового витка слухов не надо. — Госпожа, — от личика Бодмжу хочется облегчённо выдохнуть, — вам пора готовиться. Через час начнётся празднество. — Я подберу одежду, — кивает Чонвон. Шкаф действительно огромный. Чонвон понятия не имеет, пополняется ли тот ежедневно, но развешенных в два ряда вещей очень много. За полные двадцать лет своей жизни Ян не носил такое количество одежды, какое видел сейчас. Удивляет, что у портных хватает фантазии и умений создавать всякий раз новое. Бомджу собирает посуду и переговаривается с Сону, пока пытающийся забраться в самую глубь за приятным на ощупь одеянием слуга возмущённо пыхтит. Но Чонвон упёртый до ужаса, поэтому достанет желаемое. Он настолько увлечён, что не замечает, как в покои заходит некто четвёртый. В последний момент улавливает смутно знакомое и властное: — Оставь нас. — Да, господин, — и Бомджу исчезает. Волна паники нарастает грозовой тучей. Должен ли Чонвон показываться и тоже уходить? Он перестаёт дышать, пытается вспомнить обладателя голоса и, милостивые покровители всех странствующих, вспоминает. Риск почти смертельный. Аккуратно забираясь внутрь шкафа, Чонвон жадно прислушивается. В руках на всякий случай сжимает первую попавшуюся ткань, чтобы использовать в качестве оправдания. И вот теперь, когда в тишине отчётливо слышны чужие шаги, а на расстоянии пары метров от него стоит Сону вместе с наместником Дирне, сердце меняет ритм. Руки за спиной, безупречная осанка. Сону напротив Ники воспринимается совсем как маленькая, невзирая на рост выше среднего для девы. Впервые удаётся разглядеть Нишимуру получше, пусть через щель между висящими нарядами. С чонвоновых губ едва не срывается вскрик, когда левая ладонь мужчины внезапно тянется к лицу Её Высочества. Длинные пальцы убирают влажную прядь, очень странно сжимают её и скользят почти до кончиков волос. — Почему ты до сих пор не готова? Твои слуги совсем бестолковые. Что ж, низкий поклон до земли Нишимуре Ники. Чонвон не отрицает, что прислужник из него не самый расторопный, зато крайне старательный. Порой внутренняя жажда свободы и крупицы гордости не позволяют бежать сломя голову по мелочам, пустяковым приказам. Да и Её Высочество ни разу не высказывала недовольства. — Тебе понравилось личи? Вкусно? — Ким Сону молчит, но смотрит в глаза собеседнику. — Я задал вопрос, Сону-я. — А тебе важен ответ? — Не очевидно? «Расстояние маленькое, — нервно подмечает Чонвон и на задворках сознания размышляет, что движет ими обоими. Ники, кто не страшится дотрагиваться до «безумной принцессы», доставшейся ему вместе с должностью наместника, и несопротивляющейся Сону. Почему Её Высочество не выдаёт присутствие слуги? Не потому ли, что ей — якобы безумной — выгодно это. — Может, сам попробуешь? — бросает девушка с вызовом. — Жаль, Бомджу унесла поднос. Тебе бы с лихвой хватило, чтобы понять. — Попробую, обязательно. Пальцы той же руки резко обхватывают Сону за шею, притягивают ближе и… Чонвон зажимает рот и нос, дабы не издать ни звука и сохранить иллюзию уединения наместника Дирне и его «наказания». Потому что подобное не вписывалось в большинство из картин, что он строил в воображении из догадок, предчувствий и со скуки. Зато вписывалось в худший из вариантов, увы. Мужчина целует Сону. Перемещает ладонь ниже, поглаживая большим пальцем кожу выше линии челюсти, второй рукой окончательно сокращает дистанцию. Помутневшим взором соглядатай различает чёрное и белое, тёмное и светлое, смертоносное и траурное. Заметно, как Сону недовольна происходящим, однако не сопротивляется — только мычит сквозь поцелуй. Встретить смерть в покоях (уже не) наследной принцессы — не худшее, но не при таком раскладе. Чонвон взывает к выдержке, что позволит ему зажмуриться и отвести взгляд, да не выходит. Будто тёмная правда до сегодняшнего дня находилась за искусной ширмой, и предстояло погрузиться в неё полностью. Наместник напоследок мажет кончиком языка меж губ Сону. Хищный, на полголовы выше неё и явно опасный, Нишимура с хрипотцой заключает: — Вкусно, как и ожидалось. Боги. И это — человек, давший обет безбрачия? Ему-то доверили судьбу сестры повелителя, у которой треснула душа, а разум перестал быть светлым? Липкий ужас вперемешку с отвращением приклеивается к коже, словно густая смола. Чонвон судорожно перебирает в мыслях, как разумнее поступить: показаться в сию секунду или дождаться, пока Ники покинет покои, а потом поведать обо всём Ханлиму? Морину? Но. «Но», — то, что делает мышцы деревянными. Почему-то возникает неподдельное ощущение, если Ники обнаружит соглядатая, тому не поздоровится. Морин, помощник короля и остальные слуги — все поголовно — считают наместника Дирне благородным мужчиной. Неужели Сону никогда не жаловалась на него? Ну а если да, поверят ли Чонвону? Поддаваться импульсу и рубить сгоряча, получая врага в лице Нишимура Ники, которому раздавить слугу, не имеющему доказательств, легче лёгкого? — Не смей заплетать волосы и использовать ленту, иначе я сожгу её. Поняла меня? — Ники звучит угрожающе, а нежные поглаживания скул Сону никак не соответствуют словам. Как он прижимается алыми губами ко лбу принцессы, смежив веки, — тоже, — Веди себя хорошо, солнце, и не опаздывай. — Буду! — Не будешь. Оставь свои капризы при себе. Сону сжимает кулаки и громко топает ногами, как обиженный ребёнок. На глазах нет слёз, щёки не раскрасневшиеся от смущения или задетой гордости, что фактически растоптана. Чонвон заключает (и опасается): это не впервые. Оттого значительно горше, ибо поступать таким образом… Низко. Перед уходом Ники, вероятно, усмехается или обнажает недобрую улыбку. Он более не находится в поле зрения Чонвона — и хорошо. — Не испытывай моё терпение, Сону-я. Мы уедем через пять дней в Дирне, — последнее — прикрытая заботой угроза. Сону остаётся (не) одна. Топает ногами и заваливается на кровать, накрываясь с головой одеялом, и, судя по движениям, беззвучно колотит несчастную подушку. Нет ни порции проклятий, ни воя или крика — целое ничего, которое трактовать всё равно сложно. Собиратель душ аккуратно выбирается из своего укрытия и попросту замирает посреди покоев. Тишина бывает оглушающей. Неужели наместник Дирне берёт насильно девушку с треснувшей душой?