Часть 5. Три Письма и один отказ

сейчас.

Идея рождается внезапно. Чонвон глупо замирает посреди узкого коридора, из которого можно выйти к лестнице и спуститься ближе к кухне, колеблется, а потом отмахивается от лишнего в голове. Раз уж стараниями Сон Ханлима он оказался здесь — значит, спрос был с помощника Её Величества. Невозможно молчать, ежели принцессу принуждает драконий принц к низости. Открыто заявляться в покои правой руки владыки, конечно, не дозволено? Чонвон понимает, что и так буквально заставляет остальных слуг себя ненавидеть (и что слуги эти могут доложить кому не надо об его похождениях): за противоположное отношение к безумной деве с треснувшей душой, за отсутствие страха перед господами и иное мышление. Ведь вольному что ошейник вокруг шеи, что клетка не помеха — дух-то свободен и не подчиняется никому, кроме морали. И. Если бы Чонвон боялся, а не действовал, ничего бы не было: ни путешествий с отцом, ни весёлых и страшных историй от дяди, мудрых советов учителя и бесконечных дорог, манящих за собой. Сам факт, что Чонвон задержался в Луне на столь долгий срок, являлся странностью, а согласие на предложение Сон Ханлима — ещё большей. Но Ян Чонвон здесь. И готовится объясняться со стражниками на третьем этаже, но не успевает преодолеть и половину пути наверх, как сталкивается с Ханлимом. Мужчина удивлён, зато быстро берёт ситуацию под контроль и тепло улыбается, держа ладони сцепленными в замок за спиной. Нежно-голубой цвет ему к лицу. — Чонвон, — приветственный кивок, — Ты заблудился? «Раз мы в одной лодке, я не стану ходить вокруг да около», — решает младший. В чонвоновых интересах помочь отвергнутой почти всеми принцессе спастись из лап Нишимуры, и, если не вернуть былое величие, хотя бы обелить репутацию. — Ищу вас. Мне надо узнать кое-что и рассказать — тоже. Это важно. — Разумеется, — помощник повелителя жестом призывает развернуться и поясняет, — Удобнее поговорить в саду. Ты видел сад?.. В Дирне есть несколько, от коих не устанешь восхищаться, но этот особенный. Вопрос, не требующий ничего в отместку, -ни согласия, ни отрицания, ни рассказов из странствий. Чонвон не спорит, что под светом пузатой луны дикий сад Шанью кажется волшебным. По крайней мере, когда лучи красиво падали на танцующую принцессу, а благоухание цветов впитывалось в ткань её ночного одеяния, было именно так. Сон Ханлим специально уводит по узкой дорожке туда, куда не часто ходят все остальные. Поют птицы, высокие зелёные кусты живыми стенами огораживают гуляющих будто ото всех, и единственным попутчиком становится ветер. Ночью соберётся дождь — после зноя нередко капает с неба вода. — О чём ты хотел поговорить? — Нишимура Ники — о нём. Но наперво хочу узнать больше. Тоже о нём. Чонвон считает, что говорить мужчине об отношении Сону к наместнику Дирне не следует; как и выкладывать об увиденном в покоях госпожи. Не вот так сразу. Не исключено, что и без чонвонового вмешательства помощнику Морина всё известно. Собирателю душ потребовалась целая ночь, чтобы успокоить своё сердце и признать: «Невозможно, чтобы никто не догадывался о выгоде Нишимуры. Чтобы принцесса ни разу не упоминала об его выходках». Ханлим вздыхает и смотрит вдаль. Обманчива ли безмятежность на его лице? Впрочем, Чонвон не обидится, ежели дружелюбие помощника повелителя — это результат его титанического терпения в общении с простолюдином-странником. — Господин Нишимура занимает должность наместника Дирне, ведь в период войны государство Фосу и сам господин Нишимура доказали свою преданность, — очень уж охотно делится Ханлим, — Его сестра стала супругой господина Мингуна. — Но это не повод ставить во главе чужестранца. Разве нет? Уголки губ мужчины дрогают: — Всё из-за обета, Собиратель душ. Во главе государства не стоят дураки, поверь. — Я не то имел в виду, — спешно оправдывается Чонвон. — Господин Нишимура Ники никогда не женится, никогда не обзаведётся наследниками, если, конечно, не нарушит свой обет или попытается сделать обет недействительным, сославшись на юный возраст, когда обет тот был дан. Но в последнем случае вмешается брат господина, так как это будет означать, что Нишимура Ники возвращает права на престол Фосу. Если так произойдёт, начнутся волнения на родине господина, что, поверьте, запустит неумолимый нежелательный политический процесс не в Шанью, а там. — Иными словами?.. — Мы и нынешний повелитель Фосу имеем значительно больше выгоды от наместничества господина Нишимуры Ники, чем сам господин. За годы службы наместником он не единожды доказывал, что был способен выполнять поручения повелителя и не злоупотреблять властью. И я понимаю, с чего вдруг ты заинтересовался этим вопросом. Но, поверь, — улыбается краешками губ, — искать здесь ядро зла не стоит. Проницательность помощника Морина хороша — к чему отрицания? Только как трактовать «искать здесь ядро зла не стоит»? — Я спрашиваю из-за Её Высочества. — Ким Сону отправили в Дирне, потому что в столице она совершала непозволительные для неё поступки. После очередной выходки Её Высочества собрали совет, где один советник предложил отправить Сону в Дирне ради общего блага. В прошлом Сону желала возглавить Дирне. Веришь или нет, но после… отбытия Её Высочества стало лучше всем: и ей, и тем, кто её безмерно любит. «Ссылки, — с горечью думает Чонвон, — Ты едва не произнёс «после ссылки». — И как господин обращается с Её Высочеством, по-вашему? Она — красивая девушка, а он — мужчина. — Только благородный человек возьмёт на себя ответственность за треснувшую душу. Господин заботится о Её Высочестве и лично следит за ней в Дирне. Сон Ханлим не понимает или притворяется? Красивая дева с треснувшей душой во власти мужчины, который, судя по всему, не страдает мужским бессилием или чем-то похуже, раз способен в любой момент «откатом» своего обета безбрачия спровоцировать волнения. — И вы в нём уверены? Неужели сестра повелителя ни разу не выказывала жалоб на своего надзирателя? — Чонвон не жалеет, что данное слово срывается с губ. — Некоторые факты Его Величество запретил освещать. Пожалуйста, Собиратель, не пытайтесь очернить господина Нишимуру. К сожалению, беседу прерывает чуть ли не бегом несущийся к ним молодой стражник. Правая рука повелителя донельзя занят и не смеет разгуливать по саду дольше положенного — дела не ждут. Ян Чонвон ощущает себя особенно паршиво, сжимая ладони в кулаки.

***

тогда.

Цяньси и остальные уезжают на тренировки в Цонху — и это хорошо, просто замечательно. Сону надеется, что в будущем лучший друг станет для неё такой же поддержкой и опорой в период наместничества, как Ханлим — для брата Морина. Волнует другое — Нишимура Рики. Сону терпела бы его пребывание до конца, ведь владыка Фосу вместе с детьми планировал отправиться обратно сегодня — ближе к полуночи. Но чаша всякого терпения переполняется, когда осознание того, что человек намеренно творит раздражающие вещи, обрушивается лавиной. Сону сжимает в пальцах некогда аккуратно свёрнутое послание. Правда заключалась в том, что Морин был более вспыльчив, чем другие члены семьи, но отходил тоже скоро. Сону иногда бессовестно пользовалась возрастом и тем, что братья потакали её маленьким прихотям. Морин мог устроить взбучку ей, но никогда не позволял кому-то нелестно отзываться о семье, сразу ставя таких смельчаков на место. Ким Сону — самая младшая из всех детей, поэтому закономерно является по-особенному любимой. Нет, её вовсе не выделяют так, чтобы принижать старших детей, да и разницы между мальчиками и девочками родители не видят (может, разве что матушка поначалу, когда ещё существовало «соперничество» между двумя жёнами, испытывала толику сожаления, ведь родившийся мальчик — очередная ступень к победе; девочка — ничего). Посему она может попробовать пожаловаться на второго наследника Фосу, показать братьям или отцу каждое послание, поведать о каждом инциденте. Но:       «при всём моём уважении к вам, высочество, я немного разочарован в вашей холодности по отношению ко мне. причина в том, что, полагаю, вы имеете обо мне неправильное мнение, основанное исключительно на каких-то непонятных для меня предрассудках. сожалею, что вы сбежали из мраморного павильона раньше, чем нам удалось бы поговорить. как и сожалению, что на смотровой нам не удалось запустить фонарики, ибо вы сбежали вслед за своими слугами.       но не меньше меня огорчает тот факт, что вы отказываетесь всячески идти на контакт. есть на то веские причины?       если причина вашего гнева — ожерелье, то вот вам истина: гематитовое ожерелье должно было отправиться не вам, а кому-то из ваших дальних родственниц, страдающей кровяным недугом. понятия не имею, в какой момент сундуки с дарами перепутались, раз самая главная — предназначенная вам — шкатулка не оказалась в ваших руках.       я бы мог устроить разбирательство из-за пропажи шкатулки — не из-за содержимого, а из-за самого факта пропажи. но данный жест был бы воспринят как неуважение к вашей семье, чего бы вы, конечно, не пожелали. полагаю, я достаточно изучил ваш характер и силу гордости.       в честь моего отбытия из шанью окажите мне честь — прогуляйтесь со мной, солнечная госпожа». Сону сворачивает послание и, чуть поразмыслив, решается написать ответ. Пожалуй, причин для безапелляционного недоверия к Ники нет, хотя и верить ему не слишком хочется. Умом она понимает: причиной тому предполагаемая череда недоразумений, бросающая тень на фигуру наследника. Через Бору Сону передаёт крохотный свёрток:       «свидимся после ужина. ждать я вас не буду, поэтому не опаздывайте.»

***

В итоге — какая дерзость! — Сону опаздывает сама. Выходит в сад насупившаяся, закутанная в бордовую мантию с золотой вышивкой по краям и обозлённая на одного из слуг, благодаря коему предыдущий наряд испорчен. Вот же слепой бол!.. Нет, недоразумения случаются и не в неподходящий же момент! Но слуга словно позабыл о том, как пользоваться глазами по назначению, а не витать в облаках. Благо, удалось не выплеснуть на него весь свой гнев, сдержаться. — Я полагал, госпожа, что меня одурачили, — голос Ники звучит ровно, однако чувствуются нотки чего-то ранее неизведанного. — Прошу прощения. Меня превратили в винное полотно, — отзывается Сону, всё ещё испытывая раздражение из-за недавнего инцидента. Вином от неё до сих пор несло знатно, пущай Бора постаралась обтереть свою госпожу мокрой тряпицей и сделать всё, чтобы кожа не слипалась. — Главное, что вы здесь. Ким оставляет данный выпад без ответа и кивком предлагает идти. В молчании она украдкой косится на спутника и с нетерпением ожидает, когда обманчивая тишина закончится. Накинуть бы на себя маску высокомерия и высшей степени презрительности по отношению к Ники, но нет. Сону ощущает внезапную усталость, что давит и чуть ли не вынуждает прогнуться, и зародыши проклятого сожаления. По правде… ей стыдно. Немного. — Вы замёрзли, госпожа? Кутаетесь в мантию, словно продрогли до костей. — Я в порядке. Большие розовые пионы пахнут так приятно, что хочется пропитаться их ароматом. Сону всегда имела особенную слабость к цветам, плодоносным деревьям и глади воды. Хоть среди дочерей Его Величества она выделялась весьма недурными умениями в фехтовании и стрельбе из лука, ничто привлекательное для госпожи ей не было чуждо. Сону протягивает руку, чтобы дотронуться кончиками пальцев до распустившихся бутонов и стряхнуть с них капли после дождя. Сама не знает, как получается, что после смотрит в лицо Ники. Смутившись, она первой отводит взгляд и притворяется, что ничего не происходит. Это естественно, да? Нет повода пребывать в смятении, когда тебя не защищают стены дворца и его обитатели, когда нет рядом дежурных, Цяньси. — Расскажи мне о себе то, чего я не знаю, — произносит Нишимура. Он в который раз забывает про нарочито вежливое обращение? Естественно, по статусу они равны, но для Сону воспринимаются такие переходы странно. — Зачем? — Потому что я жажду знать о тебе больше, чем кто-либо? — он выгибает бровь и едва заметно улыбается, когда Сону срывает ветку и отходит вперёд, — Я могу спросить об этом в письмах, но не очень хочется тратить бумагу и чернила. Предпочту выслушать тебя. Скулы обжинает теплотой. — Перестань. — Что перестать, Сону? — теперь шагают вровень, — Думаю, я предельно ясен в своих намерениях. Вскоре они останавливаются перед аркой, красиво обвитой вьюнком и виноградной лозой. Сону упорно не поднимает голову, чтобы не посмотреть в лицо молодого человека и не… показаться слабой от чужих речей. От того, что можно понять неправильно. Поэтому цепляется за важное: — Что было в шкатулке для меня? — Платья. — Платья? — Сону недоумённо хмурится. — К шкатулке прилагался сундук с платьями: цвета сияющих звёзд; такое же, как бутон в твоей руке; и цвета моря, которое тебе нравится. В шкатулке — Первое письмо. Сону слышит щебетание птиц, чует аромат великолепных цветов. Но всё равно громче — собственное сердце, рвущееся из груди. Как правило, вместе с Первым письмом — с письмом об ухаживании — мужчина отправлял подарок. Дева могла принять подарок (что боле порицалось, если в дальнейшем она не отвечала взаимностью), но в ответном послании ухаживания могла отвергнуть. Не всегда Первое письмо отправлялось родителями девушки во избежание подавления воли девы. К примеру, когда предполагаемый будущий брак устраивал родителей, но не саму девушку. Он что?.. — Сказанное мной было бы пустой болтовнёй юнца, если бы это не жило в моей груди долгое время, — Ники делает шаг навстречу, — Мы виделись за последние два года нечасто, не спорю. Но после нынешнего визита я не могу молчать. Язык плохо слушается, в голове — варево. Сону что-то бормочет о том, что не может принять предложение из-за множества обстоятельств, пока в груди у неё свирепствует буря. Пока разум восстанавливает в памяти все «столкновения», все послания Ники и все его слова, обращённые к ней. Боги. Ники опускает подбородок, смежив веки, а потом хрипло смеётся: — Это из-за данного мною обета, верно? — Вовсе нет, — поспешно отрицает Сону, не успев хорошенько подумать перед тем, как ответить. У неё и в мыслях не было бить по такому. Ситуации бывают разные, как и причины. Быть может, здоровье Ники не позволяет зачать либо здоровое потомство, либо зачать вообще. Быть может, таким образом он решился обезопасить себя от борьбы за престол, учитывая, что в Фосу законы были строже, а ещё сто лет назад братья убивали собственных братьев ради уничтожения конкурентов в борьбе за престол. И, как бы сильно тебе не нравился человек, никто не имел морального права нарушать три заповеди: использовать в качестве оружия внешность, физические возможности и статус; трогать семью; бередить рваные раны души. Ким Сону не может принять ухаживания этого человека, потому что не думает о браке. Не думала до сегодняшнего дня. И давать пустые обещания она тоже не имеет никакого права. — Да? А я уже намеревался рассказать о том, что у меня достаточно средств и ума, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь, даже если меня выгонят из Фосу, а моё имя окажется вычеркнутым из родовой ветви. Его голос звучит непринуждённостью, практически ребяческой беспечностью. Но Сону выуживает важное: «У меня достаточно средств и ума, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь, даже если меня выгонят из Фосу, а моё имя окажется вычеркнутым из родовой ветви». Брак может стать тому виной? Стоит ли неопределённость жертв? Нет. — Я… вынуждена отказать, — шепчет Сону, затем прочищая горло, где будто бы образовывается болючий ком. Переход на формальное обращение она не замечает вообще, — Прошу прощения, если своим поведением от незнания заставила вас страдать. — Причина в том, что это я? Или есть что-то кроме? Дрогнуть сейчас — сдаться, поэтому она упорно стоит на своём и позволяет старшему себя разглядывать. Уверенность в том, что придраться не получится, свежа и непоколебима. Единственным изъяном на лице может быть россыпь веснушек и ничего кроме — у Сону замечательная наследственность. …Воистину, не лгут ведь ни на йоту, когда называют Нишимура Ники благородным мужем. Вдобавок было очень интересно, а счёл ли Ники все их взаимодействия и предыдущие отказы за брошенный вызов? Некоторые девы намеренно выжидают, не тонут в омуте любви, а проверяют мужчин на серьёзность их намерений и выдержку. — Причина не столько в том, что в ближайшие годы я не собираюсь связывать себя узами с кем-либо, сколько в моём равнодушии к вам. — Это действительно так? — мрачнеет Нишимура, однако голос не повышает. …Сону невольно позволяет себе рассмотреть его в отместку. Взглянуть по-новому, когда знает о содержимом шкатулки. О подарках, которые стали бы идеальными, если цвета платьев взаправду были таковы. Высокий, отлично сложенный и с приятными чертами, несомненно, его легко назвать привлекательным молодым мужчиной. Даже отец пару раз выразил открытое сожаление правителю Фосу касательно того, что младший из наследников связан обетом. И пускай сам правитель Фосу отсмеялся, бросив нечто в духе «юношеские порывы под силу исправить хладным разумом взрослого». — Да, это так. — Тогда подумай ещё раз, госпожа. У Ники пухлые алые губы — на вкус они как кислая вишня, горячие и на удивление нежные. Сону жалеет, что не успевает никоим образом среагировать и нечаянно приоткрывает рот, тут же ощущая доселе неизведанную влажность. Шершавые кончики пальцев дотрагиваются до щеки, ласкают кожу. Это приятно, и колени предательски подгибаются. Только это неправильно. Пощёчина звонкая, оставляет мгновенно алеющий след на чужой щеке, но этого не хватает. И плевать, что собственная ладонь горит огнём, а стыд прошибает позвоночник за содеянное. Украсть первый поцелуй — немыслимая наглость и высшее оскорбление для любой девы. И если Нишимура Ники способен на такое сейчас, то, заключив брак, что сделает потом? Отнимет свободу на правах супруга? — Счастливой дороги, господин Нишимура, — голос чудом не дрожит, когда Сону принимает твёрдое решение уйти, — Знайте, что я пришла сюда, чтобы поступить, как послушная дочь, и исполнить волю отца — вести себя дружелюбно с гостями. Вы же пришли сюда, чтобы пасть ниже некуда в моих глазах. Она с трудом заставляет себя не бежать, демонстрируя слабость. И до дворца добирается как в тумане.

***

— Вам пришло письмо, — оповещает Ринджин, когда Сону собирается приступить к завтраку. Что-то очень подозрительно. — Именно мне? — Да, просили передать лично в руки, — и протягивает конверт с печатью в виде круга. Опознать, откуда отправлено письмо, на вид никак не получилось бы. — А от кого? Ринджин отрицательно качает головой и опускает глаза, дабы не смотреть на Её Высочество. Не хочется думать, что отправителем может являться не кто иной, как Нишимура Ники. Но Сону сразу отбрасывает подобные мысли куда подальше, ведь есть веские причины полагать, что отныне сын владыки Фосу будет воспринимать её как пустое место. Впрочем, это не плохо. Спустя-то три недели. Будь Сону на его месте, не переступила бы через гордость. Не стала бы прогибаться. Во-первых, для любого мужчины нет ничего унизительнее, чем пощёчина. Конечно, правило применимо, когда обидчиком (зачастую, кстати, справедливым) выступает женщина. Сону не провожала гостей, сославшись на головную боль, зато получила осуждающий взгляд от Морина, коего встретила в тот день в коридоре. Брат понимал: в будущем ему пришлось бы налаживать отношения с соседним государством, ибо отец не вечен. К сожалению, ничто не вечно.

(брату нужна была помощь её и Мингуна.)

Во-вторых, отказ есть отказ. В-третьих, существовало расстояние, которое при любом раскладе разрушило бы всё. Если бы Сону не отказалась от затеи статься наместницей, не сумела бы приезжать к потенциальному жениху погостить даже в период помолвки. А уж дальше и вовсе хуже — женщина входила в семью мужа, а не наоборот. Сону запрещает себе думать о Нём. Не потому что считает его некрасивым или недостойным — нет, ведь привлекательность Ники неоспорима (и служанки тайком вздыхали, мол, как жаль, что обет господина не позволит им стать сперва и любовницами), — а потому что это странно. Всё, что напрямую связано с Нишимура Ники, странно. И бессовестно украденный поцелуй злит. Зачем?! С какой стати он решился на подобный отчаянный жест, если это всё равно не изменило бы положение вещей? — Ты можешь идти, спасибо. Сону не знает, почему её щёки начинают пылать, и прикладывает ладошку к левой половине лица, неуклюже разворачивая письмо. Служанка покидает покои бесшумно: наступает блаженная тишина, нарушаемая птицами снаружи. Может, послание от Цяньси? Нет, товарищ не любит писать заумные письма, а предпочитает говорить прямо — то есть передавать послание через кого-то без перевода чернил и бумаги. И Цяньси скрывать нечего, как и стыдиться. Сону временами завидовала ему белой завистью, ведь, невзирая на более низкое происхождение, друг не юлил, не распинался ни перед кем, но и не вёл себя неподобающе. Невозможно не удивиться, когда вместо ожидаемого письма внутри оказывается… ничего. Сону поначалу не понимает, почему так, и растерянно моргает. Сам конверт очень плотный — дико, если загадочный отправитель перевёл его впустую. Сону щупает бумагу со всех сторон, хмурится и даже пытается вытряхнуть «несуществующее» содержимое, а потом слышит тихое «цзинь». На пол падает кольцо — чуть толще нити в ширину, — сделанное из белого золота. Сону впервые видит настолько простую и одновременно сложную работу, восхищается. Она откладывает палочки в сторону и в каком-то робком жесте поднимает украшение, не сразу решаясь примерить. А когда надевает на безымянный палец, то — Боги! — оно оказывается как раз впору. Улыбка расцветает на губах. Красота. Кем бы ни был даритель (тайком подарок могли сделать многие, без шуток: дальние родственники, высокопоставленные служащие в качестве благодарности за что-либо или просто ради того, чтобы умаслить госпожу: поздние непременно давали знать о том, что отправителями являлись они), Сону это по нраву. Ну и что, что на кольце нет ни рубинов, ни сапфиров, ни топазов или изумрудов? Какая разница? Так или иначе, истинная красота заключается в простых вещах, и оттого вовсе не обязательно придумывать нечто волшебное. …Пока к подарку нет Письма, переживать не стоит.

***

Сону чувствует радость. Радость, пузырящуюся под кожей, праведную и обоснованную. Ибо обучение у начальника стражи постепенно подходило к концу, поэтому друга и остальных возвращали из Цонху обратно в столицу, а через месяц должна была состояться церемония принятия. В том, что самые одарённые ученики станут потом служить во дворце Его Величеству напрямую, а также будут посвящены во многие тайны, нет сомнений. Личные или стражники внутреннего двора — те же воины, но более одарённые. Они обязаны уметь не только поддержать разговор и, в целом, быть достаточно обученными и разносторонними, но и уметь воевать. Воевать хорошо. Сону ничего не знает о войне, кроме как из книг и с чужих слов. Легко чесать языком и рассуждать о правильном и неправильном, о хороших и плохих поступках, когда меч не был обагрен людской кровью, не закалён огнём и столкновением с другой сталью. Когда кожа не впитала алое, не покрылась слоем песка и пепла. Гонять местных преступников — одно, воевать по-настоящему — другое. Поэтому брату Морину, когда настанет час прощания с отцом-повелителем, придётся непросто. Ким Сону мало что полностью знает так, как осведрмлены страшие братья. Так или иначе, ей не говорят о ситуации с соседями, ведь «незачем забивать голову ненужным» и «как станешь старше, так взвалишь на себя тяжесть забот, а пока спи крепко», «сестрице лучше гулять по саду или вести расчёты». Наверное, они — Морин, отец-повелитель и Мингун — правы. Хлебнуть горя всякий успеет, а пока заведено любоваться небом и Солнечным дворцом. Но радость омрачается ещё большей ответственностью для товарища; из-за его будущего. — …И на чём зиждется твоё мнение, Высочество? — Цяньси вот-вот закатит глаза. — На том, что вскоре тебе придётся давать клятву, разве нет? Где клятва, там и битвы. Всем ученикам пока что разрешили на неделю вернуться домой, навестить близких. Многие всё же никуда и не отправлялись — это были бывшие беспризорные мальчишки, сыновья умерших на поле битвы отцов и отцов, недостойных называться отцами; дети ныне покойников и живущих далеко-далеко от столицы, гордых за успех своих детей. Цяньси тоже не уехал, и Её Высочество пользовалась своим положением: таскала по саду и в город, на прогулку до леса и к реке. Такой, как И Цяньси, вполне мог отказать в прогулке даже принцессе, однако не делал этого ни разу. Сону полагала, что нравилась Цяньси больше, чем кто-либо из ровесников, потому что они были друзьями. Потому что в детстве Цяньси пообещал: «Вырасту и стану бравым воином, который будет оберегать Её Высочество и станет ей верным товарищем, братом по оружию». Помнил ли об обещании Цяньси? Если нет, не страшно. — Но с другой стороны, — вслух рассуждает Сону и начинает идти спиной вперёд, держа ладони сцепленными в замок, — кто ж тебя отпустит, Цяньси-я? Останешься подле меня до конца своих дней. На самом деле, Сону шутит. Она верит и знает, что ничего по-настоящему скверного не произойдёт. Их страна не жалкая, отец в здравии, и братья рядом. Разве разумно гадать, а что случится в грядущем, когда надо жить сегодняшним днём? Важно лишь не забывать: каждый твой шаг определяет это самое будущее. — О чём ты? — Я воспользуюсь статусом принцессы и не пущу никуда светлоликого Цяньси-хёна. Ты уйдёшь — и кто покажет мне белки своих изумительных глаз и цокнет языком, словно я — не я, а раздражающая девка? — Не называй меня хёном, — бурчит он… неубедительно. Смущается ли? — Конечно, продолжу. Ты мой друг, мой некровный брат и родственная душа. Ох. Произнести давно заготовленное оказалось проще ожидаемого, хотя это не являлось неожиданностью или внезапным порывом. Сону не стремилась подобно братьям обзаводиться товарищем по оружию, однако с детства мечтала о том, что однажды и у неё появился бы человек, на коего она положилась бы без страха. — «Родственная душа»? — едва шевеля губами, переспрашивает Цяньси. Впервые его выражение лица настолько растерянное, губы приоткрыты, а зрачки размером с жемчужину на ожерелье королевы-матери. Сону улыбается и повторяет: — Конечно. — Ты мне настолько доверяешь, Высочество? «Доверие — грех», — учили философы. «Доверие — когда тебя просят вырезать из груди сердце, разорвать в клочья душу или вырвать себе глаза, а ты задаёшь равнодушно вопрос: «Сейчас?», — ответил главный герой из книги Джеюна страннику, повстречавшемуся ему на пути в начале произведения. «Доверие — зло и благо. Ты сам провоцируешь человека на предательство, ибо доверие дарит заблуждение-убеждение, что тот, кому доверяют, безнаказан. Доверяй тому, кто светлее тебя, Ваше Высочество», — говорил советник Лонг. Действительно ли это — оно? Сердце бьётся ровно, а предчувствие не противится откровениям. Сону испытывает странную, зато приятную опустошённость. И необходимость хотя бы с кем-нибудь поделиться тем, что давно тревожит душу. — Верно, Цяньси, — не имеет значения, что уголки глаз пощипывает, а слёзы готовятся стекать по щекам, — И в доказательство я хочу рассказать тебе тайну. Сохранишь её? Цяньси до сих пор растерян, но отвечает уверенно: — Да, как свою. Её Высочество жестом просит друга наклониться и шепчет на ухо правду. Немного сбивчиво, не без крупицы волнения отпускает себя. Длинные языки наказуемы, цветы тоже умеют слушать, но суть такова: Сону принадлежит к династии Ким — к хозяевам, которые заставят нежные бутоны умолкнуть и стыдливо оглохнуть на минуту. А Цяньси немногословен. Найдётся ли лучший слушатель? Подробности ни к чему — достаточно нескольких фраз, способных расставить все точки. Цяньси тоже никогда не интересовался кем-либо, разве что имел особенную духовную связь с кошачьими представителями, надеясь всякого найдёныша пристроить. Советник Лонг обмолвился как-то, что люди, коим нравятся больше кошки, замкнуты и держат чувства в узде; не тратят попусту слова и время, а лгут значительно реже. И Цяньси похож на кота — не скупится и ударит когтистой лапой. Гибкий, стройный и не фальшиво приветливый. — Сону, — имя из уст друга звучит иначе, — Ты… жалеешь, что отказала ему? Отступив на шаг и ощущая запоздалое смущение, Её Высочество неожиданно для себя заламывает пальцы от нервозности. Отказываться от сказанного или переводить в шутку не станет ни за что — ей становится в разы спокойнее, когда тайна разделена напополам с близким человеком. — Сомневаюсь, что, согласись я принять его ухаживания, все были бы счастливы в конечном итоге, — заверяет Сону, — Я говорю тебе, потому что ты для меня не пустой звук, не какой-то там подчинённый, ранее игравший со мной в догонялки. Ты — это ты, мой лучший друг. — Высочество… Перебивать плохо, но принцесса обязана объясниться, как и Цяньси необходимо «переварить» новости, привыкнуть: — Я знаю, что могу быть для тебя исключительно Её Высочеством. Это нормально, честно, — кивает сама себе, — Для для меня ничего не изменится, ежели ты не пожелаешь называться моим братом. И Цяньси с неким возмущением вздыхает и принимает неизменную позу — складывает руки, гордо вскидывает подбородок. Значит, всё правильно. Так и должно было быть изначально, ведь доверие — высшая форма признательности, уважения. Почти смежно с любовью, если рассудить. — Я — твоя родственная душа. Разумеется, мы не чужаки, и я сохраню секрет. Улыбка сама расцветает на губах (в который раз за прогулку?). Сегодня замечательный день — солнечный, свежий и наполненный счастьем. Сону начинает кружиться, мимолётно задевая пышные цветы и утопает в моменте, когда жизнь приносит невероятное удовольствие. А потом Цяньси спрашивает: — У тебя появилось кольцо? Я думал, Высочество, тебе нравятся кулоны. — О, — она уже и позабыла про таинственное подношение (вернее — подарок), — его мне прислали недавно. Я не знаю, кто отправитель. Вообще, судя по соответствию моим вкусам, это Хван Гунмин или тётушка. Двоюродная тётушка вышла замуж за известного мастера ювелирных дел, кто также отвечал за отчёты по добыче драгоценных металлов. Единственный сын тётушки — Гунмин — родился раньше срока и оттого имел некоторые особенности. Ему нравилось делать подарки близким тайно, причём, когда он появлялся во дворце, мог подарками кидаться даже под ноги. — И тебе плевать? — Не плевать, — возражает Сону. — Но как я узнаю, если Ринджин в неведении? Ей письмо передал ответственный за кухню, который две недели назад отправился на покой. По срокам сходится: это вполне в духе малыша Гунмина. Фыркнув, Цяньси заключает: — Ясно.