Часть 10. Высота — не глубина

сейчас.

— К вечеру мне нужно красивое ночное платье? Можешь раздобыть? Чонвон давится фруктом (принцесса любезно поделилась) и, поднимая взор на Её Высочество, переспрашивает: — «Ночное платье»? Ему не мерещится? То, каким тоном повторяет это Сону и как смотрит, практически не оставляет сомнений: нужно отнюдь не просто так. В глубине души Чонвон опасался, что этот день (час или минута) настал бы в скором времени и подтвердил бы его худшие догадки. Однако до последнего желал ошибаться и не становиться молчаливым свидетелем чего-то… такого. Нет, он не испытывал отвращения к плотским утехам между любящими, хотя и не состоящими в браке, людьми, потому как его приверженностью, благодаря наставлениям отца, дяди и учителя было одно: «Не лезь не в своё дело». Каждый решает, кому его любить и с кем быть — главное, чтобы не во вред другим, а также не нарушая границы морали. Впрочем, последнее сомнительно. …Цяньси утверждал, что Сону никогда не «бросалась» на всякого мужчину, что её бессовестно оклеветали. Вне стен дворца же молвили, что до становления «треснувшей душой» Её Высочество считалась одной из самых талантливых девушек своего поколения, которая была достойно воспитана и имела множество благодетелей. — Позвольте спросить, — аккуратно начинает Чонвон, — зачем? Сону заговорчески щурится, а после резко подаётся вперёд и наклоняется так, словно собирается поделиться огромной тайной. По сути, так оно и было: за эти недели, невзирая на неудавшуюся драку, они сблизились. Оставалось приложить максимум усилий для достижения желаемого, да и завтра — к закату — они обязаны отправиться в Дирне. Подбородок Сону ловко укладывается на чонвоново плечо. Собиратель в данный момент благодарит родителей и Богов за свои широкие плечи, потому что подобное проявление чувств и опасная близость человека, способного всё-таки вцепиться в шею, заставляет испытывать напряжение. Как и незримая фигура наместника. — Ники пообещал, что у тебя будут все музыкальные инструменты, какие пожелаешь, — Сону для пущей убедительности прикрывает веки. Пушистые ресницы трепещут, и младший на миг думает, что вблизи она, вопреки всем известным законам, даже красивее. — И… что? — Хочу пригласить его к себе и отблагодарить как следует. Какая в пекло благодарность? Что Сону планирует делать? — Ваше Высочество, вам вовсе не надо его… благодарить, — с трудом выдавливает из себя Чонвон, после резко обхватывает её за плечи, игнорируя правила, — Вы же принцесса, а он — наместник города, где вы проживаете. Вы ненавидите его, в конце концов! Её Высочество улыбается и качает головой, словно полную чушь говорит не она, а слуга. — Не переживай, Чонвон-и. — Вы его ненавидите, — аргумент, признаться, до сих пор самый достойный. — Если боишься, ты можешь посторожить меня. Вон там, — кивает на огромный шкаф, кажется, опять заполненный новыми вещами. — Я не понимаю… — Когда Ники со мной, то смотрит только на меня, — гордо отвечает Сону и, возвращаясь на своё место, мечтательно перебирает длинные волосы, — Посиди в шкафу, если тревожишься за меня, Чонвон-и. Это могла бы быть искусная шутка, над коей не грех посмеяться трезвым и хмельным. Юношеская шалость или несостоявшаяся задумка — как раз их тех, которые остаются задумками и не более. Но. Всегда проклятое «но» перечёркивало всё, что было «до». В речах Сону имеется смысл лишь потому, что наместник Дирне, как кажется теперь, действительно теряет бдительность подле Её Высочества. По крайней мере, для Чонвона оставалось загадкой, как ему удалось остаться незамеченным и как минимум не навлечь на себя беду куда серьёзнее, нежели угрозы-предупреждения в винном хранилище. Но само предложение безнравственно, развязно. Это дико. Чонвон отлично понимает и знает, что слуги не задают вопросов и исполняют приказы. Может, Сону впрямь сумасшедшая? Собиратель душ ошибся? — Ты же за меня, верно? Не жалуешься братцу Мингуну и Морину, заплетаешь мне волосы и читаешь сказки… — Её Высочество задумчиво улыбается глазами, губами, — Ты ведь не из таких, как остальные, да? Ты добрый. Первый шаг: установить связь. Отец постоянно говорил, что невозможно оказать помощь тому, кто отчаянно не желал помощь ту получать. Что никакое золото, драгоценные камни не восстановят треснувший сосуд души, пока его хозяин не захочет этого; пока не пойдёт навстречу. Второй шаг: заставить себе верить — не насильно, а чтобы искренне. И это, пожалуй, не так-то просто. — Я служу вам, — нехотя, но признаётся Чонвон. Его поведение вполне справедливо трактовать как поведение верного подданного: между ним и Её Высочеством уже существуют секреты. — Хорошо. «И кроме меня, госпожа, у вас есть И Цяньси».

***

Чонвон не может отыскать нигде Цяньси (на самом деле, идти самым длинным путём по коридору на кухню и полноценный поиск — не одно и то же), не может отыскать Бомджу. Только Шихо повстречался за столом раздачи, они даже столкнулись взглядами, но… Ничего. Грядущий отъезд не на шутку волнует и, поразмыслив, после ужина Чонвон решается зайти к помощнику Его Величества. Чонвон воровато осматривается, собирается постучать в дверь, но вздрагивает из-за тактичного покашливания. Улыбающийся Ханлим стоит позади, сцепив ладони в замок за спиной, и не кажется разозлённым. — Здравствуй. Полагаю, ты ко мне? — Да, — кивает, — здравствуйте. Ему не нужно ничего объяснять. Ханлим разворачивается в сторону «тайной» узкой лестницы, а младший послушно следует за ним. Однако, когда почти в кромешной тьме мужчина резко останавливается возле выхода к узкому балкону, что расположен между вторым и третьим этажом (нелепость, если честно) и поворачивается лицом к стене, удивление достигает своего апогея. И — оу. Ян Чонвон не замечал, что здесь находилась дверь, сливающаяся со стеной. Помещение темноватое, душное, но крохотное квадратное окошко частично спасает. Стоит стол, два стула по обе стороны, полки до самого потолка заполнены каким-то книгами и свитками, да и сам стол завален непонятно чем. Свечи в подсвечнике, похоже, давно не горели. Они садятся друг напротив друга. Чонвон начинает первым, решая не терять ни минуты: — Завтра мы покидаем Шанью. Что мне делать? Сон Ханлим склоняет голову и вопросительно приподнимает бровь. В голову так некстати лезут воспоминания обо всём, что связано с Нишимура Рики: его поведение с принцессой, чуть ли не откровенные угрозы вероятной расправы из-за неподчинения «правильным» приказам. — Полагаю, продолжать лечить Сону? Возможно, мои выводы поспешны, но в этот раз всё спокойно. Не было никаких… истерик. Не было? Никто просто не знал, как Её Высочество отреагировала на предложение испить снадобье. И считаются ли за истерику проклятия в адрес Нишимура, который недавно стал ей вновь мил? Ночные походы в сад и танцы босиком после дождя, вопреки запретам? — Именно об этом я и собирался поговорить, — лукавит Чонвон, — Как проявляются истерики? Мы начали понемногу медитировать, но Её Высочество не может сидеть подолгу без движения, а целебный чай пьёт не так часто… Что меня может ожидать? Есть ли в Дирне кто-то, к кому я сумею обратиться? Улыбка становится вымученной, но Ханлим достаточно тактичный и заинтересованный в лечении Сону из-за службы повелителю. Чонвон, если отходить от проблемы треснувшей души, восхищается его взаимоотношениями с королём. Не то чтобы Собиратель многое знает, однако доверие самого владыки и взаимоуважение — сильно. …Как и сильна вера в то, что, не поверив в слова Собирателя душ, помощник Его Величества сделает всё, чтобы не поверил и Ким Морин.; Кошки скреблись на душе от очередной догадки: Сон Ханлим мог прекрасно ведать обо всём, однако молчать. Вопрос в другом: какой ему с того был прок? — Если что-то срочное, только к господину Нишимура. На протяжении многих лет он отвечал за Его Высочество, и ни у кого не возникло претензий… Опять. Ханлим что-то рассказывает про королеву-матушку, сестёр и дальних родственников. Покуда Чонвон с сожалением убеждается: И Цяньси не имеет склонности к преувеличению. Им всем взаправду было проще отправить обезумевшую наследницу (которую нынче и наследницей-то не назвать) прочь из столицы, спихнуть на попечение человека непорядочного. Взять хотя бы обет, данный господином Нишимура. Что это за клятва такая? Как у него совести хватает просить в качестве благодарности за услугу?.. «Нет, — с разочарованием заключает Чонвон, — мои слова пропустят мимо. Господин Нишимура заработал и средь слуг звание несчастного, коему больная принцесса досталась в качестве наказания. Ким Сону — как ложка дёгтя в медовой бочке правления в Дирне. Я не первый лекарь — значит, надо стать последним. Не верю, что никто из предшественников не замечал подобного, не высказывал смелые предположения». — А кроме? — Есть служанка — Бора. Она была свидетельницей того, как Её Высочество росла, а после несчастья с ней вызвалась также переехать в Дирне. Письма передавай через неё, — приподнимает уголки губ и прикрывает на мгновение глаза, ставя точку. — Спасибо. — Тебе спасибо, что согласился. Я верю в успех. Чонвону бы его уверенность. Задать бы бесчисленное количество вопросов, касающихся прошлого Сону, дворцового уклада. Очевидно же: Ханлим, ввиду близких отношений с повелителем, посвящён в тайны. Не исключено, что знания его обширнее, чем у некоторых членов династии. — Что это за место? — Чонвон оглядывается, для собственного блага переключает внимание на обстановку в комнате, — Кто-то работает?.. — Сейчас — никто. — А раньше? Интересно, хочет ли Сон Ханлим давать честные ответы? Раздражается ли он когда-нибудь до той степени, что гнев становится не читаемым, а ярким — как бушующее пламя? — Джеюн — бывший младший советник — занимался здесь своими делами. После он большую часть времени проводил в Дирне, — жестом показывает на один из стеллажей, — Возможно, тебе захочется взять что-то отсюда? Он изучал треснувшие души, насколько я запомнил. — Похоже, что не слишком успешно… А где он? Зрительный контакт — глаза напротив пустые: — Полагаю, где-то далеко за пределами столицы. Подробности мне неизвестны. Чонвон сглатывает вязкую слюну. Важно, чтобы «где-то за пределами столицы» не означало «схоронен где-то за пределами столицы».

***

Наверное, он успел ненадолго провалиться в сон, будучи в сидячем положении. Потому что, когда разлепляет веки, тёмная фигура находится возле кровати и ласково поглаживает Сону по волосам. Её Высочество напоминает сонное милое животное — сладко потягивается, открывает глаза и позволяет поцеловать себя в уголок рта. Вполне может быть, что время близится к полуночи. Чонвон разрывается между тем, чтобы заткнуть себе уши, отвернуться в душный угол или закрыть обзор тканью одежд, и чтобы вновь статься соглядатаем. Его главная ошибка, приблизившая к этому моменту, — не рассказать владыке о случившемся тогда. А теперь он здорово сомневается, что не получит равноценное наказание вместе с наместником Дирне, если, конечно, первого накажут. Как доказать чужую вину? И Цяньси, видимо, единственный человек в стране, которому по-настоящему не всё равно и который готов хоть пролить кровь ради Её Высочества. Скрип кровати отвлекает от мысленного самоистязания, по коже бегут мурашки — от страха ли, от неправильного, необъяснимо завязывающего узла внизу живота, отдающего скупой болью. Чонвону невероятно жарко, потому как одежды чересчур много и она не позволяет достаточному количеству свежего воздуха проникать внутрь. Но это — сущие мелочи, ничего не значащие неудобства, когда находишься в подобном положении. — Сону-я, — тихо зовёт Ники. Чонвон не скоро (и никогда не) вычеркнет из памяти фрагменты этой ночи. Будет подолгу медитировать, дабы успокоить душу и привести тело в порядок. Тело, которое, вопреки голосу рассудка, реагирует на происходящее не так, как ожидалось. Её Высочество лежит на постели, спина её изогнута и корпус слегка повёрнут влево, а колени поджаты, отчего находящемуся позади Ники открывается до ужаса развратный вид. Особенно когда ночное платье девы чуть задирается, а лямки спадают с покатых плеч, обнажая бледную, поистине идеальную кожу. Чей это был вздох — тяжёлый, нервный? Неужели Нишимура, неотрывно следящий за столь бесстыдным действом, теряет самообладание? Чонвон подаётся вперёд и следит, что именно творится в постели, освещённой лунным светом. Этим летом луна в любой фазе яркая, и убывающей не теряет своей красоты и привлекательного холода. Вторая свидетельница — она не пытается скрыться, потому как знает: никто не сумеет дотянуться, наказать. Затем Сону приподнимается на локтях и произносит тягучим, заигрывающим тоном: — Муж мой идёт ко мне? — выпрямляется, усаживается на постель и, верно, улыбается, — Или муж мой будет заниматься делами, а не этой ничтожной девой? Что она делает? В животе Собирателя душ копошатся змеи — и шипение их звучит так же, как скользит по стройному телу госпожи полупрозрачная небесная ткань ночного платья. Они заползают под кожу точно так же, как липкое предвкушение вперемешку с неверием расползается мурашками от загривка до копчика. — Перестань дразнить, — неожиданно мягко произносит Нишимура и с неподдельной нежностью цепляет край ленты, пока Сону ластится к нему. Провоцирует. Его большие ладони повсюду — на небольшой, но высокой груди Её Высочества, выступающим рёбрам и тонкой талии. Чонвон упускает момент, когда «святой» лишается проворными девичьими руками наперво пояса, потом — верхнего одеяния и рубахи. Сону сладострастно постанывает, направляя мужскую длань ниже, между собственных бёдер. Делает это сама. — Я красивая, муж мой? — Конечно, — знакомый скрип кровати, — самая красивая. Чонвон готов поклясться всем, что у него есть и что будет: Ему по душе данное обращение. Нынешний наместник Дирне гораздо крепче, чем воспринимается по обыкновению, однако деву он удерживает крепко и бережно. Словно в лунном свете Её Высочество может испариться прямо на ложе, исчезнуть подобно миражу.

«Паршивый пёс».

«Будь он проклят».

«Нишимура мне не указ».

Всё это говорила она? Солнечная госпожа вновь оказывается лежащей на спине, лениво закусывая нижнюю губу, и широко разводит ноги. Тянет изящные руки к Нишимуре, как будто действительно нуждается в нём, обнимает его за шею. И мужчина поддаётся немой просьбе — они целуются. Только это совсем не похоже на то, что раньше — скорее, на искренние чувства. Что абсолютно не вяжется ни с чем увиденным ранее. Неужели Нишимура готов был ставить на кон всё, раз пришёл? С висков и по линии позвоночника стекает противный пот. Чонвон принимает более удобную позу — благо, размер шкафа и отдалённость от постели Её Высочества позволяют совершать подобные манёвры — и прислоняется затылком к деревянной поверхности. Дальше он позволяет себе слушать и использовать воображение, сетуя, что, вообще-то, поступок не очень порядочный. Безнравственность. Омерзительная безнравственность, лишённая относительно сгодившихся ради спасения оправданий. Вот Нишимура покрывает поцелуями каждый цунь светлой кожи девы, вот закидывает длинные стройные ноги себе на плечи и медленно толкается в жаркое, нуждающееся нутро. Постель — изувеченное место соития, где отдельные элементы одежды обоих лежат сваленной кучей в углу, недостаёт одной подушки, а одеяло свешено на пол. — Сону, — голос низкий, в разы ниже обычного, — муж достаточно ласков с тобой? Достаточно ли заботится о своей жене? — Нет, потому что мне больно, — канючит Сону, отчего возникают опасения, что она говорит правду, — Больно, потому что ты давно не прикасался ко мне! Проклятый предатель! Напрочь забыл, где располагались покои твоей жены? Что они имеют в виду, называя друг друга супругами? Откуда такие перемены в ней? Откуда столько заботы в нём? — Ты была не в себе, — почти целомудренный поцелуй в лоб, — Ты до сих пор не в себе… Столица плохо на тебя влияет. Я говорил, что не стоило приезжать. Взгляни, как ты исхудала, какой нервной стала. — Стоило!.. — Тише, покричишь дома, — снова плечи, шея и правая щека — он целует всё, — Не спорь со мной, потому что я знаю лучше. Понимаю, как тебе тяжело здесь находиться. Была бы моя воля, ты бы не выезжала за пределы Дирне, клянусь. Почему он звучит так, словно… жалеет? Словно Нишимура Ники — тот, кто грубовато обхватит нижнюю челюсть Сону и заставит ответить на любой из вопросов весьма изощрённым методом, не беспокоясь ни о чём, — умеет быть нежным. Как если в его словах искренности поболе, чем в показной любви многих из тех, кто Сону обязан любить безусловно. Чонвон сквозь затуманивающую пелену почти осязаемого возбуждения судорожно раздумывает над сказанным ими обоими. Для треснувших душ нормально реагировать остро в некоторых ситуациях, если есть что-то, что напоминает о травмирующем прошлом. Тогда мотивы Морина, кто позволил увезти сестру в Дирне, становились более понятными и… уважаемыми. Его Величество не желал, чтобы здесь — в месте, где всё случилось, — сестра становилась буйной и вредила своей душе. Это впору расценивать как акт безусловной заботы, как все эти попытки найти достойного Собирателя душ и не позволить никаким подробностям о принцессе ускользнуть за пределы дворца. Так что да — отчасти имелся толк в переезде младшей сестры владыки, пускай это было жестоко. Но если бы члены семьи перестали считать её обузой, по-настоящему заботились и не выражали презрения — многое было бы иначе. Не возникло бы ни истерик, ни лекарей, пичкающих принцессу настойками, ни вереницы различных слухов среди населения о том, куда пропала любимая дочь почившего короля. Но. Что произошло тогда; что происходит сейчас — немыслимо. И Цяньси не мог лгать: уверенность в его точке зрения выше, чем в чём-либо. Ему незачем было возводить напраслину на целый род, играть в заботливого (некогда) товарища принцессы, продолжающего исподтишка помогать и оберегать Сону. Попросту незачем, невзирая на то, что в подробности молодой воин никогда не вдаётся, словно не считает, что поднятие этой темы как-то поможет. Оберегает Её Высочество даже так. Сону стонет громко. Вынужденный соглядатай зажмуривается до белых пятен. Когда открывает глаза, не сразу понимает, почему вместо стонов отныне слышится сдавленное мычание — наполовину тише, чем пошлое хлюпанье слившихся воедино тел. Нишимура подтягивает любовницу на себя, тем самым невольно открывая обзор на лицо Её Высочества — и разгадка разрывается вспышкой в сознании, отдаёт спазмом в сердце: ткань. Во рту у неё то ли край сбившейся простыни, то ли что-то другое — не имеет значения. Сону выгибается кошкой, охотно подаётся навстречу толчкам и явно получает удовольствие. Длинные волосы фактически намотаны на кулак Ники, тяжёлое дыхание не позволяет принять это за ночной дурман. Всё равно, памятуя о долге, Чонвон сосредотачивается: и не чувствует. Вообще ни отголоска — ни единого всплеска энергии от души, что обязана просачиваться и вылетать наружу вместе с осознанностью, здравым рассудком. Плевать, что творится там — за пределами мирка, состоящего из шкафа и вычурных одеяний. Ким Сону, уже восседающая верхом на чужих бёдрах, оборачивается через плечо — лунный свет падает на её дикое, демонически притягательное и здоровое лицо. Она наслаждается не столько близостью, сколько… превосходством? Впервые Чонвон думает, что бояться нужно Её Высочества.

***

— Вы пойдёте завтракать с матушкой? У Чонвона дрожат руки, когда он исполняет просьбу и заплетает белую ленту в чужие волосы, — и это не нормально. Абсолютно невозможно приравнивать случившееся ночью к тому, что легко принять и понять. Наместник Дирне, долго одаривая поцелуями уставшую госпожу, вернул постели божеский вид и ушёл. Чонвон в какой-то момент даже подумал, что Нишимура Ники заметит его и… убьёт. К счастью или огромному сожалению (лучше было бы не исполнять приказы треснувшей души), этого не произошло. Сону провалилась в сон быстро. Возможно, раньше того, как наместник покинул её покои так же бесшумно, как пришёл. А Чонвон, к собственному стыду, долго сидел в чёртовом шкафу и не мог сомкнуть глаз, как и уйти до заветной минуты, когда небо начало светлеть. Дальше — темнота. — Нет, хочу в сад. — Желаете погулять? Сейчас? — М-м. Сону ёрзает и полупьяно улыбается. Младший гонит прочь мысли о том, какова истинная причина, и бледнеет. Воспоминания о ночи, проведённой с названным мужем? Или они отбили поклоны перед Богами, тайно соединившись узами брака? Чонвон, разумеется, невольно имел некие познания в близости между мужчиной и женщиной, но такое для него являлось странным. Чонвону стыдно. Безумно. Он помог Её Высочеству одеться и изо всех сил старался не смотреть на злополучный огромный шкаф, будто бы тот был проклят. Завязывание длинного пояса (его необходимо как минимум дважды обмотать вокруг талии) немного успокоило, но Чонвона продолжало мучить много чего, включая: — …А почему не желаете отобедать с ней? Может, встретитесь с сёстрами? — Ха! — восклицает Сону, — Они меня ненавидят. Я знаю, что им противно глядеть в мою сторону. Мне даже не позволили увидеть вблизи племянника. Сказали, что он спал, когда я приходила. Младенцы взаправду много спят. Да и в воспоминаниях о сёстрах принцессы закрепились важные моменты. Например, что госпожа Аён смотрела на Сону сочувствующе, хотя ни разу не навещала за эти недели. А что по поводу королевы-матери, второй сестры Хани и дальних родственников… Что же, не было похоже, что пребывание Солнечной госпожи приносило им радость. — Вероятно, вы преувеличиваете. Уверен, ваш племянник отдыхал. — Пять раз? Только когда я приходила? Чонвон размыкает губы, чтобы что-то сказать, но говорить, в общем-то, нечего. Наверняка отказы формулировали мягко, гладили Сону по волосам (как делала это Ким Кидом) или держались на почтительном расстоянии, изображая искренние улыбки. Собиратель душ не находился ежеминутно возле Её Высочества, однако не сомневался в правдивости данных слов. Солнечную госпожу сторонились. И, если вспоминать всякие мелочи, разве находятся во дворце люди, добровольно бы вызвавшиеся провести время с безумной наследницей? Мидори уехала одной из первых, так и не погуляв с ней по дикому саду, братья были заняты делами, в чём уж их точно нельзя было обвинить. Но зато владыка Шанью и господин Мингун — в особенности последний; до отъезда — не позволяли себе бросать косые взгляды, избегать тактильного контакта с сестрой. Мингун любил младшую сестру. Морин — тоже, коли не сдавался. Всё это невероятно грустно, несправедливо. Пусть Чонвон до сих пор не может избавиться от ощущения обмана, к Сону отношение неподдельное. Пренебрежение реально. — Простите. — За что ты извиняешься? — лениво бросает Сону и тянется к подносу с сочным крупным виноградом. Приходится наклониться вместе с ней, чтобы не выпустить ленту и пряди, испортив причёску, — Я заранее знала, что там и проклятый муженёк сестрицы постарался! И Нишимура наверняка столько небылиц про меня наплел брату, что уши увянут! Муженёк сестрицы — это ведь… Пак Сонхун? Принцесса о многих отзывается нелестно, однако стоит призадуматься после визита самого господина и рассказа Цяньси. Узнать об его причастности, разведать. Вряд ли Сонхун, не чувствуя ничего к безумной принцессе, интересуется её самочувствием из вежливости или в попытке замаскировать ликование беспокойством. Не настолько же он толстокожий. — Почему, госпожа? — «Почему»?! — она грудно хохочет и отвечать на чётко поставленный вопрос не собирается, — Почему! Неужели все члены королевской семьи боятся, что человек с треснувшей душой навредит малышу или «заразит» подобным недугом? Люди всегда сторонятся тех, кто им неприятен и чьё поведение для них непонятно, — и то закономерно. Чонвон молча заканчивает причёску и сосредотачивается на белой тонкой ленте, которую завязывает в тугой маленький бант с длинными концами. Большая часть волос распущена, и Чонвон с полуулыбкой подмечает: «Любая девушка мечтала бы иметь такие же красивые волосы». Если бы не странные одеяния и резкие перемены в настроении, Сону сошла бы за божество. Стук в дверь вырывает из потока совершенно пустых мыслей. — Входи! Первое, что заметно и буквально осязаемо: волнение пришедшего человека. По обыкновению беспристрастный и сохраняющий полное спокойствие, если выражаться вернее, Шихо нынче явно волнуется. Это заставляет напрячься, причём не беспочвенно. — Вас вызывает повелитель, — он склоняет голову слишком низко будто бы для того, чтобы видеть исключительно собственные колени и ничто больше. Почему? Чонвон ловит вопросительный взгляд больших карих глаз своей госпожи, но она тоже в растерянности. Конечно, ежели отстранённо-удивлённый пустой взгляд справедливо относить к растерянности. Сону не удосуживается надеть сандалии, твёрдым шагом покидая покои босой, пока младший бежит за ней и держит в руках пару обуви. Ноль реакции на просьбы, мольбы и доводы, согласно коим Морину не понравится видеть сестру в непристойном виде. По пути Чонвон пару раз спотыкается и роняет сандалии. Шестое чувство пробуждается, расправляет крылья подобно птице и обещает, что вот именно сегодня — не вчера вечером или ночью! — произойдёт нечто ужасное. Паршиво, что личное «предсказание» начинает сбываться. Зачем они тут собрались? Сёстры, матушка и многие люди, имён и званий/должностей которых Чонвон не знает. Он пытается высмотреть среди стражников Цяньси, но претерпевает неудачу. Панические настроения передаются обыкновенному слуге от данной обстановки, тогда к чему упоминать Её Высочество? Сравнение жуткое, однако от него не отмахнуться. Ким Сону напоминает подсудимую, на кою, расступившись по обеим сторонам, глядят обвинители. Разве дозволено по морали творить такое? — Сону, — вкрадчивым голосом начинает сидящий на троне Морин, — в последнее время на дороге небезопасно, да и дожди всё размыли… Я решил, что тебе было лучше некоторое время погостить в Акасо. Остальные меня полностью поддержали, — и поворачивается к членам семьи — те мгновенно кивают. Чонвону приблизительно известно, где находится Акасо, — столица соседнего государства. Фосу. И никакого воодушевления от новости он не испытывает, потому что прекрасно осознаёт: ему предстоит сопровождать Её Высочество. Нет разницы, где пытаться лечить. Есть разница, когда не уверен полностью: стоит ли браться за лечение? Впору самому скорее помутиться рассудком, ведь одно увиденное не состыкуется с другим, а не верить себе же — статься безумцем.       «…одарённая, красивая и благодетельная. Ей нет равных в письме, а знания её обширнее, чем у большинства ровесников и людей значительно старше». — Не поеду! Не поеду! Не поеду! Сону падает на пол и молотит кулаками холодный мрамор, и, когда Шихо, успевший первым отойти от шока, пытается её поднять, ситуация усугубляется. Собиратель смотрит на это широко распахнутыми глазами и чувствует, как липкий ужас ползёт по спине. В безумии нет ничего забавного или аморально смешного, потому как надо наблюдать за ним воочию. Ким Сону отталкивает слугу, словно тот ничего не весит. Переворачивается на спину и, упираясь обеими ступнями в пол, выгибается так, будто вместо гладкой поверхности вбиты десятки смертельных лезвий. — Не поеду! — крик рассеивается в каждом уголке помещения. На сухих губах лопается кожица, и через маленькие ранки пробиваются капельки крови. — Чтобы ваш Фосу превратился в пыль, а вы все вместе с ним! Чтобы всюду поросла полынь да ковыль! Где мой отец?! Папа! Папа, они меня обижают!!! Аён закрывает ладонями лицо и, захлёбываясь рыданиями, убегает прочь. Следом за ней срывается сестра и служанки. Лишь королева-мать с нечитаемым выражением лица поднимает подбородок и уверенной походкой покидает тронный зал. Остальные либо растеряны и испытывают отвращение, либо равнодушны. Вот это — те самые истерики? Таким поведением Её Высочество оскорбляла и пугала родных? Когда бросалась проклятиями направо-налево и жаловалась давно почившему отцу-владыке? Какой смысл отправлять больного человека «гостить» туда, куда он не хочет, если непогоду можно переждать в Солнечном дворце? Если не проблема отложить отъезд до тех пор, пока не избавятся от разбойников? Бесчеловечно и по-настоящему жестоко; от Ким Сону вновь стараются избавиться. Чонвон дотрагивается кончиками пальцев до кулона на шее и делает шаг назад — освобождает путь для старшего брата. Морину не составляет труда чуть ли не за шкирку (однако не чересчур грубо) поднять бьющуюя в истерике Сону и передать в руки страже. Сон Ханлим виновато отводит взгляд — зрелище не занимательное, пусть и разворачивается не впервые. — Ники займётся неприятностями на дороге, а ты направишься к владыке Фосу и будешь вести себя прилично. Выезжаете в ночь, — безапелляционно заявляет Морин. Мнение Ким Сону не учитывается никем и никак.

***

Последние лучи солнца пробиваются в окна, доползают ровными змеями через распахнутый балкон практически до постели Её Высочества. И всё бы ничего, если бы не тот факт, что мужу госпожи Аён каким-то немыслимым образом удалось уговорить повелителя не отправлять Треснувшую душу в Фосу. Находился ли он в роковой момент в зале? Чонвон не помнил, но сейчас испытывал глухое отвращение к ситуации и извращённую благодарность к Сонхуну. Наверное, слёзы любимой жены заставили его пойти на риск и просить немыслимое (впрочем, что сыграло на руку). После того, как Сону относительно успокоилась и уснула в своих покоях, Чонвон покоя не находил. Бродил по комнате туда-сюда, пару раз собирался обратиться к записям отца — а смысл? Боги. Чонвон с грустью ознавал, что терял ориентиры из того, чему у его обучался на протяжении стольких лет. Добровольно вошёл в золотую клетку, откуда выбраться рисковал исключительно вперёд ногами, испытывал сочувствие к якобы "треснувшей душе" и подумывал о том, чтобы нарушить своё слово. Интерес прожигал в совести дыру, подкидывал складное оправдание, мол, ты видел, к чему привела новость о поездке в Акасо. Смутное представление о нынешнем маршруте и составе делегации беспокоит. Слуги не готовили карету. Не было никакой подготовки к грядущему путешествию. Они остаются в столице или как? — Поужинаете? Её Высочество мычит в ответ и продолжает смотреть в точку перед собой. Хорошо, что удалось недавно напоить её чаем. Чонвон забирает заварочный чайник и тепло улыбается. Жутко болит голова, фрагменты «всплеска» Сону разрывают своей всплывающей периодичностью, однако Собиратель старается держаться молодцом. По крайней мере, в короткой беседе на кухне, где встретились чисто случайно (и что там надо было помощнику короля?), Сон Ханлим полушёпотом отметил: «В этот раз Её Высочество успокоилась быстрее. Полагаю, причина в её нежелании терять замечательного слугу. Повелитель пообещал Сону, что казнит вас, если она не перестанет». Великолепно? Более чем. Сомнительная радость, да? Быть тем, чьей жизнью угрожают. Чонвон не близок к дворцовым интригам, пусть ныне считается их непосредственной частью, и не понимает законов сильных мира сего. Не считает такое чем-либо положительным. — Я хочу лимонные пирожные, если есть. Много, — говорит она, когда Чонвон уже планирует толкнуть двери, — чтобы, наконец-то, меня вырвало на поганого муженька сестрицы. Ян больше не спрашивает «почему?», ибо нет необходимости тревожить всякий раз Её Высочество. Но не улыбнуться невозможно: — Вам не жаль себя и пирожных? Он того стоит? Сону подскакивает с постели и подходит ближе, словно заученным движением кладёт подбородок на чонвоново широкое плечо и невесомо приобнимает. Любой другой наверняка испугается, отшатнётся. Но не Ян Чонвон. Покои медленно погружаются во мрак. Сону говорит полушёпотом, задевая горячими губами мочку уха: — Конечно, стоит. Может, тогда он перестанет домогаться меня, прикрываясь заботой? Вон как сегодня прикасался ко мне, когда «помогал» успокаивать. Я знаю его грязные мыслишки на мой счёт, Чонвон-и. Грязь так и останется грязью, ничтожество ничтожеством и сдохнет. Он на сестре моей женился, чтобы выбраться из своего болота… — и заливается хохотом. — Хороша шутка! Папаша, влюблённый в тётку племянника! — Что? Влюблённый? Не наоборот, как утверждали? Рука с заварочным чайником опускается сама, пару капель вытекают из носика и падают на пол. Чонвону отнюдь не весело. Настроение опускается на самое дно, нормы морали захлёбываются под несметным количеством грязи. Какая отвратительная, до тошноты нестерпимая мерзость: обвинять деву, которую любишь, в низости. Но как быть с теми письмами, что якобы отправляла Сону — ему? Чонвон как в бреду обещает вскоре вернуться с лакомствами и выходит в коридор. Он молча стоит с минуту, прислонившись к стене, дабы унять бушующие эмоции. К подобным откровениям надо быть готовым. Собственные шаги, когда спускаешься по узкой лестнице, чересчур громкие. Чонвон прислушивается к ритму сердца, частоте, с которой подошва сандалий шлёпает о мрамор, и теряет бдительность. Разумеется, без последствий не обходится. — Что за привычка не глядеть перед собой? — ворчит поднимающийся по ступенькам Цяньси, — От тебя проку ноль, так ещё планируешь угробить кого-то или угробиться самому. — Ты знаешь про Её Высочество? — в лоб спрашивает Чонвон. И Цяньси признаётся, сжимая кулаки и отворачиваясь: — Слышал о сегодняшнем. — Я ничего не мог поделать. Мне жаль, хён. — Знаю. Высочеству никогда не нравился Фосу. Вот и всё. Правду говорят, что глубже других тебя ранят близкие, а по крови иль нет — не имеет значения. — Они… они отвратительны. Не все, хён, но поистине отвратительны, — младший даже запинается. Уточнять нет смысла, ибо предельно ясно, о ком и почему идёт речь. Расходятся молча. Только на первом этаже Чонвон вспоминает о пустой чашке из-под мятного чая. Наверное, отчасти неплохо ходить туда-сюда, чтобы не размышлять ни о чём и ни с кем не разговаривать, не видеть завистливых слуг и лживых господ. Ежели самому неприятно находиться во дворце, каково Её Высочеству? Чонвон устало дёргает дверь — попросту забывает постучаться то ли от усталости, то ли банальной лени, дозволительной свободному человеку, а не подданному, — и становится невольным свидетелем беседы. Быть незамеченным мгновенно позволяет размер покоев и арочный проход, что остаётся слепой зоной, если находишься в спальне. В том, что Цяньси и Сону там, сомнений нет. «Никакой ты не Собиратель душ, а вечный свидетель — вот кто ты, — подначивает ослабшая совесть и призывает не выдавать себя, — Но запомни: любопытство до добра не доводит». Цяньси здесь, потому что тоже не выдерживает? Её Высочество была его подругой, приказала ему не вмешиваться в дворцовые дела. — …сказала однажды, что разделила бы со мной любое из наказаний. В тот день, когда мы спускались в город, чтобы ты запустила фонарик. Помнишь? — Чонвон аккуратно выглядывает из-за красиво свисающей в проходе — аккурат по бокам — ткани. Сидящий на корточках перед Сону стражник обхватывает пальцами её худые колени, всматриваясь в лишённое эмоций лицо, — Сказала, что я твоя родственная душа и ближе меня никого и когда не будет, что бы ни случилось. Поэтому вернись. Её Высочеству нравилось запускать фонарики? Значит, дружба — не выдумка или преувеличение (хотя Чонвон и не сомневался: Цяньси не лгал). И продолжает: — Ты просила меня не вмешиваться, когда всё начало рушиться, а на тебя вылили столько дерьма… Ты просила меня забыть о том, что я — это ты, а ты — это я. Но то что я послушал тебя тогда, вовсе не означало, что забыл, — твёрдо произносит он и прижимается теперь уже лбом, спина напряжена. Весь Цяньси напряжён и напоминает натянутый до предела лук, — Я без боя сдаваться не стану. Каждая твоя слеза, каждое обидное слово, брошенное тебе… Я отрежу им всем языки и выколю глаза, клянусь. Пообещай, что тогда ты станешь прежней. Преданность такого человека, как И Цяньси, дарована небесами — не иначе. Вот его истинный облик — не напускная надменность, не цоканье языком и закатывание глаз, словно собеседник ничтожество. — Ян Чонвон пытается, но… Попыток мало, Высочество. Цяньси… плачет? Когда он в последний раз разговаривал с Сону? Незачем обижаться на чужое недоверие. У Чонвона нет чёткой уверенности, что душа повреждена, пускай доказательства предоставлены. Плана действий, кроме как медитаций и специальных успокаивающих напитков, — тоже. Игру на музыкальном инструменте они не пробовали, однако и гучжэн вряд ли спасёт того, кто вроде бы здоров. Чонвон поджимает губы и делает шаг назад, планируя покинуть их и позволить пообщаться наедине. Через пару часов Её Высочество покинет Шанью, поэтому времени не очень-то много. Свои пожитки Собиратель забрал, и хотелось бы напоследок взглянуть на дикий райский сад, полюбоваться с высоты второго этажа закатом. Низко звучащий голос сравним с громом средь ясного неба, штормом в безветренную погоду и извержением доселе спящего вулкана. Цяньси и сам вздрагивает, едва успевая выставить назад руки, чтобы не упасть от неожиданности: — Не вмешивайся. Пока что не делай ничего, мой дорогой друг.