Часть 9. У чёрного озера нет дна

тогда.

День свадьбы неумолимо приближается, и вместе с ним Сону окутывает небольшая тревога. Судя по расчётам, чета из Фосу обязана явиться завтра к закату или послезавтра к утру. Правитель соседствующей страны в письме не написал ничего — по крайней мере, так сказал папа, — кроме как пожелания поскорее встретиться и породниться. Все не замерли в ожидании, а воодушевились. За исключением Сону и, наверное, других равнодушных, но близких ей: Боры, Цяньси… Она устаёт сидеть и ничего делать, ибо так легко начать поедать саму себя от ожидания грядущей встречи. Где-то на задворках сознания давно мелькает шальная мысль рассказать лучшему другу об инцидентах с наследником-отступником больше во имя доверительных отношений, но не получается выбрать подходящий момент. Или виноват… страх. Устало вздохнув, Сону забирает из выдвижной полки стола подарок лучшему другу. В конце концов, должен же был Цяньси освободиться, раз во дворец уже прибыли родственники из побочной линии по бабушке, умершей задолго до рождения Морина? Именно их пришлось сопровождать, хоть поместье находилось недалеко от столицы. На стрельбище пусто, на полигоне для тренировок с мечом — тоже ни души. Вечер догорает, а родственной душой до сих пор не получено заслуженное поздравление. Не имеет значения, что Цяньси ни во что не ставит этот праздник, зато Её Высочество — да. Разве может быть плохим сокровенный день, когда миру явился тот, кто близок по духу, но не связан с тобою кровью? Разве Сону имеет право проигнорировать день рождения близкого человека, невзирая на фырканье Цяньси? Сону почти теряет надежду, но вспоминает про последнее место: дикий прекрасный сад. Принцесса не идёт в самую гущу, а сворачивает к мостовой. Недавно Цяньси вскользь обмолвился, что зимой хотел бы пройтись по толстому льду замерзшего озера, чтобы лёд был как зеркало. Её Высочество угадывает: старший тут. Однако поражает, что штаны его закатаны до коленей, сапоги стоят рядом, а верхнее одеяние мешком лежит там же — на пристани. Сону бесшумно подходит ближе, но то ли скрипучая одинокая дощечка подводит, то ли у Цяньси отменное чутьё на незваных гостей. — Здравствуй, Высочество, — приветствует через плечо и продолжает лениво болтать ногами по кромке воды, — Заблудилась? — Очень смешно. Цяньси беззлобно фыркает: — Зачем пришла? Сейчас налетят комары и покусают твою нежную кожу. Чистая правда: кожа у Сону капризная, чувствительная к укусам, палящим солнечным лучам. Однако девушка всё равно садится рядом с другом и без зазрения совести опускает ноги в воду. Сону можно, ибо сандалии — не кожаные сапоги, которые придётся долго сушить. Как-нибудь до дворца обратно доберётся. — Ты прячешься от меня? — Не от тебя, — взгляды встречаются, и Цяньси с усталостью, разбавленной толикой хитрости, выгибает бровь, — Не гляди на меня так. Хотя и не прячусь по-настоящему, в мои планы не входят беседы с кем-либо. — Я — не кто-либо. Что стряслось? В правой руке зажат подарок. Может, Цяньси назовёт это глупостью, забросит куда подальше в шкатулку или сундук, — ничего страшного. Сейчас важнее вручить подарок от чистого сердца, выразить признательность и молчаливо добавить ко всем озвученным «спасибо» внимание. — Ты ведь расстроишься. Лучше тебе не знать, что сказал начальник стражи, — уголки губ дрогают, — не то устроишь тут истерику. Шутит? Сону не забегает вперёд, а наслаждается моментом, пока огромный небесный шар, будто бы плавящийся в огне, скрывается за холмом на той стороне озера, а ярко-оранжевые и красные лучи рассеиваются отовсюду. Пока воздух чист и свеж, а на сердце спокойно. Её Высочество прикрывает веки и тихо проговаривает: — Слушаю жадно, внимаю со всей охотою. Нужно наслаждаться всем, ибо в мире достаточно дурного. Здесь — в королевстве — тоже есть белые и чёрные пятна. Например, папа кашляет уж очень часто и сильно, отчего в мыслях раз за разом прокручивается одно: «Лишь бы не отхаркивал кровью. Лишь бы отец-повелитель не лгал о том, что всё не серьёзно. И, наслаждаясь, от правды отгораживаться нельзя. Цяньси удручённо качает головой, выдавливая усталую улыбку, когда принцесса поднимает веки. Для наследницы он — как ещё один брат, но не с такой внушительной разницей в возрасте и с совершенно иным складом характера. — Меня взяли в стражники. Секунда на размышления. Затем Сону спрыгивает со своеобразного пирса в воду и, оказавшись в водоёме практически по середину бедра, льнёт к лучшему другу. Руки сами обхватывают Цяньси за шею, прижимают ближе к телу — никаких путей для отступления. Сону рада знать, что человек, заслуживающий статься королевским стражником во дворце, а не каким-нибудь сторожевым на улице, получает своё. Что суровый начальник не изменил своего мнения, поэтому завтра должен был появиться указ Его Величества. — Я единственный, кого утвердили в этом году, Сону, — добавляет он. — Солнечная госпожа счастлива за тебя, веришь? — держать в этом положении сильного и ловкого юношу, когда твой подбородок удобно устроен почти что на его плече, немного неудобно. Поэтому Сону отстраняется, но уходить не спешит. — Никогда не думай, что я не порадуюсь твоей победе. — Тем не менее, достаточно недовольных. Один так точно имеется. — Подробнее? Напряжение улетучивается. Цяньси становится собой — язвительным, колючим котом: — Если его не забрала госпожа Аён для утешений, а на тренировочном полигоне и в корпусе его нет, полагаю, он давно дома. По-моему, отец снова вызывал его. Речь заходит о?.. Пак Сонхун — главный соперник И Цяньси, второй в списке талантливых обучающихся молодых людей. Немудрено, что по первому зову родителя сын обязан как можно скорее быть на пороге дома после поражения. Как и вполне понятно, что в нём может волей-неволей теплиться досада из-за невозможности в этом году достичь успеха (которого достиг Цяньси). Но чего Сону решительно не понимает: почему впервые слышит в одном предложении с ним имя драгоценной сестры? — Аён? — хмурится Сону, — При чём здесь она? — Твоя сестра отныне просит сопровождать её во время конных прогулок. Конечно, у неё имелись сопровождающие и раньше, но отменная реакция, оказалось, была только у Сонхуна. Кто ж виноват, что остальные — сонные мухи?.. — Ах, вот оно что, — удивляется принцесса, но кивает. — Так зачем ты меня искала, Высочество? Хорошо, что Цяньси не позволяет уйти в размышления. Ибо есть вещи, кои следует оставить ненадолго, дабы сделать выводы на трезвую голову и в абсолютной тишине. Сону необходимо отвлечься и закончить начатое, не подавая виду, что черепную коробку скребутся догадки о вероятной симпатии от сестры — ко внешне отнюдь недурному молодому воину. — С днём рождения, душа моя ненаглядная, — последнее добавляет шутливо и протягивает кулон — лунный камень на чёрной кожаной «цепочке». Дарить ему золото или серебро — нет, не примет, — Кто, если не ты, закатит глаза и выскажет мне правду в лицо? Кто презрительно фыркнет? — Перестань. Мне ничего не нужно. — Нужно, разумеется, очень нужно, — заверяет Сону, вкладывая кулон обратно в ладонь и сжимая ту в кулак своей ладонью, — Если не возьмёшь, ранишь меня. — Это шантаж. Её Высочество невинно хлопает ресницами. — Не шантаж, когда выбор за тобой.

***

Бора по велению Сону тайком приносит с кухни лимонные кексы, а от себя добавляет кружку тёплого молока с мёдом — поможет уснуть. Но Сону сегодня крайне задумчива для того, чтобы заметить странность в поведении молодой женщины. Мысли заняты совсем другими делами; другим. Странно, что Аён ничего не говорила о молодом воине, который помог ей в инциденте с лошадью и выделился на фоне невнимательных сопровождающих для наследницы. Ни разу не упоминала его как-нибудь по-особенному. Если проще: совсем никак. Разумеется, после возвращения повелителя, сына и дочери мать-королева и сёстры начали собираться к грядущей свадьбе более рьяно, чем готовящийся связать себя узами брака Мингун. Но разве не нашлось бы минутки? Или Сону слишком зациклена? — О чём размышляете, Высочество? — спрашивает Бора, прежде чем поставить тарелку с вкусностями на маленький столик. Сону в ночном одеянии, и удерживать женщину у себя после заката будет как минимум нехорошо. Да, Бора относится к прислуге и обязана исполнять любой каприз госпожи, но совесть у Её Высочества не растеряна. Не по отношению к верным подданным, благополучие коих — не пустой звук. — Ни о чём. — Точно? — уточняет Бора, — По вам и не скажешь, что это правда. К кому-либо, кто не Солнечная госпожа, она даже не стала бы лезть ввиду многих причин — например, потому что навязчивость раздражала господ. Улыбка трогает пухлые губы. — Немножко устала, не переживай. — Тогда, надеюсь, вы найдёте силы, чтобы прочесть. Женщина достаёт из длинного рукава маленький свиток-письмо и протягивает принцессе. В её тёмных глазах мелькает нечто напоминающее либо веселье, либо неподдельный интерес вперемешку с обещанием «я сохраню это в тайне». Сону растерянно моргает и не задаёт вопросы, не пытается прочесть по лицу женщины что-нибудь. Молча разворачивает свиток, не призывая служанку уйти. Но на всякий случай равнодушно уточняет: — Ты читала? — Нет, но мне сказали, что письмо из Фосу. Её Высочество ведь ведёт переписку с будущей невесткой? Девушка что-то неопределённо мычит, потому как догадывается об истинной личности отправителя. Будущая жена Мингуна едва ли стала бы писать ей; хотя возможно многое. В комнате приятная прохлада, с балкона дует ветер и разносит лёгкий оттенок аромата лимонного угощения по покоям. Сону устраивается поудобнее на кровати и, нарушая завет матери «нельзя читать в темноте», разворачивает свиток. Стиль написания знакомый, что едва ли удивляет.       «надеюсь, письмо дойдёт до тебя раньше, чем мы приедем в солнечный дворец. знаю, что в своей манере ты начнёшь сводить наши контакты к нулю — добиться встречи будет крайне тяжело. и оттого ожидание встречи моё отнюдь не терпеливое.       эти недели были не сущей мукой, нет, но пустыми. ни одна душа не заставляет испытывать то, что заставляешь испытывать ты, невзирая на попеременную жажду придушить тебя за твой длинный и острый язык.       я не отказываюсь от своих слов, а потому не отказываюсь от тебя. после того, как моя сестра и твой брат вступят в брак, вернувшись домой и сделав всё как надо, я направлю первое письмо. настоящее. твоему отцу.»

***

— Ох, Сону! — оборачивается сестра, когда она заходит в покои, — Как хорошо, что ты всё-таки поспешила!.. Не знаю, какую причёску мне сделать. За ней послали Ринджин. Юная служанка коротко объяснила ситуацию, рассыпаясь почему-то в извинениях, и попросила проследовать к сестре. С рассвета дворец кипел, шумел подобно пчелиному рою, ибо в полдень должна была начаться церемония бракосочетания Мингуна и Каори. Сону не спалось почти всю ночь, поэтому она давно подготовилась: точнее, если быть откровенной, надела первое попавшееся одеяние из тех, что дала вчерашним вечером матушка. А матушка щепетильно относилась к платьям. Ким Кидом — королева. Королева, которая обязана показать свой дворец, членов своей семьи в лучшем свете. К тому же, Мингуну она заменила мать. Конечно, для счастья своего ребёнка Кидом наверняка потребовала бы больше денег: чтобы посуда была не из серебра, а из золота, чтобы салют громыхал в каждом уголке страны, когда опустились бы сумерки. Но и ради Мингуна матушка постаралась на славу, словно по-настоящему не видела разницы между всеми детьми Его Величества. По коже бегут мурашки. Урывками, какими-то неясными фрагментами Сону снились лошади, ковыль, почему-то вновь подаренное Ники кольцо; и статуи. Много пугающих статуй, среди коих — как главенствующая и едва ли не ожившая — на троне восседала та самая. Несчастный с треснувшей душой, но без языка. — Оставьте нас, — говорит Аён. Сону — думает. Старшая сестра, несомненно, красивая, нежная и изящная. Красота Хани в корне отличалась от её, ибо самая старшая сестра являлась той самой неприступной девой со страниц книг. Пожалуй, Хани даже характером больше вышла в матушку. — У тебя открыты ключицы, — как бы между делом замечает Сону и прерывает зрительный контакт. В стоящих на заправленной постели сундуках множество украшений: диадемы, гребни и заколки с драгоценными камнями. Кое-что узнаваемо — наследство королевы-матери и тётушки. И помимо сундуков виднеются платья. Множество платьев — взгляд цепляется за странные оттенки некоторых. Вернее, за оттенки уже знакомых платьев, но здесь и сейчас увиденных с новой стороны. Память услужливо подбрасывает мужским хрипловатым голосом: «К шкатулке прилагался сундук с платьями: цвета сияющих звёзд; такое же, как бутон в твоей руке; и цвета моря, которое тебе нравится…». Платье цвета моря Сону наблюдает перед собой отчётливо. — И что с того? — весело спрашивает Аён, обращая на себя внимание, — Тебя смущает мой вид, Сону? Я же не одета, как девочка из весеннего дома. Свадьба — замечательное, запоминающееся событие. Однако Сону тревога мучает с полуночи: беспочвенная, какая-то скупая на бесконечную радость за брата. Разумеется, она желала Мингуну всего самого наилучшего и замечала, что для невесты замужество также не становилось клеткой. Только вот от себя не убежать, как и от собственных мыслей. Нишимура Рики же не собирается рискнуть всем, отправив Первое официальное письмо? Не собирается подвергать себя опасности, исходя из законов Фосу? Не навлечёт на себя таким образом тень позора за неумение отвечать за свои слова, пусть и данные в юном возрасте? — Можно решить, что ты стараешься для кого-то. Ты всегда красивая, но сейчас… иначе. Благодаря лучшему другу Сону начала замечать, что в последнее время (то есть после их возвращения из Фосу и той беседы с Цяньси) поведение старшей немного поменялось, в том числе и наряды. Не было ни дня «до», чтобы Аён не выглядела под стать госпоже. Влюбилась в Пак Сонхуна? Волосы чаще распущены или собраны не лентами, а чем-то более красивым. Оттенки платьев отныне чередуются от приемлемо ярких до нежных, максимально «обыкновенных» и вычурных — все привлекают внимание. Да и частенько за совместными приёмами пищи Сону видела, что сестра была задумчива, но отнюдь не расстроена. — А что, если так? — Тогда я за тебя не рада, — вроде бы шутливо фыркает Сону, зато умом понимает: ни капли не ложь. Потому что чувства не к равному по социальному положению заранее обречены на гибель. — Даже не хочешь узнать, кто он? — не менее игриво сокрушается Аён, — А жаль, милая сестрица, потому что мне есть, чем тебя удивить. — Удиви, нуна. У Аён волосы точь-в-точь нежнейший шёлк, плавными волнами рассыпаются по спине и достают практически до копчика. Сону играется с прядями: руки действуют сами, пока разум погружается в воспоминания о беседе с лучшим другом. Цяньси красноречиво намекнул на вероятную симпатию сестры — дочери повелителя Шанью — к молодому мужчине, проходившему обучение при дворе. Другу и не пришлось вдаваться в подробности, чтобы картинка начала по кусочкам собираться воедино. — Ты не считаешь Пак Сонхуна благородным мужем? Я имею в виду, что у него чистое сердце, — спешно добавляет старшая сестра и, Боги, её нежные ушки розовеют от смущения. Проклятье. — Откуда тебе знать, какое у него сердце? Не стоит тебе с ним чрезмерно сближаться, сестра. Тебя неправильно поймут, назовут невесть кем. Сону морщится, когда поправляет скудно держащуюся в чужих волосах шпильку. Увы, Аён остаётся глухой к приведённым доводам: — За помощь Морин пообещал ему щедрое вознаграждение, но Сонхун отказался. Предложил выбрать любую из лошадей в конюшне, если золото брать он не желал, — и вновь отказ. Сонхун сказал, что служит Его Величеству и королевской семье, поэтому ничего ему не нужно было. Знаешь, Сону, всё это случилось при мне, а я не ощутила ни капли фальши: он говорил искренне. Понимаешь? Этих подробностей Сону не знала и предпочла бы не знать никогда. Тем не менее, Сонхун вёл себя как воспитанный человек, добропорядочный. Его отец и мать обязаны были гордиться тем, что у них вырос столь ответственный сын. Свой сыновий долг он честно исполнял, раз стремился стать королевским стражником — монетой таковых не обижали, да и появлялась возможность построить карьеру внутри дворца и взобраться выше. — Не спорю, он производит впечатление хорошего человека, — произносит Сону и нечаянно цепляется рукавом за тёмный локон. Сестра недовольно шипит, — Извини… Только вот ты — госпожа, а он — воин. — Почему нет? Ты выражаешься, как наша матушка. Да и разве вы не дружите? — Дружим? Было бы правильнее сказать, что Сонхун обучался вместе с моим лучшим другом, оттого мы пересекались несколько раз, — правда легко слетает с языка, — Значит, ты влюбилась в того, кто пока не пробился в стражники? Аён щетинится: — Ни в кого я не влюблена, — звучит неубедительно, — А терпение и труд вознаграждаются. Цяньси с детства готовился, потому получилось у него с первого раза. Крыть нечем. И Цяньси талантливый и упёртый.

***

Что же. Лето в этот год жаркое, спасают попеременные ливни. Отец говорит, что надо молиться божествам усерднее, ибо никакие ночные дожди не помогут, если утром такая духота, а солнце едва не воспламеняет траву. Запасы зерна в хранилищах есть, однако количество голодных ртов постоянно, в отличие от зерна. — Хорошо выглядишь, Высочество, — молвит Нишимура, чудом (для кого — как) оказавшись рядом. Сону стоит ближе к стене и колоннам, что не позволяют ярким солнечным лучам добираться сюда, но отныне и не нужно. Нишимура Ники будто поглощает лишний свет. …Ей чудом удавалось не видеться с Ники те пару дней до церемонии. Вероятно, потому что чету из Фосу специально поселили в другой части дворца, дабы Мингун и его будущая жена тоже не встречались, соблюдая какие-то древние традиции. Или потому что девушке непреодолимо везло. Везение закончилось сегодня. Сейчас. За минуту перед тем, как брат и Каори должны были показаться народу. — Обычно я выгляжу плохо? — Нет, — усмехается Ники и делает вид, что внимает речам владыки Шанью, — но обычно беседы с тобой заканчиваются раньше, чем я успеваю насладиться ими. Пожалуй, бессмысленно напоминать, что я испытываю к тебе. Сону борется с тем, чтобы не закатить глаза, но в итоге молчит. Лишь внутренний голос гадко замечает кое-что и хихикает, умоляя произнести вслух: — Так жадно следите за церемонией, господин. Держу пари, вы жалеете о данном обете только потому, что желаете на потеху народу появиться в одеждах светлее ваших обыденных. — Ничуть, — равнодушно бросает Ники, а план слабо поддеть его с треском проваливается в бездонную яму, — Я жалею лишь о том, что опоздал со своим предложением, упустив столько времени впустую. Это могли бы быть мы. Дареное кольцо вот-вот прожжёт кожу до мяса, подточит кости и останется на пальце навек. Если подумать, оно напоминает нить — тонкое, зато, к счастью, не красное. Находиться возле него и понимать, что Нишимура Ники имеет в виду, невыносимо. Ибо не верится, что он отправит проклятое Первое письмо.

***

Водную гладь рассекает резкое движение ноги, отчего в сандалии через «дыры» пробирается вода, а брызги разлетаются в разные стороны. Сону привычно сидит на пристани, не особо заботясь о том, что члены королевских семей не должны этого делать, и шумно вздыхает. Со дня свадьбы минули сутки, гости ещё не разъехались. Молодожёнам преподнесли множество подарков, пожелания счастья и здоровых наследников лились рекой, а владыка Фосу поклялся, что Мингуну и Каори всегда будут открыты двери, невзирая на правило, согласно которому жена переезжает к мужу. Его Величество Нишимура был неподдельно рад, как и отец. Все были рады. …Сону криво усмехается и подцепляет мыском плавающий цветок.

(как пион оказался в воде?

кому взбрело в голову сорвать пион в диком саду?)

Впору подумать про водяного демона и готовиться быть украденной, коли по-настоящему красивая дева. Сейчас как появятся круги на воде, следом — голова прекрасного на лицо мужчины, разве что с пугающим мертвецким оттенком кожи и синими губами. Демон схватит за щиколотку и погубит, ибо никакой красной нити у Сону-то и нет. На пальце лишь кольцо. Не пора бы снять его уже? У Её Высочества Ким Сону никогда не было причин жаловаться на внешность, но почему-то ей кажется, что правы люди: «Красивым родиться — не залог счастья, а благо, дарованное Богами». Впрочем, рождённой в королевской семье деве недопустимо говорить о несчастье. Есть семья, верные подданные и народная любовь. …Она удивляется ещё сильнее, когда, отойдя от пристани и держа в пальцах несчастный бутон, замечает на дорожке новоиспечённых супругов в Его сопровождении. Жена Мингуна звонко смеётся над чем-то, поэтому, в отличие от Ники и его пытливого взгляда, что едва ли не проникает под кожу, не сразу замечает её в ответ. «Неуютно», — идеальное описание нынешнего состояния Сону. — Прогулка удалась, госпожа? — наконец, вопрошает родственница, — Мы помешали? Прошу прощения. Сону приподнимает уголки губ: — Удалась, спасибо. Я завсегдатай на озере, — и небрежно кивает куда-то влево, — И Вы нисколько не помешали. Брат молча соглашается. — Ники не поделился нашими поверьями? — Каори заметно преображается после слов о том, что их присутствие ничуть не мешает. Судя по всему, ей приятно осознавать, что здесь к ней относятся положительно. — Да, было приятно послушать. — И вы не боитесь ходить в одиночестве к воде? Зрительный контакт с Ники непреднамеренный, но в эту секунду имеющий колоссальное значение. Вероятно, потому что относительно недавно он признавался: забрал бы Солнечную госпожу на дно, не раздумывая. — Ничуть, ибо чудовищ я не страшусь.

***

Сердце стучит так же громко, как Сону стучится в дверь. Теплится крохотная надежда, что стоящие по бокам молчаливые стражники не слышат этот бешеный ритм, не замечают, насколько взволнована младшая дочь повелителя и не догадываются ни о чём. От самой себя противно: что за странное состояние с самого утра? Солнечная госпожа не обязана трястись кленовым листом всего-навсего из-за какого-то кошмарного сна, где демон вод всё-таки уносит её ко дну. Посему Её Высочество уверенно заходит в покои к отцу (где не бывала довольно долгое время), и ноги сами несут её в «приёмную» часть: — Здравствуйте, отец, — Сону кланяется и сжимает правой рукой левое запястье до боли. Какова вероятность, что отец-повелитель вызывает её по исключительно важному поводу: чтобы поднять ту самую тему? Какова вероятность, что Ники не блефовал, а только бросался словами и… мстительно ожидал того, что Сону испугалась бы? Как бы то ни было, официальный отказ подразумевал, что дева также несла некую ответственность за всё произошедшее. На неё влиял сам факт состоявшегося предложения. — Как тебе спалось? Позавтракала? — Хорошо, — слюна комом встаёт в глотке, — да. Столкнуться с проницательным отцовским взглядом — попасть в ловушку, поэтому теперь пути назад отрезаны. Сону никогда не поймёт, как Боги или сама природа наделяют людей подобными умениями: считывать по лицам других людей правду или ложь; угадывать настроение, когда внешне ничего не даёт понять это. Морин тоже умеет — не Сону. Зрительный контакт то прерывается, то устанавливается вновь. В итоге, Сону сдаётся под натиском карих мудрых глаз и начинает топтаться на месте. — Отчего ты так беспокойна, Сону? — тем же тоном вопрошает отец, однако нужно быть его ребёнком, чтобы понимать: королю не безразлично. — Волнуюсь. — Почему? — Потому что не знаю, зачем я тут. Решительность Сону напоминает волну — появляется, удаляется. Отец присаживается за столик и жестом просит сесть рядом; Сону поступает иначе. Опустившись на колени перед отцом, как в далёком детстве, устраивается рядышком. Разница в том, что сейчас она кладёт согнутую в локте руку на тахту, чтобы на неё положить голову и смотреть на повелителя снизу вверх. Не попытка разжалобить — Её Высочеству так легче. Сону старается изо всех сил не дрогнуть, успокаивая саму себя. Чтобы потом (когда отец спросит про Письмо и то, какие отношения связывают её и Нишимуру Рики) не звучать как донельзя избалованная любовью и капризная принцесса. Чтобы, не приведи Боги, не привести в порыве горячности неудачный пример (не раскрывая карт сестры!) в виде неравенства в браке и последующих несчастий, когда один супруг бросает тень на второго. Ким Сону симпатичен Нишимура Рики — безотчётно, почти необъяснимо. Но ей совершенно не хочется обманываться и, скорее всего, делать неправильный выбор в пользу пылкого желания вступить в брак «по любви». Обещание братьям стать наместницей в Дирне, добиться чего-то более значительного, чем имя разменной фигурки на политической доске, которой лишь будет отведена роль для рождения детей, — живо. Она всегда считала, что лучше отца правителя не было бы. Королевство Шанью большое — здесь проживает много людей и есть множество мест, что не заселены и до конца не изучены, но обязаны находиться под защитой. Но брат Морин поклялся продолжать политику отца, когда… отца бы не стало. Святых нет. Небожители получают подношения в храмах и редко (как утверждают монахи) спускаются на землю без надобности. Однако и с ними Сону бы столкнулась в споре, если бы кто-то назвал отца-короля недостойным, плохим владыкой и мужчиной. Для Сону не имело значения, что Ким Кидом — её родная мать — не была единственной женщиной отца; что Мингун рождён от другой и являлся живым тому доказательством. Отец прикрывает веки: — Ты догадалась, зачем я позвал тебя, — произносит, заключая. — Что скажешь? Нишимура Ники не столь безумный? Не стал бы он отдавать Первое письмо в руки человеку, чью дочь жаждал взять в жёны? — Не отдавай меня замуж ни при каких обстоятельствах, папа, — дрожащие пальцы цепляются за ткань пурпурного одеяния владыки, — Умоляю, пожалуйста. Не сейчас. Если ты дашь добро, меня увезут в Фосу. Я утону в тумане и перестану быть Солнечной госпожой. Слышно биение собственного сердца, пение птиц, чувствуются запахи цветов из дикого сада. Целый мир за пределами покоев продолжает жить, время стремительно и безвозвратно утекать. Ким Сону невероятно страшно: узнать ответ справедливого отца-повелителя, сохранив безмолвие. — Ясно, — заключает отец. От неожиданного прикосновения к волосам Сону вздрагивает, переставая на долю секунды дышать. — Я предполагал, что этот день настал бы очень скоро. — Это плохо? — сквозь пелену внезапно подступающих слёз произносить что-либо трудно. — Что давший обет мужчина ради тебя готов рискнуть? Полагаю, ничего плохого нет. Но и ничего хорошего — для него. Успокойся, он пока не отправлял Письмо. — Папа?.. Дева смаргивает солёную влагу. Неверие чередуется с мыслями: «Неужели чудится? Отец не собирается выдавать меня замуж, пускай не помешает ещё больше укрепить связи между Фосу и Шанью?». …И до ушей доносится раньше, чем Сону поднимается на ноги и глядит в лицо повелителя. Раньше, чем успевает нырнуть в пучину обиды и чувства несправедливости; быть облачённой в душевные муки, как в ханьфу: — Я внемлю твоему желанию: не выдам тебя за младшего из сыновей моего дорого друга, если тот даже попросит. Однако и ты помни о главном, Сону. Ты — женщина из династии, династии принадлежишь и служишь всецело. Настанет день — и тебе придётся отдать долг. Бросаясь в объятия к отцу, она обнимает повелителя за шею крепко-крепко и рыдает теперь в голос. Его Величество похлопывает любимую дочь по спине и не спешит отстраняться. Сону ощущает себя вновь маленькой, совсем крошечным ребёнком, любящим сидеть на шее отца-короля и шалить, норовя забрать корону. Однако хорошее тоже имеет свойство разбиваться на мельчайшие кусочки. Отец замирает, а потом разрывается диким кашлем. Сону чудом успевает подхватить родителя, чтобы тот не упал. Повелитель благодарит жестом, просит отпустить, мол, я в порядке. Но ничего не в порядке. На ладони кровь.

***

— Не реви, — доносится позади. Сону не может не реветь. Не может не рвать руками траву, сидя на коленях посреди освещённой луной поляны, и не глотать от безысходности слёзы. Пусть давно перевалило за полночь, пусть дворец уснул, кроме, наверное, стражников и дежурившего у постели повелителя главного лекаря. Матушка лишь после многочисленных уговоров и заверений Его Величества — находящегося в сознании, но мучившегося от жуткой боли в горле, — согласилась вернуться к себе. Или не спали сёстры и братья? Некоторые слуги с длинными языками, что не наболтались за день? Одно неизменно: тишина до прихода Нишимуры стояла приятная, и звуки цикад и отдалённо козодоя. — Заткнись, заткнись, заткнись… — как в бреду шепчет Сону и тщетно пытается высмотреть, отыскать проклятую птицу. Ничего не в порядке. Отец-повелитель кашляет кровью. Любой, кто имеет голову на плечах, понимает: ничего не в порядке. Нишимура подходит ближе. И как ему удаётся вечно оказываться там, где быть не следует? Сону рада прямо сейчас, не думая совсем, прыгнуть в реку или озеро, чтобы остудить тело и вернуть разуму ясность. — Мне не легче, чем тебе. Успокойся, прошу, и вернись в покои. — Да с чего бы?! — обессиленно восклицает Сону. Нежные цветы, кустарники, деревья и даже не столь буйный ветер — все заглушают эхо. — Нравится видеть меня жалкой? Смотри, ликуй. — Никому не понравится, когда тот, кого любишь, страдает.

«…кого любишь».

Сону оборачивается, выжидает непонятно чего — вероятно, подсознательно ищет подвох, намёк на жестокую шутку. А потом говорит, не испытывая сожаления или превосходства — абсолютно ничего: — Я себя любить не просила: не моя вина, что страдаешь и ты.