Часть 12. Рождённая госпожой

Чонвон никогда бы не подумал, что однажды будет сидеть на постоялом дворе с Её Высочеством и ожидать, пока им принесут заказ. Людей много, но абсолютно никто не замечает ни рассеянного гостя, который одет совсем не по погоде (вечер; стало прохладнее), ни сидящей напротив него девы далеко не простых кровей. Безумие. Волосы Сону собрала в небрежный пучок, закреплённый обыкновенной деревянной заколкой, и вела себя так, словно ничего не произошло. Словно не она билась в истерике, катаясь по полу; не она обещалась отомстить «проклятому муженьку сестрицы» за домогательства; не она терпела ежедневно отвратительное отношение к себе, хотя, несомненно, как наследница имела гордость. Не гордость ли её спасла в извращённом, немыслимом проявлении от самоубийства? Ян Чонвон, уподобляясь И Цяньси, не верил в попытку принцессы убить себя. Второй этаж библиотеки — падение и приземление не слишком изящные, нет гарантий на гибель быструю и без мук. Смерть, не присущая истинной госпоже. Рассуждая о толстокожести Пак Сонхуна, который обвинил её в «преследовании» и бесстыдных письмах. Вспоминая том, каким в глазах слуг (и того же Сон Ханлима) выглядел нынешний наместник Дирне и какой была принцесса. Сравнивая показательно ласковое отношение всех тех, кто за глаза если не ненавидел, то стыдился Её Высочества с «треснувшей» душой. Никто ей и в подмётки не годился. — Что меня выдало? — А? — Чонвон растерянно моргает. Запредельно долго он смотрел на кольцо на чужом безымянном пальце, оттого не видел, как принесли блюда и вино, — такое случалось, когда мысли заволакивали разум. Пожалуй, именно кольцо было единственным атрибутом, способным заставить кого-либо сомневаться, что среди простолюдин сидел не бедный человек. Без вычурных камней, но сделанное если не из золота, то чего-то по цвету похожего. Ким Сону удивительна во всём. Всем. До сих пор не жалуется. Не обвиняет подставного слугу в предательстве. Позволяет себе спуститься в город в самую обыкновенную закусочную и вкушать наваристую лапшу с овощами в бульоне, как если ничего её в мире не трогает. — Как ты понял, что я здорова? Хисыну понадобилось больше времени — и то он порывался уйти, говоря что-то наподобие, — Сону специально цитирует чужие слова, используя мимику, — «бессилен», «не могу ничем помочь». Скука смертная! Но зато он хороший человек, а хорошие люди — редкость. Ян Чонвон запомнит это. Худой мужчина подходит к ним и ставит на стол новые самые обычные блюда, от коих за месяцы в качестве слуги Собиратель душ отвык от такого: лёгкие закуски, свежие овощи и ломтики рыбы… Работник желает гостям приятного аппетита, а с Сону обменивается несколькими незначительными фразами. Однако благодаря этому становится ясно: Её Высочество здесь не впервые. Причём и каждодневным гостем её назвать трудно, ибо работник постоялого двора также интересуется: «Надолго вы к нам, странствующая госпожа?». Кого ни попадя кличут странствующими, честное слово. Как и кого попало не запоминают. Значит, она здесь более, чем в третий раз. Оттого справедливее станет называть Сону искусной обманщицей или притаившимся чудовищем, ибо… Всё равно жило в ней нечто тёмное, густое. Чонвон не сомневался ни на цунь: что-то важное ею двигало, что-то заставляло играть сумасшедшую, пересиливать себя и себя же ломать. И ежели у Солнечной госпожи имелся за плечами план — полягут головы. Вопрос: когда и как? Едва ли она напрасно сказала И Цяньси: «Пока что не делай ничего, мой дорогой друг». Волнует и обстановка во дворце: куда смотрят слуги? Ладно, чёрт с ними со всеми — с теми, чью преданность наместнику можно поставить под сомнение, — но куда глядят стражники? Разве Нишимура Ники не должен знать о каждом шаге своей возлюбленной с «треснувшей» душой? Разве полный контроль и наказания за неповиновение — не в его характере? Значило ли, что Ли Хисын был на стороне Её Высочества? — Я колебался, — признаётся Собиратель, — вам отлично удаётся изображать треснувшую душу. Тем не менее, для треснувшей души вы слишком живая и осознанная. Я… видел треснувшие души несколько раз, посему для меня разница видна. Сону жестом призывает не умолкать и вставляет как бы между делом: — Зови по имени, иначе звучит странно. И поешь, здесь готовят весьма сносно. По имени? Называть принцессу так непринуждённо, словно она — не птица высокого полёта? …Мелко нарубленные кусочки мяса отправляются в рот, про свежие овощи Сону также не забывает. У неё отличный аппетит. Чонвон невольно воспроизводит в памяти все те разы, когда три съеденные ложки питательной каши или похлёбки для неё — огромное достижение. Как она похожа на своего лучшего друга прямо сейчас — с ума сойти. Вроде бы внешних сходств особо-то и нет, но ощущение те же. Чонвон обещает самому себе впредь не пренебрегать голосом души — шестым чувством — и доверять тому если не постоянно, то как можно чаще. — Итак, с какого момента? Подробнее, Чонвон. — Это проявлялось в мелочах, но… — он сглатывает дерущую глотку слюну. Палочки едва не выпадают из руки, — Глаза не такие, как у Треснувших. Позже мне стало очевидно, что ты не старалась меня ранить, когда напала. Ты — лучшая дева-мечник своего поколения, как молвил народ. Можно было бы списать на то, что «обезумевшая» ты ослабла из-за снадобий. Однако в иные разы ты с лёгкостью давала отпор мужчинам. Его Высочество согласно кивает. — Мг-м, у тебя неплохая реакция, Чонвон-и. Но при желании я бы выдавила тебе глаза или задушила бы, — хитро улыбается; без тени угрозы или злобы, — Просто говорю, чтобы ты знал. «Искусная фехтовальщица. Красивая, благодетельная и образованная дева», — как её только не величали жители Шанью. Ким Сону никогда не была слабой физически и, получается, духовно. Чонвону бы, по-хорошему, сохранять бдительность и держать ухо востро, однако каков смысл теперь дёргаться? Он рассматривает Сону и в короткой вспышке «глаза в глаза» сразу читает фактически повторяющийся ответ на вопрос: «Если бы захотела, я бы давно тебя убила самостоятельно. Ты бы не ужинал со мной, Собиратель душ». Вывод напрашивается сам, слетевшим с дерева листком ложится на ладонь. Чонвон поворачивает голову к окну и невольно ёрзает, принимая более удобную позу для сидения. Уже практически ночь, хозяин заведения зажёг фонари и заиграла не «дневная» музыка. Мясо вкусное, поднесённое сливовое вино — тоже. Чонвон соскучился по терпко-сладкому вкусу и не возражал, раз пил в одиночестве. Голодный желудок охотно принимает пищу, удовлетворение наполовину сытой кошкой заставляет спрятать зевок в рукаве. — Могу я спросить у тебя то, что волнует меня? — Пожалуйста, — услужливый жест кистью. Её Высочество даёт добро на более откровенный уровень беседы между Собирателем душ и фальшивой «треснувшей» душой, кто по совместительству является сестрой нынешнего правителя государства Шанью. — Ты притворялась с самого начала? С момента, как всё… пропало? Почему? Сону резко перестаёт есть и устанавливает зрительный контакт. Проходит пару мучительных секунд, прежде чем она вновь начинает пережёвывать пищу: — Когда на тебя льют ушаты дерьма, обвиняют не в твоих преступлениях и тебе никто не верит, притворяться как-то, знаешь ли, и не приходится. Но ты прав: я никогда не впадала в безумие. Мне было проще сделать это, чтобы убедиться наверняка и взглянуть на них всех без масок. Немой вопрос наверняка читается во взгляде Чонвона. Её Высочество вытирает уголки губ платком и, упираясь локтями в стол, подставляет ладони под точёный подбородок, чтобы звучать более убедительно. По крайней мере, когда принцесса смотрит ему в лицо и рассказывает всю свою правду, эффект это оказывает иной: — Началось всё с того, что невесть откуда достоянием всего дворца стали письма, которые отправляла, по словам обвинителей, я. Точнее, отправляла я их не напрямую, а через доверенную служанку. — Письма бесстыдного содержания по отношению к Пак Сонхуну, — догадывается Чонвон. Хотя, догадываться-то особо и не нужно: это ему известно. — Так и есть, — Сону красноречиво выгибает бровь, мол, видишь? После меняя тон на показушный, сквозящий иронией, — Письма, в которых «я» умоляю этого жалкого отброса сжать меня в объятиях, окропить мои бёдра своим семенем после соития без проникновения, зацеловать до припухших губ… Мерзость. Насколько знаю, «я» готова была даже позволить трахнуть себя так, как трахают мужчины обрезанных рукавов. Какие широкие познания в плотских утехах, не так ли? Принцесса, запасающаяся маслом для менее болезненного проникновения. Ян Чонвон смаргивает морок стыда. Не смущения — только стыда, который лижет щёки и кончики ушей. Ибо нетрудно догадаться, какой урон репутации принцессы несёт такое. Если бы принц писал нечто похожее обычной служанке или деве благородного, однако, конечно, положения не королевского уровня, его бы или попросили взять на себя ответственность путём заключения брака, или всего лишь пожурили бы за распутство. Пожалуй, последний — самый распространённый вариант. Легко кому-то сказать: «Забудь, коли проблема не твоя». А он никогда не выбросит из памяти случившееся с ним; случившееся с Её Высочеством. Притворство в течение стольких лет поражает. Поэтому Чонвон вливает в себя третью стопку, кажется, не захмелев вообще, и думает-думает-думает. Со стороны они обязаны были выглядеть как приятели: мужчина, обслуживающий их, пару раз весьма вежливо поинтересовался, а не желала ли чего-нибудь госпожа Им Дону и её товарищ. Дону? Занятно, имя неплохое. — Почему служанку не заставили рассказать правду? Как так вышло, что письма вообще были обнародованы? — Дура проболталась на кухне, что узнала секрет госпожи, и была свято уверена, что данная информация помогла бы ей разбогатеть и удачно выйти замуж. Молва стала набирать обороты, когда… Забудь, — она резко убирает локти со стола и вновь принимается за еду, — как-нибудь я поведаю тебе обо всём. Позже. «Позже» — это относится и к Нему? — И всё же, всего одно мне важно знать, — напряженно проговаривает Чонвон, сжимая ладонь в кулак, — То, что происходило между вами… Нет, не так. Господин насиловал тебя? Ян Чонвон готов пребывать в ожидании деталей всей этой чудовищной клеветы. Готов отложить разбирательства по поводу того, зачем, почему и как нескольким людям удалось осуществить такой коварный план. Без всяких сомнений (как думается ему), какую-то роль свою сыграла политическая составляющая; или зависть. Если поразмыслить, госпожа Ким Анрён вышла замуж за человека значительно ниже по статусу. Не побоялась связать себя узами брака с тем, кто был так или иначе замешан в скандале. — Нет, — легкомысленно бросает она. «Неверие» — вот что ощущается первым: — Нет? — …Ибо если я сказала бы, что он принуждал меня к этому и издевался, то солгала бы. Он желал меня, причём желал всегда — это правда. До всех событий я отказала ему, но знала: он бы не сдался. И я убедилась в этом на том поганом пиру снова, когда сестрица и Пак Сонхун объявили о намерении стать супругами. Видела в его глазах. Новая картина вырисовывается быстро, ведомая рукой-рассказом Её Высочества. Ким Сону, как талантливый художник, речами своими, интонацией заставляет эфемерно очутиться в описываемом времени. Прочувствовать, естественно, используя личные наблюдения и воспоминания, какой могла бы быть тогда реакция господина Нишимуры на «признание» принцессы. Как бы он взирал на безумную, но любимую деву, которая кричала о том, что желала бы тоже выйти замуж. Нишимура Ники был необходим ей ради?.. — С его помощью ты получила протекцию? — Всё куда сложнее, чем кажется, — Сону морщит носик, — Нишимура Ники также не защитил меня, когда грязь полилась наружу. Проще говоря, он предложил мне сделку: помощь взамен на замужество. Тебе известно, что несёт за собой брак, Чонвон? Женщина уходит в дом мужа. Моё доброе имя, может, и восстановилось бы благодаря ему, вот только я перестала бы быть собой. — Нишимура поверил в эту низость? К глотке опять подкатывает тошнота. Отец являлся по-настоящему мудрым, раз говорил, что не так уж и везло людям, родившимся в королевских семьях и обременённых с рождения своего невообразимым количеством обязательств. Хорошему человеку в этих рамках приходилось тяжело, жизнь его вовсе не пестрила бескрайней радостью. У всего имелась своя цена. — Он действительно был настолько непримиримо ревнив и отказывался смиряться с моим отказом, что полагал, будто я была в кого-то влюблена. Что это из-за кого-то я не хотела вступать с ним в брак. Для Ники было бы проще принять меня опозоренную и вечность благодарную ему за «спасение», чем принять моё «нет». — Взаимовыгодная сделка, — треснуто заключает Чонвон. — За малым исключением: ему ничего неизвестно. Да и такой взаимовыгодной сделку не назовёшь. Нишимура Ники стал наместником целого города. Нишимура Ники терпел истерики и выходки возлюбленной с «треснувшей» душой, но, зная о её недуге, с ней же возлёг без брака. И отнюдь не раз. Осуждать Её Высочество целитель не вправе. Не после того, что слышал и видел во дворце, где и слуги позволяли себе чуть ли не в голос поливать помоями сестру повелителя. Для опозоренной принцессы практически не имеет значения, что она делит постель с каким-либо человеком без официально отданных трёх поклонов. — Значит, тебя никто не вылечил. — А меня и не надо было лечить, — подцепив палочками тонкий ломтик жареного тофу, Сону кладёт его на краешек чонвоновой тарелки (и отчего в который раз вспоминается Цяньси?), — Поначалу я пыталась оправдаться — они не верили. А после… кое-чего и вовсе сочли сумасшедшей. Я лишь поддерживала эту историю, потому что сумасшедшие для всех — идиоты. Разумно. В том плане, что иногда проще согласиться с людьми. Чонвон не злится на туманное «позже» — ничуть. Прежде чем устраивать расспрос, следует оглянуться и повторно взвесить все факты. Если посудить, Сону не причиняла ему зла, не считая той царапины на щеке, и прониклась доверием. Да, немного опрометчиво разбрасываться столь серьёзными высказываниями, но разве не так? — Цяньси не знает, что ты в порядке. Почему ты не скажешь ему правду? — Я отдаю себе отчёт в том, как он рискует. Пока не настал тот час, когда я сумела бы защитить дорогих мне людей. Встретить хотя бы одну родственную душу за жизнь — благословение Небес. Чонвон позволяет себе улыбнуться (может, стоит остановиться с алкоголем?) и прикрывает веки. Славно, что Цяньси воспринимается поначалу как колючий, высокомерный и крайне неприятный в общении молодой мужчина, прячась за столь непривлекательной личиной. Не то очередь из желающих стать его другом или спутником жизни выстроилась бы несметная. Чонвон заполняет чарку, и его накрывает одиночеством. Ему тоже хотелось бы обрести столь близкого человека. — Но Нишимура? — чуть дрогнувшим голосом произносит младший. Алкоголь развязывает язык и притупляет сознание, — Что тебе даёт это притворство? Девушка бессовестно откидывается назад, упираясь локтями в пол и вытягивая ноги под низким столом. Точно в такой же позе сидел Цяньси в первую — с Чонвоном — встречу. Да и волосы принцессы, когда пучок распутывается, в хвосте свисают точь-в-точь, как у него. Усмешка девы отрезвляет на самую малость: — Пока я «больна», он может пользоваться моим телом. Я играю послушную, он играет заботливого. — Значит, ты его ненавидишь? — Кое-кого поболе, но да — ненавижу. Ненавижу за то, что сумела бы его полюбить, если бы не содеянное им после обвинений. Нишимура не замешан в той грязи, — предупреждает Сону, словно читая мысли собеседника, — По крайней мере, началось не с него. Он находился в Фосу в момент, когда меня пытались убить дважды. Убить? Дважды? Чонвон залпом выпивает ещё чарку. Выносить это трезвым пока не получается. — А что потом? — Потом? После обвинения в безумстве он заверил всю мою семью, что в Акасо обо мне позаботились бы, спрятали бы от посторонних глаз. Что я не знала бы печалей и забот на его родине или нечто вроде того… Не знаю, — вяло отмахивается Сону, — Но члены моей семьи не идиоты и умеют думать наперёд. Ну, ведущая их часть. — Тебя не стали отдавать только потому, чтобы потом тобой же их не шантажировали, да? Проще держать тебя подальше от столицы, но контролировать. — Вот поэтому ты мне и нравишься, — заявляет Сону. — Я желаю знать от и до, чтобы в подробностях. Клянусь, я… Я буду делать вид, что не знаю ничего, — обещает младший. Принцесса как-то лениво, совсем уж с наигранностью стонет: — У меня скоро голова лопнет от количества вопросов. Давай, позже? Ты пьян, и мне не хочется тащить взрослого мужчину на себе.

***

Сону всегда умела ходить практически бесшумно, но нужда — обвинения, литры пролитых слёз из-за несправедливости от родных, смерть папы — вынудили совершенствовать мастерство. Как научиться не просто сдерживать чувства, а полноценно лгать. Душить внутреннее отвращение к собственным поступкам и двигаться к цели постепенно, вскармливать то самое чудовище внутри. Чтобы отомстить. Чтобы виновные ответили, ибо Сону не из тех, кто подставит вторую щёку для удара. «Месть подаётся холодной», — правду говорят? Ей в одиночку не справиться. Да, безропотно и слепо полагаться ни на кого не стала бы, ведь солнце, как известно, было одиноко на небе, зато довериться избранным можно было бы. Тем более людям, которые в трудную минуту поверили, не глядели, как на ничтожество, и готовы были бросить на алтарь… себя? По-настоящему верных — тех, что находились рядом с самого начала и могли следовать до конца, — легко было пересчитать по пальцам одной руки. Сону находила в этом свои плюсы: по крайней мере, она знала наверняка. Кто был верен ей всегда. …Ходить босиком ей на удивление нравилось — правда, не когда пол был ледяным или погода портилась снаружи настолько, что сквозняки гуляли и по дворцу. Но сегодняшняя ночь тёплая, возможно, даже удушливая и с примесью аромата недозревших яблок. Шаг. Два. Три. — Ты приехал! Сону напрыгивает на него со спины, пускай приходится очень сильно постараться, чтобы верно рассчитать расстояние и ухватиться за чужие плечи. К счастью, скорость реакции у Ники отменная — он чуть наклоняется вперёд, а затем ловко изворачивается так, чтобы смотреть в лицо. Знакомый запах окутывает с кончиков волос до пят, проникает под тонкое ночное платье.

(иногда Сону думает, что он… знает.

знает и подыгрывает.

выжидает, словно голодный огромный чёрный волк, пока лиса выйдет из норы, чтобы схватить за шею и растерзать.)

Для всей семьи и слуг (за редким исключением в виде тех, которые здесь — в Дирне) Сону попросту сошла с ума и стала напоминать зверушку, кою можно было пнуть, погнать взашей куда подальше или при снисхождении одарить ласковым прикосновением. Такая Ким Сону — безумная и глупая — очевидно, считалась самой удобной для остальных и в то же время самой раздражающей. Никому она не была и нужна. Конечно, за исключением узкого круга людей. Сону оставалась справедливо убеждённой: упади она где-нибудь в порыве «безумства» и разбей голову, на похоронах многие члены семьи стали бы плакать… От счастья, что сумасшедшая, наконец-таки, отошла в мир иной и позволила им зажить счастливо; кто-то бы вздохнул с облегчением или по-филосовски бы изрёк: «Отмучалась, юродивая». Нишимура Ники — не родная кровь. Не супруг. Не жених. И всё-таки его забота о безумной Сону не знала преград, зато знала тысячу и один способ, как огородить правилами, сокрыть от целого мира и присвоить себе. У слепых, глухих, немых и сумасшедших просто всё отнять. Нишимура Ники забрал Ким Сону у неё же. И как бы ни пыталась, сколько бы воды ни утекло, Сону не могла по-настоящему понять этого человека. Всё было странно, изуродованно и однобоко отвратительно: забота, поцелуи перед сном и занятия любовью. Возможно, в Сону говорит гордая и насилу смиренная госпожа, а не женщина, которую любят и которой дарят всё в меру. Но, видимо, его вполне устраивало, что лишь отдельными «всплесками» возвращалась прежняя (показывалась) принцесса — та, кто бросалась ядовитыми словами, кто не желала целоваться и быть рядом. Та, которая была жива и здорова умом. Может, Нишимура сам был безумен? При данном положении дел версия складная. Ибо тот факт, что он нашёл Хисына для того, чтобы целитель восстановил треснувшую душу Сону, попахивало именно чистым сумасшествием. Отчасти Сону попалась в собственный капкан: и «вылечиться» нельзя, пока не настало бы подходящее время, иначе ожидал неминуемый разрыв отношений, ибо смолчать уже не получилось бы, а позволить прикасаться к себе — тем более; и препятствовать «лечению» столь явно было тоже нельзя. Или Ники верил, что, проникшаяся благодарностью и восстановившаяся, Сону воспылала бы к нему любовью? Ким Сону могла бы полюбить этого человека при иных обстоятельствах. Могла бы стать наместницей любимого города, а потом, когда брат-повелитель встал бы на ноги после смерти отца и не переживал ни о чём, уехала бы в Фосу. Но теперь — никогда. Скорее, города обратятся в пыль, а вместо риса люди станут выращивать вдовью траву. И плевать, что Сону жнёт ненависть, пока старший вкушает гнилую любовь, но надо отдать должное: питаться таким чувством — высшее умение. …Отвратительно было тогда выглядеть униженной в том числе перед ним, глотать горячие слёзы и бороться с желанием выпрыгнуть из окна головой вниз, дабы унять непрекращающуюся боль. Не иметь возможности не сделать ничего: ни возразить, ни открыто попросить помощи. Манипулировать не трудно. Гораздо труднее заставлять себя надевать маску, благодаря коей всё это делается. Сону с треснувшей душой — податливая, ластится подобно кошке и редко когда отказывается от поцелуев, благодарит за всякую приятную мелочь и позволяет себя брать. Настоящая Ким Сону ощущает полынью горечь на языке. Без поддержки Нишимуры она утонула бы давно, будто бы схваченная водяным демоном, ушла бы на дно. Пока торжество мести не свершилось, Сону никак не могла позволить себе подобную роскошь — свободу. Однако время текло неустанно. — Ты выпила чай? Позанималась с Хисыном? — М-м, — кивает она и нарочито расслабляет мышцы лица, обращая взор куда-то в потолок и помня о словах Чонвона. Проколоться на умных, осознанных глазах — вот уж обидно, — Мне не нравится тот вкус. Отвратительно. Тёплые ладони прижимают ближе, носом мужчина утыкается в ямку на стыке плеча и шеи, а пальцы левой руки зарываются в волосы. Сону прекрасно известно, насколько сильно старший обожает её волосы, как любит наматывать их на кулак. Когда берёт сзади. Чонвон прав: всеми пользуются. Есть в этом порочном, неправильном со всех сторон необговорённом союзе что-то запредельно похожее на брачные отношения. Другие — родственные, любовные и дружеские — либо порваны, либо тоньше самого тонкого листа бумаги, как паучья пряжа. Сону не могла не помнить о перспективе злополучных трёх поклонов. Всё-таки Богов она уважала, им поклонялась всегда, ибо дирнейский монах, не зная, с кем именно говорил, ответил ей на вопрос о справедливости: «Боги дают нам столько испытаний, сколько суждено нам преодолеть. А молиться надо, молиться нужно всегда. Время отнимет ненужное и даст то, что мы заслуживаем». Гневить небожителей и наплевательски относиться к давним традициям недопустимо. И пусть, что подобный брак заведомо считался бы (если бы состоялся) чуть ли не оскорблением Небес. Однако Нишимура многие законы трактовал по-своему, а обет безбрачия вовсе обратил в пользу, опять-таки, для себя же; временно. Пыль в глаза другим — и славно. Он всё ещё жаждал связать себя узами с чудом исцелившейся Ким Сону. …Не сразу — не через месяц или мучительный год после беседы в Хранилище статуй, — но Сону поняла: старший брат Ники знал о его намерениях. Знал, что тот не остановился бы и добился бы желаемого (Её Высочества Ким Сону) любыми путями, и не вмешивался: ни отговаривал, ни поощрял. Почему? Будучи наместником в чужой стране, Ники помогал Йошинори оказывать своё влияние на Шанью; от брака Каори и Мингуна было меньше пользы. Однако если бы Ники «снял» с себя обет безбрачия и таким образом вернул все утраченные права, для нынешнего повелителя Фосу это могло бы быть… немного неудобно, учитывая, что наследников у старшего в роду не имелось. — Отвратительно, — повторяет он, и Сону ощущает под босыми ногами холод камня. Ненадолго — крепкие руки подхватывают под бёдра, чтобы в следующую секунду Её Высочество вцепилась всеми конечностями за Ники, как маленький ребёнок. Нишимура вернулся раньше положенного, но это ничего. Как и пообещал, Ян Чонвон держал язык за зубами и выжидал. Обязанности слуги и заучивание правил каждого уголка дворца под строгим контролем Боры не давали ему заскучать. — Мгм, — повторяет Сону, — вкус жуткий. — А что не жутко? Оттягивая его голову назад за смоляные пряди на затылке, Сону буквально впечатывается губами в губы мужчины. Когда велико желание жить и расправиться с обидчиками, восстановить справедливость во что бы то ни стало, сделаешь почти всё. Вот поэтому она и позволяет горячей ладони опуститься ниже поясницы, языку проскользнуть в рот. Пожалуй, целоваться с Ники хорошо. Очень хорошо и обжигающе, невзирая на последствия в виде фантомно сползающей кожи с мышц, голых костей и побитой гордости. Последняя скалится, шипит, но послушно отступает, заткнувшись. — Идём спать, Сону-я. — Я не хочу! — Спать в другом значении, — низко проговаривает он и сжимает ягодицу до приятной пульсирующей боли. Иногда Сону размышляла над тем, кто оставался в плюсе от её «безумия» — и Ники среди таковых. Ему точно приятно знать, что для кого-то он — единственная спасительная соломинка от заточения в шаньюйских покоях или хуже. Но никакой любви он не дождётся, кроме как сквозь крепко сжатые зубы «спасибо». Сону была жадной до любви, а жадины изредка кому что отдавали. Она умела извлекать уроки, помнила слова отца. Рождённая госпожой, увы, госпожой оставалась и после смерти.

***

— Ты вернулся раньше. — Есть повод, и скоро приедет Чонсон. — Почему ему обязательно останавливаться тут? — хнычет Сону, когда руки Ники бережно укладывают на постель, — Его ребёнок и так слишком часто появляется. Я ничего не понимаю… — Тс, — шёпотом в ответ. Предельно ясно: важны крепкие отношения между союзниками. Брат-повелитель держит доверенных людей в Аньяне и Акасо — столицах других государств, — а те взамен присылают своих. Конечно, Нишимура в данном ключе продвинулся куда дальше, ежели стал наместником города и нянчился с тёмным пятном в королевском роду. Пак Чонсон нравится ей. Почивший отец любил таких людей по причине, что те следовали долгу не как ценные выдрессированные собаки, а способны были принимать самостоятельные решения, не наносящие вред. Альянс из трёх государств — Шанью, Фосу и Аньяна — насколько знала Сону, и был создан ради общей безопасности. Братцу Морину пришлось сильно попотеть, чтобы не позволить кому-либо занять трон, разорить государство и оттяпать от него добрый кусок земли. В важные моменты он настолько сильно был похож на отца, что Сону замирала в восхищении (впрочем, она всегда восхищалась братом), разомкнув губы и жадно впитывая в себя каждое слово. Горела обожанием, гордостью за близкое родство с Морином.

(ха! какое уж там близкое родство.)

Кто сумел бы справиться лучше, чем Морин? — никто. Оглядываясь в прошлое, Сону признавала: второму брату было бы гораздо труднее, посему могло бы случиться и так, что Мингун бы не справился. Семейная жизнь и управление тихим и отдалённым Цонху, находящимся возле морского берега, сделали его мягче, спокойнее. Мягкость — не есть плохо до тех пор, пока ты не властвуешь целой страной. Невзирая ни на что, Сону ещё питала уважение и отчасти понимала, почему Морин принял подобное решение: ссылка. Похвально вместо официального выдворения или клетки, позволить господину-благодетелю Нишимуре Ники взвалить на себя все заботы о безумной сестре. Похвально присылать раз за разом «умельцев», которым под силу восстановить треснувшую душу. Да бесполезно. И отчасти. Всего лишь отчасти Сону его решение принимала — и то не как родная кровь, а как принцесса, заботящаяся в первую очередь о своей стране. Морину вывалили кучу «доказательств», давили все разом, принуждали принять взрослое и взвешенное решение, не помятуя о кровных узах. Говорили снова и снова, что «нельзя потакать слабостям», а убийц, кем бы те ни приходились королю, следовало бы наказывать по всей строгости закона. Всё бы ничего, однако участь «пленницы» Ники, как бы прискорбно ни было признавать, виделась лучше участи казнённой или загнивающей в королевской сырой темнице, по-настоящему лишившейся рассудка с течением песков времени. Ники, ежели по-справедливости, ни разу не обвинил Сону ни в чём. Ни разу. Служанку Сону не убивала в попытке «как будет верно полагать, чтобы скрыть свои мерзкие, порочащие целую династию, пристрастия». Уж подавно не преследовала праведного господина Сонхуна, не ластилась, чуть ли не заставляя его, — непременно честного, а не извращённого мужчину (впору умереть со смеху!) — проводить вместе досуг. Ким Сону не делала ничего, что на неё вывалили помоями. И ей отчаянно не хотелось верить в причастность хотя бы братьев сразу к двум покушениям — людей, которые держали в узде взбесившихся псов, готовых накинуться и разорвать в клочья. Ляпни кто что-нибудь плохое о Сону в присутствии Мингуна — жди беды, а Морин тоже не оставлял подобное без внимания. Но всё равно этого было мало. Сону давилась, захлебывалась скрипучей обидой на нового Его Величество за неверие, расцарапывала себе руки и лицо, надеясь, что липкая ложь отдерётся вместе с мелкими полупрозрачными волосками и кожей. Только не вышло — самый старший из братьев неодобрительно качал головой (и это тоже лучше, чем грязные слова и «перестань врать!») и приказывал сестру лечить. …Ники закатывает ночное платье Её Высочества практически до подбородка, губами прижимается к груди и ласкает нежную кожу языком. Сону пальчиками сжимает пряди на чужом затылке и неуклюже пытается приподняться на локти — хочется видеть это. Всегда. — Т-ты не даёшь мне договорить! — Санвон тебе нравится, не лги. — Я… — Сону стонет и затыкается из-за попытки сдержать абсолютно бесстыжий стон, когда прикосновения становятся ярче. Ощущать горячий язык на внутренней стороне бедра волшебно. Сону закусывает ребро ладони и думает, что отвратительный поступок Ники по отношению к ней оправдан на треть. На жалкую одну третью, ведь он занимался гнилой любовью с «Треснувшей душой» и не испытывал угрызений совести — по крайней мере, не в достаточном количестве. Ибо местонахождение Ли Хисына в Дирне было подобно снежному покрывалу, что скрывало всю грязь, как вуаль на уродливом лице. Так или иначе, мягче по отношению к личному надзирателю этой камеры Сону не станет. Не по-настоящему. А отпрыск Пак Чонсона действительно очаровательный мальчик, только гостит здесь уж очень часто.

(Сону ненавидит привязываться.)

Настолько часто, как часто появляется его отец и как часто Его Величество Нишимура Йошинори устраивает с Чонсоном переговоры, кажется, без ведома владыки Шанью. Последнее вынуждает обрастать сомнениями попеременно, чтобы после успокаиваться: «Йошинори и Морин стали побратимами, между ними царило взаимоуважение. Йошинори оказал брату поддержку, когда та была необходима». Но разочаровываться в людях ужасно; и неотъемлемо. Ким Сону напрасных иллюзий ни на чей счёт никогда не питала, не после случившегося с собой. В конце концов, обида в ней жила и убираться прочь не собиралась, хозяйкою ворчала и приговаривала: «Ну и где ты со своею верностью осталась — в притворстве душевнобольной, дабы не отправиться на плаху? Мало покушений тебе было, а? Нынче заказные убийства дорогие, тем более если нужно пробраться во дворец».

кто.

тебя.

пытался.

убить.

Сону думала о том, чтобы повеситься однажды на белом поясе: от безысходности. Потому что никому-то и не была нужна, потому что даже слуги — и те насмехались почти в открытую, кривились от отвращения. Только вот не она намеренно присылала к себе людей в чёрных одеждах и с закрытыми лицами, что пытались её задушить в ночи. Да, оторвала зубами плоть от шеи одного, воткнула кинжал по самую рукоятку раз двадцать в тело другого, прежде чем крови не стало так много, чтобы успокоиться: «Всё в порядке, с этими ранами не живут». Но не она заказала убийство самой себя, чтобы данным образом якобы оправдаться и доказать свою невиновность. Кому вообще подобное пришло на ум? Бредни — и всё из-за того, что у принцессы в покоях имелся личный кинжал, подаренный ранее (пусть и втайне ото всех) отцом? Сестрица Хани, завидев жуткую кровавую картину поутру, сказала: «Никогда ко мне не подходи. Не прикасайся». Что же. Ким Сону в следующий раз дотронулась бы до них — предавших — лишь на их же похоронах.

***

— Так будет всегда? — Нет. — Нет? — удивляется Чонвон и ловит весёлую улыбку женщины. — Ты просто должен уметь всё, мало ли. Считай, что это короткое обучение тому, что умеет хороший слуга. — А я хороший слуга? Звонкий смех и трясущиеся изящные плечи. Старшая служанка заходит за стойку, где стоит вся вымытая Чонвоном посуда, и теряется где-то на кухне. Вскоре женщина возвращается с двумя свежими паровыми булочками и молча протягивает ему. Бора замечательная. Чонвон не знает подробностей, а вынюхивать что-то самостоятельно или через женщину опасается. Не потому что боится последствий — потому что решает следовать верному пути «хорошего слуги», то есть доверять своей госпоже. По сути, у него больше нет причин задерживаться здесь, но неравнодушие к судьбе Её Высочества не позволяет и заикнуться об этом, написать письмо королю с просьбой, которая схожа с хисыновой: «Я бессилен, простите». — Возьми, — подбодряет Бора, — очень вкусно. Я таких маньтоу даже в столице не ела. И всё-таки живое любопытство ему свойственно. Чонвон не выходит за рамки, но о безопасности печётся — оборачивается, глядя на распахнутую дверь и убеждаясь, что никого рядом нет, а после задаёт вполовину невинный вопрос: — Ты не жалеешь? Некоторые фразы не стоит разбавлять пояснениями и прочим. — Жалею, что не увела её. Что мы не увели её прочь из дворца и не спрятали. А сейчас поздно — никаких сожалений. — Ты и Цяньси? — Да, — кивает, — больше некому было. Собиратель душ тихо благодарит женщину и с ответной улыбкой принимает вслед шутку, мол, завтра он будет учиться стирать бельё. Чонвон смутно себе представляет, чем отличается обыкновенная стирка от грядущей, однако не противится. Прощаются они тепло, невзирая на горький осадок из-за кучи того, что похоронено под ответами верной служанки Сону. Вероятно, под теми «никто», которые не встали на защиту несправедливо обвинённой Её Высочества, подразумевались не подчинённые. «Никто» — все те, кто глядел Сону в рот и находился подле исключительно в ту пору, когда она являлся принцессой без грязной репутации; пока на неё не полилось всеобщее порицание. Это были ближайшие родственники, важные люди на службе у государства, члены побочной ветви и кого Ким Сону любила. Пак Сонхун. Было ли между ним и Её Высочеством что-то даже смутно напоминающее симпатию с её стороны? Пусть каморка слуги находилась совсем близко к покоям Сону, Чонвон редко сталкивался с кем-либо, включая наместника Дирне (к огромному счастью). Был рад ошибиться, думая изначально, что они делили постель постоянно, а не только ради… плотских утех. Вход в чонвонову скромную обитель располагался как-то криво — фактически за углом, но возле выхода на балкон. Дважды Чонвон встречал во время странствий несчастных, что ходили во сне. Вот они бы свалились с балкона и разбились бы насмерть, хотя и спросонья, повернув не в ту сторону, не менее опасно было ходить. Каково же его удивление, когда, толкнув дверь, Чонвон видит совсем удручающую картинку. Санвон вздрагивает, оборачиваясь через плечо, и быстро поднимается с пола. Не нужно ходить в храмы и жечь благовония, искать предсказателей или иметь острый ум, чтобы понять: причиной беспорядка выступает мальчишка. Юный господин хватает ртом воздух, пытается выдавить из себя какие-то оправдания, но, густо покраснев, решает попросту стыдливо опустить глаза и умолкнуть. На полу разбросаны травы. Те самые, которые с огромным трудом Чонвон сперва аккуратно собирал и высушивал, а после некоторые перемалывал и раскладывал по мешочкам. Теперь большинство из этого можно было смело выбрасывать. — И что ты делал? — спокойно интересуется Чонвон, — Никогда бы не подумал, что благородный молодой господин станет воровать у меня что-то. Признавайся, что украл? — Ничего я не крал! — Тем не менее, — старший обводит рукой помещение. — Это… случайно получилось. Я искал тебя, но не нашёл. Потом подумал, что ты можешь быть у себя, но и здесь оказалось пусто. Собирался подождать, а потом… Всё само получилось! Я только хотел поправить твою сумку, потому что та лежала криво, а она взяла и шлёпнулась. Сама. Санвон не лжёт — точно. Для него Её Высочество была неплохим собеседником и постепенно выздоравливающей больной молодой женщиной, а не какой-нибудь сумасшедшей. У Санвона доброе сердце. Но отказать себе в таком удовольствии — истинное кощунство: — Сама себя шлёпнула на пол? — Не издевайся! — дуется Санвон. — Ох, — мурлычет Собиратель и щипает его за щёку, — Ты слишком очаровательный, когда злишься. Разве тебе никто не говорил? Вызываешь умиление и желание хорошенько накормить тебя. — Я не должен быть милым, ясно? Я буду таким, как отец. Чонвон фыркает и закатывает глаза: — Да пожалуйста — хоть десять раз, как отец. Суть не поменяется. — Звучишь, как ворчливая матушка. — Мне стать твоей матушкой? Не бросайся словами на ветер, юноша, иначе они обратятся против тебя. Вот стану твоей мамой, так возьмусь нещадно пороть денно и нощно за скверное поведение. Сразу убудет тебе… Осознание собственных слов накрывает внезапно. Чонвон позабыл про важное правило: следовало бы думать о чувствах людей, а не рубить правду, какой бы та ни была, или молчать. Третьего — золотой середины — у него почему-то не было. Мальчишка пожимает плечами, не поднимая глаз, — и гнетущее молчание сдавливает со всех сторон. Чонвон устало потирает виски и размышляет над тем, что ещё следует сказать, дабы не испортить это хрупкое доверие. Если разбираться, у Чонвона и друзей не было ввиду очевидной причины: бесконечные странствия, сознательное поддержание расстояния, чтобы не привязываться. Но зато сейчас у него есть Цяньси и Сону?.. — Ну, — как-то странно хохотнув, начинает Санвон, — мой отец не против дать мне учителей, если те хоть как-то сумеют заменить и её, и его. Потому что отец постоянно занят. Молчание затягивается. Мальчишка нарушает тишину первым: — Сону сказала, что ты заваривал ей чаи, после которых головная боль проходила. Правда? К чему клонит? — Правда. — А ты знаешь, как лечить простуду?.. Отец никому не позволяет помогать себе — считает, что справится самостоятельно. К нему все боятся подходить. Исчерпывающе до жути. И жалобное личико мальчишки не помогает ни на цунь, ибо Чонвон предчувствует ворох проблем или как минимум неприятностей. Про родителя Санвона говорили, что тот был строгим. — То есть, меня ты желаешь подставить по-крупному? — Пожалуйста?.. Отец не такой уж и страшный, честно.