Часть 13. Свидетели тишины

Утро в Дирне мокрое, однако температура не падает до жуткого холода и нет противной сырости, как на родине наместника. Солнце светит где-то вдалеке, дождь обещает быть тем, после коего непременно в лесу вырастут сочные ягоды и грибы, — тёплая погода поспособствует. Замечательно. Чонвон думает, что понимает причину любви Её Высочества к этому городу: тихо, красиво и нет суеты. В Дирне есть на что посмотреть, но дворцовый сад никак не сравнится с тем диким многообразием, растущим в столице. Чонвон жалел, что не успел изучить всё целиком, не искупался на озере, пристань коего (как призналась Бора) привлекала принцессу в прошлом. Её Высочества не была среди тех королевских отпрысков, что сидели целыми днями в покоях и занимались невесть чем. Она была свободной. — Хорошо, что дождь, — госпожа блаженно прикрывает глаза. Лежит поперёк кровати, раскинув конечности, а волосы свисают на мягкий ковёр. — Я думал, ты не любишь дождь. — Мне нравится запах после, — признаётся Ким Сону, — и в саду сразу стоит такой аромат, что голова кружится. Сколько себя помнила, обожала пионы, а не розы. Что ж, Чонвон обещает себе запомнить это. Не ради какой-то выгоды — чтобы однажды во время путешествия наткнуться на торговца цветов и сравнить: что более приятно глазу? Собирая исключительно целебные травы и нередко держа путь средь полей, заросших ромашками, васильками и куриной слепотой, изысканных цветов он особо-то и не нюхал. — Скучаешь по Солнечному дворцу? — М-м. Впору принимать за согласие? Ни капли не удивляет, что сердце её тоскует по родным стенам. И хотя у Сону оставались самые неприятные воспоминания из Шанью, ничего поделать с тем было невозможно. Чонвон намеренно старался обращаться к Сону двояко: как к госпоже, и как к товарищу. Другом Её Высочества себя назвать не мог, да и не собирался, ибо имел отличное представление о настоящей, искренней дружбе между ней и Цяньси. Очевидно, стать близким человеком после всего для Её Высочества тяжело, а доверие достигается соответствующими поступками, проверяется временем и жизненными неурядицами, обливается потом и порой кровью. Целые четыре дня Нишимура Ники находился в Дирне и занимался делами во дворце, отчего напряжённость в душе Собирателя достигла чуть ли не апогея. Хисынова тактика, состоящая в «сиди тихо и не высовывайся, но для вида делай что-то для Сону» казалась весьма привлекательной, тем более что Санвон требовал внимания. Не в открытую, но мальчику нравилось гулять, самостоятельно ухаживать за своим же конём и болтать. Так Чонвон узнал, что нынешнее место проживания посла — Пак Чонсона — располагалось в поместье неподалёку. Объяснялось всё тем, что до Аньяна в случае чего добраться отсюда ближе, нежели держать путь из столицы; Дирне находился буквально посередине между родным городом Чонсона и столицей Шанью. А сыну господина разрешали оставаться во дворце отчасти в силу возраста — тут ему было не столь скучно, да и наличие образованных людей и военного корпуса открывали новые возможности для получения знаний. Целитель и Собиратель душ внезапно обнаружил себя и слугой Сону, и нянькой для Санвона. Не то чтобы юный господин нуждался в опекуне, но да — что-то очень похожее. — Какой смысл, — начинает он, наверное, когда Сону проваливается в дремоту под шум дождя, — не пытаться обелить своё имя сейчас? Шевеление на постели. Её Высочество переворачивается на живот и на мгновение Чонвон — всего лишь на чёртов миг — видит в её глазах растерянность. Они молчали чересчур долго, чтобы не потерять ту самую нить и не забыть, на чём остановились. — О чём ты говоришь? — О выздоровлении, госпожа. Сону после этого опять переключается на изучение потолка и бормочет: — Жду подходящего момента. Чонвонова очередь не понимать: для чего? Поначалу госпожа играла роль человека с треснувшей душой ради того, чтобы её не судили за чужие грехи. Бесспорно, это ей помогло. Но каков был смысл сейчас продолжать прятаться, если старший брат намеревался «вернуть эту реку в прежнее русло»? Чонвон ощущал и слышал от Морина только заботу, жажду действительно спасти сестру. Никакого суда. — А когда он настанет? Ты уже больше пяти лет… ждёшь, — неуверенно добавляет Ян не из-за боязни, а из-за неловкости — чужая жизнь остаётся чужой, поэтому влезать в неё чревато. Солнечная госпожа не глупая и в советах, если честно, не нуждается, — Может, притворишься постепенно выздоравливающей? Позволь мне отправить послание повелителю. — И с чего ты вдруг предлагаешь мне сдаться, позволь узнать, Чонвон-и? Собиратель душ облизывает пересохшие губы: — Не сдаться. Я собираюсь только поведать тебе кое-что важное… Как твой брат — Морин — просил меня вылечить тебя, обещал столько золота за спасение, что от воспоминаний страшно. А ещё, Сону, — Чонвон сглатывает вязкую слюну, комом вставшую в глотке, — если я и имею право судить людей из твоего прошлого, изложу свои мысли. Позволишь? Она кивает, заинтересованно прищурившись: — Внимаю. — Так вот, Его Величество Морин тебя любит. Не показывает открыто, но любит. Чонвон почти уверен в том, что любовь та куда более безгранична, тем кажется. «Почти», увы, имеет совсем непривлекательный синоним, однако это — истина. — Я подумаю над твоими словами. А теперь уходи — у меня болит голова.

***

Заветный день (поздний вечер) наступил быстрее, чем ожидалось. Чонвон готовился к размытому «однажды я вернусь в столицу как нормальный человек» или «позже» и не позволял себе ни разу детально представлять, что обязано было произойти дальше. Вольные люди, не привязанные к одному месту, плыли по течению жизни, а не… так. — Я мог бы сам написать письмо, — бубнит Чонвон. Сону не шелохнется, часто обмакивая кисть в чернила, и отрицательно качает головой. Главный помощник короля также утверждал, что каллиграфия принцессы весьма искусная, а слог приятен и выверен — стараниями учителей и прекрасной наследственностью обусловлены были умения всех детей почившего короля. Предыдущий повелитель Шанью, как его отец и праотец, считался очень умным, по-настоящему образованным человеком. Глядя на Сону, убеждаешься сильнее и сильнее, как она хороша в притворстве. Чонвон не попадал в подобные ситуации и не захотел бы оказаться на месте Её Высочества никогда, но это было достойно уважения. То, как она перенаправила обиду и упадок сил в желание выжить и отомстить обидчикам любой ценой. Как искусно выжидала годами, дабы расправиться с ними всеми. — Но почему? Почему бы тогда не воспользоваться связями Джеюна, в конце концов? Собиратель душ не планирует быть навязчивым, правда. Ему интересна причина, ибо разве не разумнее будет направить послание помощнику Его Величества с обтекаемым содержанием, мол, моя цель (Собирателя душ) достигнута? Если письмо взаправду может быть перехвачено и прочитано — это единственное решение. Сон Ханлим — доверенный повелителя и в курсе его желания спасти сестру. Старшая служанка караулит возле двери, прижимаясь к ней и жадно прислушиваясь к каждому шагу. Чонвон старается игнорировать её местонахождение здесь. — Помнишь, что я сказала про тех, кому доверяла и доверяю безоговорочно? — отзывается Сону. — Ты сказала, что таковых легко пересчитаешь по пальцам одной руки, — проговаривает младший. Невзирая на богатый опыт за плечами, возле взрослой женщины и принцессы, которая также старше него, чувствует себя несмышлёным ребенком. Это раздражает. Конечно, безоговорочные места в так называемом списке доверенных лиц Ким Сону занимают её родственная душа и служанка, чуть ли не вырастившая её и отправившаяся добровольно в Дирне, где жалованье почти вдвое ниже. Ну, и ещё несколько человек. Только всё это — не считая осуждения и опасности, приложенных к верности Солнечной госпоже. Исключение: И Цяньси. Собиратель душ полагает, что причина в его внешней невозмутимости, нынешнем статусе и обещании госпоже не вмешиваться ни при каких обстоятельствах. Родственная душа госпожи остался во дворце и для всех сохранял нейтралитет. — Вот именно. Помнишь, что сам недавно говорил про Шима? — Что он служит другому государству, потому что… Потому что ему, наверное, не понравилось, что к нему тоже стали относиться настороженно, ведь знали, что вы замечательно общались, — смутная догадка о чужих подозрениях в сторону Джеюна пробивает затылок, — Но ведь он-то здесь — с тобой! Как и Хисын! Дворцовые интриги чрезмерно утомительны. — Правда в том, что Хисын думает, будто бы меня вылечили до него, а я продолжаю притворяться. Но это не так — я всегда была собой. Что же касается Джеюна… — Сону замирает, глядя куда-то перед собой. — Он тоже слишком много знает, но молчит. Чонвон не понимает ровным счётом ничего. Если молчание другого Собирателя душ ещё оправдано мотивами гордости и личных умений — нежелание признавать, что кто-то отлично поработал до тебя, а твои услуги никому и не нужны, — то касательно бывшего младшего советника Шанью непонятно абсолютно ничего. Если Шим всегда знал многое, мог ли он, занимая положение при дворе, повлиять на судьбу обвинённой принцессы? Убийство служанки, порочащие письма и якобы домогательства до (на тот момент) будущего мужа Ким Аён — под силу было бы ему оказать крошечную помощь? Боясь за себя, он ушёл? Или суть состояла в том, что бывший младший советник и не стал пытаться защитить принцессу открыто, рискуя собственной жизнью и благополучием, а госпожу этот червячок медленно грыз? Чонвон потирает виски и устало плюхается на шаткий стул. Признаться, комнатка служанки мало чем отличалась от его каморки. Разве что размером побольше да окно шире. — Ну а если письмо всё же попадёт в руки господина Нишимуры? — с некой обречённостью интересуется он и переводит внимание на огромную тень Сону. Из-за дрожащего пламени свечи она приобретает какой-то другой вид, напоминает чудовище. Иронично и отчего-то совсем не страшно, не как знак свыше. После подобного кошмара немудрено стать чудовищем. Боги войны тоже возносились на небеса отнюдь не за бесхребетную покорность, а за умение стоять на своём и добиваться желаемого. И власти без крови, как известно, не бывает. Собиратель душ увидел достаточно в Солнечном дворце, чтобы понять: рассказы Ким Сону не были преувеличением — напротив, много чего осталось недоговорено. — Если ты думаешь, что я его боюсь, ты ошибаешься. — Но ты не отрицаешь, что Нишимура тебе нужен. — Нужен и «я полностью от него завишу» — не одно и то же, — злится принцесса и прожигает недобрым взглядом. Чонвон старается помалкивать, однако вовсе не означает, что соглашается. Он прекрасно понимает: Солнечная госпожа лукавит. Три недели назад сама признавалась, что наместник и одновременно скрытый мучитель (как можно выразиться) ей был необходим, причём не просто, а именно сильно. Пересекаться взглядами с Борой не волнительно. Складывается впечатление, что эту улыбчивую и спокойную женщину знал не меньше месяца, а несколько лет точно. Та приподнимает уголки губ — младший зеркалит и после, смежив веки, отвлекается на лёгкий треск огня и пишущую письмо Её Высочество. У неё есть привычка при задумчивости то ли шумно выдыхать носом, то ли сопеть. Но всё-таки… — Ты очень рискуешь, — замечает неожиданно Бора, обращаясь отнюдь не к Собирателю душ, — Что, если твой брат тебе либо не поверит, либо вместо него придут они? Последнее слово старшая выделяет чересчур явно, из-за чего пропустить это мимо ушей не представляется возможным. Чонвон с опаской открывает глаза и украдкой смотрит сперва на неё, а потом на мрачную Сону. Справедливо, если принцесса не доверяет какому-то «слуге», с которым знакома меньше сезона, но разве они не в одной лодке? По факту рискуют все. Сону демонстративно отбрасывает кисть на чернильницу — пару капель уродливо расплываются на листе бумаги. Письмо испорчено. — Повторю снова, — в голосе мелькают стальные нотки, — Морин придушил бы меня собственными руками или вызвал бы на дуэль, но он никогда не действовал настолько грязно, чтобы отправлять к спящей сестре палачей. Ещё хочешь побеседовать на эту тему? Назревает крупная ссора. Выходит, палачи?.. Вот почему она говорила «дважды», подразумевая покушение. Первый раз — падение со второго этажа библиотеки. …Выходит, Её Высочество мало-мальски верит старшему брату. Чонвон надеется, что причиной тому считаются и его недавние откровения. Как ни погляди, но повелитель ведь отправил своих лучших людей на поиски Собирателя душ, обеспечил всем необходимым и чётко дал понять: младшую сестру обижать было нельзя, как и провоцировать. Если он имел дурной умысел и лишь желал казаться хорошим владыкой и братом, объявил бы о присутствии Собирателя душ во всеуслышание. — Да, — дерзко отзывается служанка, — потому что мне не плевать. Я помню, что с вами было после всех тех разов. Любую другую служанку за дерзость могли бы вздёрнуть или в наказание отвесить полсотни ударов палкой по ступням, чтоб неповадно было. Бора — не любая другая. — В пекло всё! Пусть Чонвон тогда пишет, а я ухожу, — принцесса с противным скрежетом отодвигает стул и, сжимая кулаки, твёрдым шагом направляется на выход из покоев. Бора вынуждена отодвинуться, однако обхватывает ладонью чужое предплечье и говорит замершей госпоже: — Ты же понимаешь, что я тебе зла не желаю, Сону. И на владыку я не возвожу напраслину, просто… — паузу в её исполнении принять сложно, — Я не хочу, чтобы в следующий раз кровь повсюду принадлежала тебе, понимаешь? Слова Сону не пропитаны ядом, нет. Это яд и есть: — Если Морин является заказчиком, мне действительно стоит повеситься и в предсмертной записке написать: «Причина в том, что меня затрахал наш благодетельный наместник Нишимура Ники». Отпусти! Вскоре в комнатке остаются двое слуг. Если бы неловкость измерялась травинками, сейчас она была бы размером с заброшенное посевное поле. Женщина опускает подбородок и потирает виски, собираясь с мыслями. Чонвону тоже пора уходить, невзирая на брошенную в сердцах фразу госпожи, но отчего-то он сидит и практически не двигается. Чтобы принять некоторые факты из прошлого, требуется время. Бора занимает недавно опустевшее место и заводит беседу первой, за что ей отдельное «спасибо» и тысячу благословений — данная информация не для посторонних: — Она очень любит брата, видит в нём покойного повелителя. Прости, что ты вынужден становиться частью всего… У Сону случается такое редко, но случается. На самом деле, Чонвон, она не первый раз порывается написать письмо Морину, чтобы рассказать, что здорова. На моей памяти — это седьмой раз. Ох. Извинения ни к чему. — За ней приходили палачи, она «хотела» покончить собой. Это случилось в Шанью, — утверждение, но требующее какого-нибудь развёрнутого ответа от свидетельницы. Бора молча закрывает глаза, затем открывает — согласие, — А что Пак Сонхун? Какие были отношения между ними? Женщина высовывается в коридор, вновь проверяет, а безопасно ли, и с едва заметным облегчением на лице закрывает дверь покрепче. Уже сидя, она выглядит менее нервной. — Причина как раз-таки в Сонхуне. Я не желаю кого-то обвинять, впрочем, как и безвинным его не назову. Итак, — глубокий вдох, — у одной служанки — её имя Ринджин — был длинный язык. Она проболталась, что кое-что важное доставляла одному воину «от птицы высокого полёта», а затем стала свидетельницей чего-то вопиющего. Преувеличивала, конечно, потому что любила приукрашивать и раздувать всякое до размера солнца, но многие ей верили. Ринджин не стала упоминать, кого касалась новость, и лишь сказала, что повелитель за это её бы щедро вознаградил или повысил до одной из старших служанок, если бы она не пообещала молчать… А через два дня её нашли мёртвой на одной из потайных лестниц. В рукаве платья лежало письмо Пак Сонхуну, написанное почерком этой служанки. Небеса. — Письмо якобы продиктованное нашей госпожой. — Да, — одними губами, — причём относить его к ошибочным сразу становилось нелегко: у служанки в волосах были вплетены ленты нашей госпожи. Все знали, что Солнечная госпожа чаще пользовалась лентами, а не заколками. К тому же, ленты госпожа любила определённых цветов: небесно-голубые, как цветущие пионы или насыщенного синего оттенка с вкраплениями серебряных узоров… Начались разбирательства, посыпались обвинения в убийстве служанки и бесстыдстве. Сону свободно передвигалась по дворцу, хотя уже все смотрели на неё, как на бессовестную деву. Ума не приложу, что случилось в библиотеке, но её обнаружили там без сознания и, славам Богам, без серьёзных травм. Лекари сказали, что Сону выпила много вина перед падением. Обилие вина — как повод к тому, что опозоренная принцесса сама сделала шаг в этакую пропасть. Бора лишь подтверждает худшие догадки. После пробуждения Её Высочество не могла сказать, кто именно желал ей смерти и толкнул. Правильно ли не ощущать совершенно ничего к покойнице? Чонвон заглядывает внутрь себя и видит зияющую пустоту — ни закономерного сожаления и, конечно, ни злобы. — Девушку столкнули с лестницы? — Нет, свернули шею. Сам понимаешь, что надо сильно постараться, дабы совершить такое. Ринджин, насколько я помнила, была довольно проворной и не слабачкой, — намёк на исключительную причастность мужчины и не намёк вовсе — чуть ли не прямым текстом. Свернуть шею, зарезать или задушить — истинная жестокость. И как неудобно: госпожа Ким Сону взаправду сильнее, чем многие молодые девы её возраста. Она владела мечом, она проводила время с братьями и лучшим другом, кто являлся воином при дворце и занял высокое положение, добившись успеха в обучении. Её Высочество (как наверняка заключили обвинители) могла расправиться со служанкой. Остальные шероховатости в данной линии обвинения — к чему? Люди часто бывают слепы. — Но что сделал господин Пак? Почему он не дал показания? — Сказал, что понятия не имел, о каких чувствах шла речь в письмах. Что, наверное, Её Высочество просто пошутила или всё это — чудовищное недоразумение. Только вот он забыл упомянуть, как сам же ходил за Её Высочеством по пятам и как однажды признался в любви, — Бора отворачивается, кривясь, — Проклятый шакал! Она ведь отказала ему, как полагалось: ни словом не упрекнула, не указала на разницу в положении. — И после этого госпожа Аён согласилась выйти за него замуж? После всей грязи? Губы женщины превращаются в тонкую полоску. — Мне не понять этого. Сону подозревает, что те бессовестные письма принадлежат на самом деле её сестре. А Сонхун — омерзительный человек, готовый ради высокого положения на что угодно. Даже подставить ту, которой посмел клясться в вечной любви. Кислый привкус во рту противен. Собиратель душ прекрасно помнил о визите господина Пак Сонхуна, его выражение лица и слова. «Проклятый шакал» после стольких лет мучений имел совесть спрашивать о том, находилась ли обвинённая принцесса в добром здравии и всё ли с ней было хорошо. Если это — любовь, такой и даром не надо.

***

— …Ты всегда ведёшь себя так? Да кто из нас ещё избалованный ребёнок! — Ты, — ёмко отвечает Чонвон и крепко удерживает в деревянном тазу свежее и аккуратно сложенное бельё. Пак Чонсон давно выздоровел и вскоре уехал обратно в поместье. Отнекиваться бы, что не ожидал благодарностей уже после или какого-нибудь мало-мальского общения напоследок, да бесполезно. Ухаживать за больным, используя это в качестве оправдания и как повод не заниматься треклятой стиркой, было допустимо. После — нет. Единственным неизменным, чьё присутствие остаётся особенно ощутимым последние пару недель, выступает Санвон. Честное слово, будто бы у вечно недовольного внешне и не по-детски серьёзного паренька открывается иная сторона. — Отказываешь мне? — искренне изумляется отпрыск Чонсона и забавно семенит следом. Санвон почти ростом с Чонвона, но совершенно очевидно: собственное быстро вытянувшееся в рост тело до сих пор ему ощущается чужим. — Ага. — Но ведь нельзя! Если я прошу тебя сходить со мной в город, ты должен! Ну право, какой настырный мальчишка. Чонвон, быть может, и частично заинтересован в небольшом путешествии за пределы дворца, дабы получить возможность изучить Дирне. Но есть как минимум две причины не соглашаться на подобную авантюру. Во-первых, у всякого слуги есть обязанности. А Чонвону вдвойне важно следить за поступками и лишний раз не привлекать к себе внимания, ибо письмо к Его Величеству передано. Письмо от него, а не от принцессы. Чонвон не трясётся от страха, но господин Нишимура ни единожды вынуждал испытывать недюжинное напряжение, опасаться за собственное благополучие. Во-вторых, негоже потакать бездумным желаниям молодых господ. Ким Сону думала о жизнях своих подчинённых, когда сама оказалась в такой ситуации, что и врагу не пожелаешь. Поэтому Санвон обязан понимать, как «хочу» способно повлиять на чью-то судьбу. Его-то могут исключительно пожурить, а служья жизнь практически не имеет веса. — Должны тебе родители, а я пока что не стал твоим наставником, — шутит Собиратель душ и, заворачивая вместе с ним за угол, вздрагивает. Ноги сами прирастают к полу. …Верить бы, что господин Пак не услышал ничего из сказанного, потому как иначе это очень, очень плохо. Санвон и сам, кажется, пугается отца. Мальчишка сжимает чонвонов рукав и заходит ему за спину, нервно поглядывая на родителя. Для последнего сын проводил свободное время в библиотеке, занимался с Джеюном, находящимся тут же, или тренировался в стрельбе из лука. Чонвон не знает: радоваться ли, выдыхать ли с облегчением, когда тёмный взгляд мужчины оказывается обращенным отнюдь не на него? Санвон весь скукоживается, голова врастает в плечи, а изо рта вырывается сдавленный писк. Телесным наказаниям сын Чонсона не подвергается, но меньше бояться отца точно не планирует. Уважение? Не все, но некоторые послы являлись в прошлом людьми, связанными с военным ремеслом. Конечно, без соответствующего образования никуда не пробиться, ведь мало хорошо махать мечом — надо бы использовать ум. — На что ты подбиваешь Чонвона, ежели заходят разговоры про наставника? — бесцветно интересуется Чонсон. Руки за спиной, прямая осанка, не говоря о привлекательной фигуре и чертах лица, — его с лёгкостью назовёшь красивым хотя бы по умению подавать себя. Посол обязан притягивать взгляды, а не оставаться бесцветным пятном. — Ни на что, отец. Это недоразумение, — бормочет Санвон и комкает ткань пуще прежнего. — Отпусти Чонвона и перестань ему докучать. Сейчас. — Слушаюсь, отец. Становится даже жаль юного господина, но Чонвон решает в этот раз промолчать. Санвон начинает отдаляться, опустив подбородок, однако что-то заставляет улыбнуться ему и, к счастью, оказаться замеченным. Неизвестно, сколько ещё сын посла пробудет здесь — между ними не должно быть недоразумений. Странно стоять в коридоре и молчать, ожидая непонятно чего. Чонвон покачивается на пятках и сам начинает заламывать пальцы, невзирая на внутреннее спокойствие. Находиться возле старшего всего лишь неловко — не боле и не меньше, учитывая последние события. — И часто он тебе докучает? — Всё не так, молодой господин Пак мне не мешает. — В самом деле? — Чонсон приподнимает бровь, а после кивает сам себе, — Полагаю, тебя постигла незавидная участь того, кто ему пришёлся по нраву. Пак Чонсон в отличном расположении духа? Похоже, предположение верное, если на дне глаз пляшут весёлые искорки. Будучи странствующим лекарем, Чонвон позволял себе максимально непринуждённое общение с теми, кто просил помощи. Не потому что считал себя выше несчастных — никогда! — или попросту кормил гордость тем, что был нужен; потому что в сложных ситуациях не было места чрезмерной учтивости. Достаточно сохранять трезвость ума и не болтать лишнего, не переходить рамки. С Пак Чонсоном подобное не прокатит, но общаться с ним гораздо приятнее и безопаснее, чем с Его Величеством, наместником Дирне или кем-то другим из членов династии. — А таковых много? — позволяет себе не сутулиться, как многие слуги при виде тех, кому подчиняются, — И почему участь незавидная? — В том-то и суть — очень мало. Но пока что из всех облюбованных им людей ты единственный, кому не перевалило за пять десятков и с кем он общаться столь свободно. Отрадно слышать. — Спасибо. — До меня дошли слухи, что ты в качестве слуги совсем недавно, Чонвон. Откуда прибыл? «Оттуда, где стоит тишь да гладь, а в рыночные дни то место гудит от криков торговцев, носящихся всюду детей и лающих собак, коих приходится гонять, дабы не стащили свежий кусок мяса», — ему и не обязательно знать подробности. — Из города Лун. По Чонсону заметно, что названный населённый пункт ему неизвестен. Может, то и к лучшему. Ни проверить, ни припомнить в беседе — рано иль поздно всякий растворяется в дымке памяти, если не важен. — Что ж, Чонвон из города Лун, — почтительно кивает, словно взаправду за ним висит долг, — Если тебе понадобится помощь, обращайся без стеснения. И пригляди, пожалуйста, за моим сыном, пока ты здесь. Именно: пока.

***

Сону впервые за долгое время испытывает нечто настолько вопиющее, грандиозно-радостное, что разгоняет кровь по венам и вынуждает сердце биться быстро-быстро. Это не привычная неприязнь к Ники через однобокое уважение к чужой целеустремлённости (которая, тем не менее, отвращает) и признание в том, что, как любовник, он нежен и заботлив. Понимание неизбежного накрывает буквально за полчаса до рокового момента. Сону не знает, как далеко простирается власть второго господина Нишимуры в действительности. Однако доказательства не отмести в сторону: слуги подняты на уши и приводят дворец в порядок, хотя Ники без того держит их в ежовых рукавицах и не позволяет бездельничать. Всё-таки король — другое дело. Морин приезжает. Боги, это всерьёз. Без официального предупреждения (и плевать, что Ники сумеет как-нибудь подготовиться к приезду Его Величества), как и просил в своём письме Чонвон. Аккурат через четыре дня — то есть сразу, стоило посланию быть доставленным, — брат отправился в путь. Морин не считает сестру ничтожеством? Всё ещё любит, невзирая на пересуды и многочисленную грязь? — Если мне отрубят голову, Высочество… — тихо вздыхает Хисын, орудуя ножницами. — Ничего не случится. — Он будет в бешенстве. Не из-за этого, — целитель обводит свободной рукой её, сидящую на стуле и глядящую на их отражение в зеркале, — так из-за того, что ты вылечилась, а ему не сказала. О, да. Сону мечтала давно увидеть на расслабившемся от убеждённости, что всё находилось под контролем, лице Ники нечто совершенно иное. Чтобы Нишимура показал, как умел злиться всерьёз; чтобы захлёбывался бешенством. И вот сегодня ей предстоит узреть столь сладостную для глаз картину. Господство длиною почти в шесть лет — чересчур долгий срок, за который придётся заплатить. Неудивительно, если проклятый пёс, стороживший Сону, как кусок мяса или заветную кость, взбесится так, что начнёт причинять боль людям. Отыграется на слугах, что проворонили момент «исцеления», потребует объяснений от Хисына и, быть может, попытается навредить Чонвону, отправившему письмо через Бору. Впрочем, верная служанка не из пугливых и сумеет выкрутиться (обязана), а уж Ян Чонвон негласно находится под протекцией старшего брата. Морин всегда считался человеком слова, никогда не бросался обещаниями на ветер, поэтому заплатил бы Собирателю душ очень хорошо. В конце концов, Чонвон не клялся в верности наместнику и действовал, как ему приказал владыка. — Не тревожься понапрасну, — Сону намеренно старается звучать мягко, — не думай ни о чём. Ежели настаиваешь, я скажу брату, что тебя тоже нужно благодарить. Что ты помогал, Хисын. Ли кивает: — Буду вам благодарен. Сону бросает взгляд на перевёрнутые песочные часы и предвкушает встречу. Но начинается (приближается) какая-то возня снаружи, голос одной из служанок и вскрик — резко распахнутая дверь. На пороге стоит тяжело дышащий Ники. И его выражение лица в сию секунду — слаще любимых пирожных и красивее закатного солнца, чьи лучи рассекают озёрную гладь и придают ей новые оттенки. Замечательно, что отрезанные волосы Хисын заботливо складывал в мешочек, чтобы позже либо сжечь, либо продать. Сону, по правде говоря, было плевать, что сделает он с ненавистными за столько лет прядями. Длинные, нестриженные волосы у женщины — траур. Пора было возвращаться к истокам, чтобы двинуться вперёд и точить препятствия-предателей, как вода точила камни. Испуганный столь внезапным появлением наместника Хисын быстро стягивает ткань с плеч принцессы и, пятясь, убирает лезвие. В любом случае, закончили. — Ты… — рычит Нишимура и сжимает кулаки с такой силой, что слышен хруст. Какая красота. Сону невозмутимо поднимается со стула и просит помощника выйти, ибо в его присутствии она больше не нуждается. Ли вовсе не трус, но вполне объяснимо, почему разъярённого наместника обходит на расстоянии куда большем, чем вытянутой руки. Таким Нишимуру, вероятно, не приходилось видеть ещё никому из дирнейских подчинённых. Лекарь торопливо закрывает за собой, и принцесса убеждена: на этаже теперь никого. Ни одна живая душа не посмеет подняться или потревожить, потому что сталкиваться с гневом пока что наместника не хочется. Расстояние Ники преодолевает в три шага. Сону кажется, что он — это надвигающаяся в море гигантская волна, о коих обожают рассказывать моряки; разрушительная лавина, спускающаяся с гор. Инстинкт самосохранения за секунду, что тянется подобно маленькой вечности, призывает как минимум зажмуриться и начать просить прощения. Но нет, хватит. Сону вскидывает подбородок и устанавливает зрительный контакт одновременно с тем, как старший коршуном нависает и орёт: — Какого демона ты здесь устроила?! Грудь часто вздымается, белки вот-вот покроются красной сеточкой, а чужая ненависть выплеснется волной, заставив захлебнуться. Воспоминания о первой близости туманные. Они не оставили ничего, кроме солёного привкуса слёз из-за предательства всех тех, кого Сону считала семьёй. Нишимура Рики — довольствующийся объедками из тени своего величественного правильного брата, которому суждено было стать продолжателем рода, но и питаться объедками с других королевских столов он умел. Если люди ищут причал, где обрели бы счастье и покой, то Ники — поваленное дерево, огромная коряга, вынудившая затормозить и остаться на месте до поры, пока не удалось бы выбраться и поплыть дальше. Ким Сону не знает наверняка, что ждёт впереди, хоть и осознаёт: просто не будет. Папа говорил об этом: не позволять никому определять, чего ты заслуживаешь, а чего нет; не бросать безрассудно собственное благополучие на алтарь ради кого-либо. Если прежде Сону считала высшей несправедливостью, что отец умер на её руках, то спустя годы поняла: так и должно было случиться. — Вылечилась. Спасибо за заботу, — лукавая улыбка даётся так же сложно, как и продолжать смотреть, — вашими молитвами я снова обрела ясность ума, названный муж. Нишимура обхватывает своей большой ладонью за шею и в прямом смысле приподнимает, отчего Сону остаётся лишь хватать губами воздух, как выброшенная на берег рыба. Ники вне себя. А когда её затылок глухо ударяется о стену, а уши закладывает от звука собственного сердца из-за нехватки кислорода, Сону видит в зрачках напротив желание причинить боль. Ники чуть ослабляет хватку только тогда, когда девушка вот-вот потеряет сознание. Даёт сделать глубокий вдох, но отпускать не спешит, как и смиловаться. В последний раз нечто подобное Сону видела возле пристани на реке. В тот день правда любого бы оттолкнула, заставила бы отступить и перестать, а он не послушался. Суть в том, что многое начинается с Акасо, а не с Шанью. Там-то она и увидела злополучную статую безумца, чьим отголоском практически стала в настоящем, оттуда родом не научившийся принимать отказы (не) наследник трона Фосу. — Я потакал твоим истерикам, — шипит Ники и, Боги, вновь сжимает пальцы, отчего Сону начинает царапаться. Запускает под короткие ногти чужую кожу, хрипит, однако ж вынужденно слушает ужасающее признание, — Я позволял тебе притворяться сумасшедшей и сам играл идиота, который не видел твою хитрую душонку насквозь. И что сделала ты, а?! — От… Отпу… Отпусти… Затылок опять впечатывается в каменную кладку. Это не столь больно, как могло бы быть, зато унизительно. Каким бы замечательным фехтовальщиком ни являлась Сону, без оружия и один на один с ним у неё не было ни шанса. Не при данных обстоятельствах. Сону больше не до смеха и улыбок. На глаза наворачиваются слёзы, белая пелена не даёт видеть ничего, кроме всепоглощающей, невероятно острой ненависти вкупе с зависимостью. И она же знает, что Ники специально мучает: то позволяя дышать, то возможность отнимая, ибо убить не сумеет. Кулак мужчины врезается в стену — буквально на цунь от головы. Позорящий выдержку и гордость вскрик всё-таки вырывается наружу. Сону сползает на мягкий ковёр и закашливается, дерёт глотку и исподлобья глядит на Ники. Если рассказы про демонов и Богов, что с лёгкостью при надобности забирают людские тела забавы ради, правдивы, то он — яркий тому пример. — Только попробуй сболтнуть брату лишнего, — предупреждает Ники и потирает сбитые в кровь костяшки. Поразительно, как он не сломал себе пальцы или запястье, — Я вырежу всех, кто тебе помогает. И кто помогал. — Н-не посмеешь…       Бора за себя постоит, верно?       Цяньси никто не тронет, потому что всё время он проводит в столице и служил Его Величеству? Сону подумала о нём в первую очередь, ведь человека не по крови ближе было не найти; просчитала риски и нашла в себе силы оттолкнуть родственную душу.       Чонвон вообще не при чём, поэтому волен делать то, что пожелает в рамках дозволенного королём. Обнаруживать, как твоё тело сотрясается, вопреки призыву прекратить и держаться достойно, ужасно. Сону не ответит, отчего по щекам течёт вода, хотя гримаса на лице отнюдь неприглядная. На миг чудится, словно Ники взаправду ударит уже её, а не мимо; что впервые оставит синяк не в порыве страсти, а потому что желает причинить боль. — Скажи это снова и узнаешь, что я могу и чего не делаю только потому, что люблю тебя, — рычит он и заслоняет собой чуть ли не весь свет в покоях. Усмешка трогает пухлые губы, — Хотя никакой любви ты и не заслуживаешь, ведь благодарности от тебя не дождёшься. Последнее слово обязано быть за тобой. Последнее слово. Последнее. — А я не просила меня любить. Вы сами виноваты, господин Нишимура, что так ничего и не поняли за эти годы. …Ники до одури шёл чёрный цвет, и светлой Сону постоянно мерещилось, что пятна на её теле оставались после прикосновений старшего. Что вместе с семенем Нишимура вталкивал, окрашивал само нутро в более тёмный. Одним небожителям было известно, почему удара не последовало. — О, — ядовито бросает Нишимура напоследок, — действительно. Спина у тебя вроде бы узкая, да толку нет. Где те, кто тебя любят и кого любишь ты? — Замолчи!.. Скоро приедет Морин. Нужно дождаться брата.

***

Комната для встречи с Его Величеством светлая, да только витражные окна не пропускали столько солнца, сколько хотелось бы. Внутри всё будто бы зарево-красное, размазанное не той палитрой. Ким Сону ведь красные цвета совсем ни к лицу. В пекло. Она поправляет воротник, пытается унять бешено стучащее сердце и готовится. Морин был тем, чьим указом безумную принцессу передали на попечение к Нишимура Ники. Брат — тот, кто позволил ему протянуть свои лапы далеко вглубь любимых краёв Сону, отстроить волчье логово и, скаля зубы, контролировать лису везде и всюду. Нет, лишние мысли — прочь. Морин хоть и повелитель, но тоже некоторых вещей не знает. Быстрее небеса упадут на землю, а он не позволит никому (почти) принуждать к чему-то бесстыдному Сону. Пускай сестра является позорным пятном, пускай несёт за собой (не свои) грехи. Брат приехал. Когда дверь отворяется и позади слышно, как знакомой поступью внутрь заходит мужчина, Сону мысленно считает до десяти. Зажмуривается до белых пятен перед глазами, кусает нижнюю губу, а затем оборачивается. Колени слабеют. Он с дороги. Тень усталости отражается на нём и залегает морщинкой меж изящных тонких бровей, собранные на затылке волосы, что едва ли достают до широких плеч, кое-где выбиваются из пучка. Однако старший брат всё равно выглядит как повелитель, как сын своего отца и достойный владыка. Сону неуютно под изучающим взглядом, но свой она не отводит. Смотрит на брата и надеется на благоприятный исход, в котором сопровождающие повелителя стражники не потащат её волоком по ступеням, не привяжут к коню и не погонят таким образом до столицы на справедливый суд. Морин ведь любит её, да? — Что отец говорил нам, когда я и Мингун ссорились, а ты из-за этого ревела? — твёрдо спрашивает брат и медленно подходит ближе, сжимая кулаки. В уголках зреют слёзы. — Что нам надо держаться друг за друга, что бы ни случилось. А кровь друг друга проливать — ровно плевать в колодец предков. Папа… ненавидел, когда мы ссорились. Объятия Морина крепче, чем объятия самой любящей матери. Впрочем, матери-то у Сону и нет.