Часть 16. Убивая кого-то, стой в стороне

«Я чувствую смятение и сытость», — сказала бы Ким Сону, первостепенно описывая то, что разворачивалось внутри неё после вспыхнувшего недавно скандала. «Я не чувствую ни капли вины», — следующее; добавочное. Когда стоит ей подумать о темницах и неугомонных шепотках слуг и оных — тех, чьё мнение донельзя гибко и легко поддаётся влиянию извне. «Я чувствую, что пока не закончила», — завершающее. И оно, пожалуй, куда сильнее всего прочего. Действительно ли становятся чудовищами, а не рождаются? Взаправду ли всё это взращивается молитвами боли и беспеконечных потерь уязвленной гордости? — …Брат, думаю, я знаю подходящую девушку. — Неужели? — приподнимает тонкую бровь Морин и отвлекается от огромного стола, что представляет собой карту Шанью. — Что ж, говори. Речь заготовлена, доводы (другие, более щадящие, не порочащие честь Йошинори и ни в чём его не обвиняющие) — тоже. Сону невольно дотрагивается до красного пятнышка на шее, что скрыто высоким воротом полупрозрачного светлого одеяния, и с трудом душит улыбку. Надо же, как интересно поворачивается жизнь. Первостепенная забота, что заведено издавна и обязано сохраняться до скончания веков: Шанью. Всё во имя короля, ради процветания родных земель. Нет причин не слушать Ники. Сону и сама замечала, что уж очень тесно повелитель Фосу общался с соседями, а должность наместника Дирне, принадлежащая человеку не из Шанью, в связи с тем вынуждала напрячься. Необходимо было сохранять баланс и обзаводиться наследниками; брату. Сообразительность, умение подгадать, когда Морин будет находиться в малом зале на третьем этаже, куда обычно вхожи чиновники и военачальники, помогают и сейчас. Извечная проблема: всем хочется иметь во владении как можно больше земель, но и защищать их тяжелее из-за протяжённой на сотни миль границы. Хорошо, что у Морина отличное настроение — не злится, что его отвлекают. Добрый знак. Учитывая произошедшее с Сонхуном и Аён день назад. Или, может, брат попросту верил ей и готовился к наихудшему ещё в день, когда забирал из Дирне? Что, если чутьё подсказывало ему это? — Госпожа Ынче из Аньяна. — Позволь поинтересоваться, откуда ты узнала о ней? По-моему, вы никогда не встречались. — Нечего скрывать, — она прикладывает ладонь к груди, давая понять, что говорит от чистого сердца. Никаких секретов, — Я спросила у господина Нишимуры, с коим провела эти годы, кого бы он взял в жёны, ежели не был бы скован обетом и мной. Выбор пал на госпожу Ынче… А ты знал, брат, что она и Каори когда-то вели переписку? Не знал. Ну и пусть — сущие мелочи. Самое важное, что Каори не стала бы общаться с недостойной девушкой. Жена второго по старшинству брата никогда не обращала на себя чей-либо гнев, была принята в королевскую семью мужа с теплотой. Морин выглядит задумчивым, стоящий немного поодаль помощник — не меньше. Сону ещё отчётливо помнила, как новость о замужестве некогда любимейшей сестры уничтожила остатки хрупкого уважения к Аён, как душа и впрямь едва не треснула под натиском этой новости. Брак — не смерть; но иногда хуже. — Направлю письмо в Аньян через Пак Чонсона, — заключает Морин, — Не вижу смысла затягивать, если госпожа Ынче хороша собой. — И характером не походит на нашу матушку, — с весельем оповещает Сону, до одури довольный согласием брата. — Выходит, я рискую стать тем, кому повезёт с женой? «Если бы».

***

Сону заходит в некогда рабочее помещение Шим Джеюна. Здесь практически ничего не поменялось, разве что со стола протирали пыль, а книги и свитки аккуратно сложили по полкам. Признаться, Сону немного жалела, что за время пребывания в Шанью так и не дошла сюда раньше, чем Сонхун угодил в ловушку. Не какая-нибудь просыревшая подсобка. Не прогулка в диком саду или ужин на постоялом дворе в самом городе. Ходить далеко в данном случае чересчур — разговор не требует отлагательств, а Сону бояться нечего. Она своё отбоялась, выплакала и вытерпела. Достаточно столь фееричного притворства. Ибо наступила пора лакомиться теми, кто очень хорошо жил эти годы и не знал забот. — Вы жаждали аудиенции? — Ханлим приподнимает уголки губ. Постоянно вежливый, сдержанный и терпеливый — таков его характер. В отличие от Морина, — Признаться, Ваше Высочество, меня немного обескуражила просьба. Прошу, не томите. — У меня есть веские основания полагать, что я не ошибаюсь в своих подозрениях. Мужчина промаргивается. Растерянность читается на лице, но вскоре он возвращает привычное выражение и учтиво интересуется: — Позвольте спросить, о чём вы осведомлены? О каких подозрениях идёт речь? Звучит так, словно обвиняете меня в чём-то скверном. Простите мою наглость, но не могли бы вы пояснить, что имеете в виду? Помощник брата не ведал, каким именно образом муж Аён признался в преступлении. Это была личная просьба некогда «Треснувшей души» : чтобы знали о произошедшем исключительно брат-повелитель и Нишимура, который также должен был услышать из чужих уст. Знать, что ничего действительно не было. …Старший брат и его верный товарищ были противоположностями. Морин — вспыльчивый, но отходчивый, с горячей кровью и бойким нравом, а за дерзким словцом или удачной пошлой фразой, что подходит к беседе, он в карман не полез бы. Ханлим имел более хладный рассудок и действовал всегда на благо государства, однако на первом месте у него всё равно оставались дружеские узы, то есть Ким Морин. Отец вскользь упоминал: «Водить дружбу с теми, кто тебя дополняет и на кого можно без колебаний положиться, — высшее умение». — Могли ли вы, узнав, что Ринджин слишком много болтает, убить её? — не дрогнув, Сону продолжает, — Из лучших побуждений, конечно. Чтобы грязные слухи не пали тенью на брата-повелителя и чтобы его репутация не пострадала? Зрительный контакт заканчивается ровным счётом ничем. Здесь нужно что-то более весомое, что-то «в точку». Незачем спрашивать: «Почему ты не рассказал правду, когда меня поливали помоями? Почему не намекнул мне ни разу до «сумасшествия» и после, когда я «вылечилась»? Отчего поступил жестоко своим молчанием?». Ответ очевиден и известен заранее под любое «почему» подобного рода. Если бы в процессе разбирательств Сон Ханлим рассказал бы эту правду, полетела бы его голова. Да и вряд ли его слова что-то бы значили против разгоревшегося скандала вокруг непосредственно писем и неудавшегося «самоубийства» принцессы. По правде, смерть служанки — дело третьестепенное. — Госпожа, я не совсем понимаю, отчего вы возлагаете вину за смерть той девы на меня? Виновные найдены: полагаю, госпожа Аён или её нынешний супруг несут ответственность за гибель той недальновидной особы. Принцесса постукивает пальцами по гладкой поверхности стола и улыбается, отрицательно качая головой. Мудрый отец учил принимать решения и делать выводы с истоков, а не довольствоваться исключительно итогом, пускай он имел важнейшее значение. Ханлим нашёл Собирателя душ и никогда не подводил брата намеренно, помогал по крупицам «восстанавливать» душу, что якобы раскололось на части после внезапной кончины отца. Он старался во имя Шанью, но правда и заключалась в том, что государство для него предполагало благополучие Морина и мориново правление. — В любом случае, если это ты, Ханлим, — Сону опускает подбородок, улыбаясь сама себе, а после вновь глядя на собеседника. — Я прощаю тебя. Не потому что не держу зла, а потому что, вспоминая моего дорогого друга, понимаю твои поступки. Но тревожься, — добавляет ровно, — после свадьбы брата я, вероятно, уеду или в Дирне, или на родину к будущему супругу. Мужчина с изумлением приподнимает брови: — Вы выходите замуж? — Вы думаете, почти шесть подле господина Нишимуры прошли даром? Вопрос, что не требует ответа, но Ханлим понимающе кивает. Это человек ни хороший и ни плохой, ни белый и ни чёрный — они оба никакие — и это утешает. Сону продолжает, потому что может позволить себе наглую откровенность: — Было бы крайне жаль, если бы мой племянник остался сиротой при живых родителях. На мгновение глаза Ханлима вспыхивают догадкой. Сказанное принцессой способно трактоваться двояко, полностью верно иль нет, однако оно озвучено. Сону больше никому и никогда не позволит воткнуть в свою спину нож. — Очень жаль, — творит Ханлим. — Думаю, брат-повелитель испытывал бы страдания, зная, что одна из его сестёр предала другую. А ведь пока племянник совсем мал, справедливому суду не суждено свершиться. Помощник повелителя лишь склоняет голову и не отвечает ничего. Что же, хитрости ему не занимать. Не признался в убийстве Ринджин, не согласился открыто с тем, что проще убрать сестрицу — выдавить, как тёмное пятно из безупречного полотна династии. В конце концов, народ ещё не знал о случившемся. Только о том, что Солнечная госпожа пребывала в здравии. — Спасибо, что заботишься о Морине, — Сону готовится покинуть комнату, но всё-таки останавливается, чтобы напоследок произнести, — И… у меня один вопрос. — Слушаю, госпожа? Не нужны палачи, если ты умрёшь изнутри.

***

Ах, какое горе. Какое всеобъемлющее, жуткое в своей неожиданности горе. Жутко прекрасное. Сону чувствует… покой. В сию минуту, когда Божество времени не отрезало нить окончания дня, ей впервые за многие-многие годы, мучительные месяцы и дни, словно проведённые в пекле, было хорошо. Так легко на душе, как если бы весь мир стал диким цветущим садом, а она отыскала бы свой причал, заветную пристань души. Сохранить этот день под грудиной, выделить особое место и видеть часто в счастливых снах. Чтобы под ногами гремели гробы врагов, а обглоданные трупными тварями кости блестели в свете такой же замечательно яркой луны. Да за подобное не жаль после смерти переродиться в демона иль иную беспокойную тварь, что ждёт часа гибели от руки благородного мужа с тысячами благодетелей за плечами и решимостью в глазах. Госпожа Ким Аён не стерпела и выпила яд, ибо без заточённого в клетке мужа жизнь ей стала не мила. Прекрасная госпожа не подумала о сыне, оставив малютку Сохо сиротой. И сколько слёз пролили слуги в поместье госпожи и некогда господина, с позором низвергнутого в простые смертные из родословной членов династии. Отныне и вовек на месте имени отца племянника Его Величества не будет ничего — пусто. Отныне и вовек на месте имени матери племянницы Его Величества будет клеймо подлой женщины, которая пыталась убить сестру. Как полынь и ковыль заполоняют пустынные, заброшенные людьми поля. Как медленно и верно зарастает обмельчавшая река и разрушается пристань в Фосу. Всё изменится. — Ты обвиняешь меня? В покоях королевы-матери горят четыре свечи. Сону сидит на ковре и обнимает матушку за ноги, положив голову на колени, как в далёком детстве и в приступах безумия. Рядом с морозной королевой всегда тепло — холод тоже умеет обжигать. И никто не умел выворачивать нутро речами так, как это делала она. Кроме покойного отца. Королева-мать в чёрном платье, что расшито ничуть не хуже нарядов вступающих в брак прелестных дев. На голове её покоится драгоценный обруч, напоминающий настоящую корону, а из причёски не выбился за весь день ни один волосок. Воистину — матушка являлась самой красивой женщиной, сколько бы лет ни прошло и сколько бы морщин ни отпечаталось на её безупречном лике. — Твоя сестра, — выделяет она, избегая называть имя дочери, — сама приняла решение выпить яд. Виновна она и никто более. Сону поднимает глаза на матушку и устраивает подбородок чуть выше острой коленной чашечки. Мать была стройной, но фигуристой женщиной, а не как иссушенная старуха. Если и есть женщины, коим уготовано изначально статься спутницей жизни короля, то она впитала эту стать, гордость и великолепие с молоком своей матери. Для матушки самоубийство — слабость. Она даже не плакала на похоронах сестрицы, потому что «королевьи слёзы — слишком дорогое удовольствие». Так говорила она в прошлом, а потом рыдала три дня и три ночи, провожая отца в последний путь. Тогда-то в её волосах и появились серебряные нити; скорбь матушки не закончилась. — Правда? — Я говорила всем вам, что выбирать должно по статусу. Нам судьбой предназначены те, на кого следует равняться, — сдержанно отвечает матушка, — После всего выйти замуж за этого человека… Я предупреждала, что он погубил бы её. Твоя сестра совершила череду ошибок, за которые поплатилась, к сожалению, не она одна. Сону принимает прежнюю позу и невольно касается губами чёрной нежнейшей ткани платья. Чем-то напоминает на ощупь роковую ленту. Пусть. — Ты презираешь меня, а потом гладишь по волосам, как сейчас, — равнодушно произносит Сону и отстраняться от матери не спешит. Не будет и не хочет, — Но знаешь, милая матушка, без твоего холода я бы не вернулась. Ты — мой самый яркий пример, как нужно подниматься и держать спину ровной, а голову высоко поднятой, кто бы и что ни говорил. Настоящая госпожа. Сколько же выдержки в женщине. Сколько всего не по крови унаследовала от неё Сону, раз таила злобу столь невыносимую, которая плескалась внутри морскими волнами, а для окружающих была безмятежным, практически мертвенно ровным озером. — Говоря, что я тебя не люблю, ты плюёшь в могилу покойного повелителя, — строго отрезает она. — Но это — чистая правда, матушка. Я знаю, что вашей крови в моих жилах ни капли, а любовь ваша зиждется на чувствах к отцу-повелителю. И я не серчаю, — кошкою ластится к материнским холодным пальцам, что едва касаются прядей волос, и продолжает повторять, — Ибо лишь вы, госпожа, мой главный пример для подражания. Матушка молчит донельзя долго. Она не шелохнулась, её дыхание не сбилось с привычного ритма. Сону думает, что слова озадачивают родительницу. Не каждый день бывшая сумасшедшая звучит отнюдь не безумно. Она не спрашивает, откуда правда известна Сону. Быть может, уповает на болтливых сестриц (на Аён, что было бы закономерно) или на длинный язык одного из советников, доверенных лиц, служащих во дворце с незапамятных времен. Не имеет значения. — Эта женщина появилась здесь быстро — из ниоткуда, как если бы веками готовилась разрушить прежний уклад. Она была не красивее меня … — мать делает паузу. Суждено ли когда-нибудь ещё стать свидетелем такого? — Горела ярко, обращая на себя внимание повелителя, и потухла свечкой. — Вы убили её, матушка? Сону, нынче зная себя и все темнейшие уголки души, думает: «Как знакомо, не так ли, сестра?». — Иногда намеревалась отравить, да не до того было. А убили её роды. Женщина, родившая Сону, умерла, когда позволила ей сделать вздох. Ребёнок матушки, когда появился на свет, не дышал совсем. Может, именно нерождённые — счастливейшие под Небесами. — Ты сильнее остальных похожа на отца. — Не правда, мама, — отрицает Сону, — Всем известно, что Морин его копия. — Бесспорно, твой брат внешность и привычки унаследовал от отца. Но ты, Сону… Когда улыбаешься, похожа на солнце — на рассвет, когда мир просыпается, а на наш сад падают первые лучи. Твой отец научил меня просыпаться на рассвете и смотреть на всё его глазами. Получалось у меня, каюсь, не всегда. Больше она ничего не говорит, но поглаживания по голове становятся ощутимее. Это приятно — когда материнская нежность проявляется к здоровому человеку, а не безумцу, коего стыдятся открыто. Сону не верит словам о любви, но сама любить меньше не станет. В конце концов, её мнение другое: на матушку-королеву из всех детей — родных или взятых на воспитание от мужа — она похожа сильнее остальных. Ведь ни один из детей не сумел поселить внутри, где было пусто, колючую стужу. Догадывалась ли мама о том, кто послал палачей? Конечно.

***

Сону немного скучает по Собирателю душ, как Цяньси, который (плевать, что никогда не признается) тоже тоскует по чонвонову взгляду на мир. Даже вдалеке от родины не получается не вспоминать обо всём случившемся. Где он? В каких краях останется зимовать или продолжит странствовать, наслаждаясь свободой и имея внушительный запас серебра, коего должно хватить до конца года уж точно? Впрочем, талантливый и проницательный Ян Чонвон найдёт для себя пристань. Только нужна ли она Чонвону? Или его удел — сидеть извечно на чужом берегу и двигаться от пристани к пристани, от человека к человеку? Дышать исключительно свободою удивительно, наверное. Наверное, и хорошо чувствовать тягу к свободе, любить её сильнее, чем людей. Знакомая фигура ожидает напротив статуи безумца с языком в ладони. Отныне Сону смотрит на неназванного то ли принца, то ли вымышленного персонажа иными глазами. Быть верным кому-то настолько, что не жаль в порыве безумства отрезать язык — где это видано? Шесть лет назад она, практически не задумываясь над последствиями, сделала бы нечто хуже: убила бы себя, если бы дала слабину. Но то было раньше. Сейчас превеликим удовольствием считается превосходство — вольного над тем, кто заточён в клетке, восстановленного в правах над опозоренным и упавшим на дно. Недолго длилось ликование, ведь Её Высочество вернулась и не утратила любовь братьев. Последнее стоило золота всего мира. — Я знал, что нашёл бы вас здесь, госпожа. Сону резко оборачивается, хитро прищурившись. Брат будущего супруга выглядит так, словно ожидал её именно тут — там, где свидетелями разговора стали бы безмолвные статуи. Есть в каждом, в ком течёт кровь династии Фосу, нечто невообразимое — с годами становиться красивее. Не имело значения, что чертами лица братья не были схожи, как и отрицать красоту не имело смысла. Понял ли владыка, чьими заботами Морин обратил свой взор на госпожу из Аньяна? Затаил обиду на младшего брата или смиренно принял, что взаимовыгодное сотрудничество, которое будет достигнуто путём заключения брака, — синица в большой ладони повелителя Шанью? Разумеется, Морин пригласит на свадьбу, которая состоится весной, своего названного брата. Йошинори и брат-король стараются поддерживать те же тёплые и доверительные отношения друг с другом (хотя, как известно, в делах государевых доверие значит намного больше, чем простое слово). «Ваше общество нравится моему брату», — сказал ей Йошинори однажды. Сколько бы дракон ни старался, сорванный цветок превратится в пыль — иссохнет и будет развеян по ветру с течением времени. — Вы очень красивы, госпожа Ким. Отрадно видеть вас в добром здравии, но более отрадно знать, что недуг не сказался на вас. Сону раскрывает рот в картинном удивлении: — Мы вновь говорим на «вы»? Владыка Нишимура, пожалуйста, не смущайте меня. Мы ведь почти родственники. И ладно, я продолжу обращаться к вам уважительно, но вы-то куда? Вам ли не знать, как скверно я жила? Йошинори улыбается краешками губ — ни в какое сравнение с главным помощником Морина это не идёт. Владыка Фосу умеет сдирать кожу живьём точно так же, как его младший брат. Да только Сону что с кожей, что без неё — одинаково. Она — камень. Со дня знакомства Йошинори показался невиданно проницательным человеком, а сейчас за его спиной имелись годы правления, опыт. Ники мог лгать кому угодно, однако почему-то жило убеждение, что с ближайшим родственником подобное у него не получалось. Нишимура-старший проникал глубоко. Он тихо смеётся: — Верно, такова правда: совсем скоро мы станем семьёй. Мне лишь надо убедиться, что хорошо чувствуете себя и вы, и он. Во всякой шутке есть истина, да? Зря начал разговор про безумие в надежде припомнить худшее. В любую игру, где один довлеет над другим, играют двое. — О, — Сону прикрывает ладошкой рот и скупо смеётся, — кто-то всё-таки выразил обеспокоенность по поводу душевного равновесия Ники. А я уж думала, что мне одной мерещилось… Вы столь заботливы, дорогой повелитель. Йошинори склоняет голову и глядит нечитаемо. Возможно, поддевая его, Сону надеется вскрыть гнойные раны везде — даже на самой себе. Потому что кто-кто, а владыка Фосу не мог не ведать, до чего дошёл бы Ники, в чьи руки попала возлюбленная дева. …Впрочем, вдвойне приятно знать, что разговариваешь с человеком равным — не брат, коему нельзя говорить всей правды; не Цяньси, коего посвящать абсолютно во все свои замыслы нежелательно из соображений безопасности; не Сон Ханлим с его тайными ходами. Так или иначе, Собиратель душ покинул дворец, а вместе с ним стало как без рук. Без головы, что слушает и не болтает. — Что ты задумала? Сону в ответ пожимает плечами: — А вы? Знали ведь, что я не была больна. — Мне было любопытно узнать, чем всё закончилось бы. Красные розы, стоявшие вопреки всему и вся до середины ноября, уже заледенели. Вечером прошёл дождь, ночью ударил мороз, так и запечатав в корке льда алую красоту. Река тоже покрылась наитончайшим ледяным стеклом. Сону дочитала книгу. Герой — Дону — тоже успокоился к зиме. Обрёл заветный покой, когда заботливая нежная рука коснулась головы его — чудовища, перепачканного кровью, — да и забылся. В камне, что занял место сердца, сожжённого и развеянного по ветру, раскинулся цветущий сад. Солнечная госпожа приподнимает уголки губ: — Проявите терпение, господин. Я ещё не уничтожила всю дрянь в своём диком саду.

***

Договор о браке заключён. Следом за торжеством брата — на исходе лета — состоится следующее бракосочетание. Ким Сону окончательно умрёт, зато останется Солнечная госпожа. Госпожа, которую заберут в государство тумана, сырости и прохлады. Ну а пока: — Если ты моя родственная душа, если в тебе есть часть меня, — произносит она, не оборачиваясь и всматриваясь в ровную неподвижную гладь озера, что чуть левее — за плечом брата и друга, — Уходи. Сохрани эту частичку или унеси с собой, чтобы помнить о светлом. Чтобы оттолкнуться ото дна и всплыть наружу рывком, сперва нужно опуститься туда. А опускаясь, непременно помнить о важном: рискуешь не отыскать путь обратно, бесславно сгинуть. И к чему рисковать теми, кто за тобой пойдёт куда угодно, но не заслуживает подобной участи? Уходят в одиночку, чтобы не отвлекаться и не бояться. Страх мешает. Цяньси глядит прямо, не моргает. Лишь сжимает крепко-крепко рукоятку меча, сохраняя молчание мучительно долгое время. Снег начинает падать крупными, но пока что редкими хлопьями. Тает-то не сразу, словно не желая превращаться в воду. — Как долго? — наконец, спрашивает И. — Двенадцать полных лун. Его Величество согласился дать тебе отдохнуть год, ибо ты трудился и никогда не отдыхал. «Ты самый преданный человек, коего не заслуживает целый мир». Должно быть, самое важное достижение Сону — это обретение кровных братьев по отцу и одного по связи душ. Если посудить, судьбой ей дано достаточно, чтобы не называть жизнь прожитой впустую. — Ни помои от их слов, ни годы заточения у этого ублюдка не сломили тебя и не оставили жутких отпечатков на теле, не запятнали душу. И, хотя ты будешь утверждать обратное, Высочество, добрее тебя нет, — произносит родственная душа, будто испытывая мучительную боль. — Ты могла настоять на казни Пак Сонхуна, но выбрала клетку, — в голосе прорезается сталь, как и во взгляде, — Клятва моя нерушима, однако уйду я по просьбе, а не по приказу. Никаких объятий или «прости» — ничего. Сону понимает, что означают последние слова. Что наутро начальника стражи не будет во дворце, и Шанью опустеет окончательно — погрузится в зиму и не растает с весенними лучами. Год разлуки — маленькая вечность и двенадцать-тринадцать полных лун; рождение, жизнь, смерть и забвение перед новым началом. Чтобы И Цяньси вернулся на очищенную от грязи землю. «Разделю с тобой любое из наказаний», — однажды произнесла Сону не с ребяческой беспечностью, пусть звучало именно так. Ибо вдруг красной нити возлюбленных и не существует? Вдруг для Её Высочества предназначена только одна духовная, зато прочнее стали? «Не пущу никуда светлоликого Цяньси. Ты уйдёшь — и кто покажет мне белки́ и цокнет языком, словно я — не наследница Шанью, а раздражающая дева?». «Ты мой друг, мой некровный брат и родственная душа». Сону загребает ладонями кусочки промёрзшей земли и свежего снега, сжимает губы в тонкую полоску, чтобы не издать ни звука. Не имеет значения, что глаза раздражает непрекращающаяся соль, а щёки мокрые и красные. Чтобы И Цяньси вернулся на очищенную от грязи землю, сегодня надо попрощаться.

***

Эхо здесь такое, что и случайно оказавшаяся муха будет услышана на другом конце Зала суда — темниц, где заключённые испокон веков волочили своё существование. И Сону движется достаточно мягко и тихо, чтобы быть незамеченной. Босой ходить по холодному каменному полу, держа в руках сандалии, для принцессы неуместно. Но кто ей что-нибудь скажет теперь? Когда мифическим мечом правосудия нависает тень брата-повелителя, все замолкают. Лишь два человека во дворце умели затыкать рты таким образом, чтобы даже в тишине служьих комнат никто не решался шептаться, боясь кары, — драгоценная матушка-королева и Морин. Её Высочество встаёт напротив самой дальней клетки, всматривается в темноту, где не видно ничего, а потом делает два шага назад. Бледные руки обхватывают прутья, и вскоре знакомый силуэт проглядывается сквозь эту темноту. Испытывать бы жалость к заточённому, да пустое. Пленника, зачем-то намеренно закрывшего плотной тканью окна, откуда светило яркое солнышко, не было жаль совершенно. Да и может ли это сравниться с темницами, что находятся в подвале? Тут воздуха и свободы больше, чем в отсыревших темницах с крысами и плесенью. Брат-повелитель к заключённому относился с вынужденным уважением (из-за оставленного почти полным сиротой племянника). — Сону?.. Я узнаю твои шаги, — доносится хрипло, словно он действительно ни с кем не разговаривал, включая стражников и слуг, приносящих еду и чистые вещи. — Я. Дворец кипит, дышит полной грудью и готовится к грандиозному событию после череды скорбных дней. Ибо Его Величество женится на замечательной деве из Аньяна, которая славится красотой и умом. Ранее предсказатель назвал последний день весны, сам месяц и год удачным для заключения брака, что положил бы начало крепкому союзу государств. Как известно, сколь много договоров и соглашений ни заключай, перебивает всё кровь. Свадьба Морина через три недели — важное событие. И оно станет ещё более значимым тогда, когда Сону придётся возвращаться в Дирне с одним маленьким человеком и будущем мужем. Всё-таки члену династии — ближайшему, а не седьмой воде на киселе иль побочной ветви — разумнее расти среди своих. Чтобы ничьё дурное воспитание не сделало из него кого-то ниже, чем он есть по статусу от рождения. Солнечная госпожа заводит руки за спину и прижимается к стене. — Семя мужчины — главное его оружие, — медленно начинает Сону и немного покачивается на пятках, — Ты не окончательно проиграл, раз оставил после себя кого-то. — К чему ты говоришь это? Далёк ли от безумия Пак Сонхун? Его статус стёрт в пыль, на его семье негласное клеймо позора, а некогда занимаемая отцом высокая должность — тоже пыль. Исполненный сыновий долг обратился страшным кошмаром, где стал чужим в своей семье и позор не имел границ. Лицо его осунувшееся, волосы отрасли так, что закрывают уши и лоб. Огонь в карих омутах напротив не погас; пока. Однако кто сказал, что заключённого нельзя ударить сильнее? Как на Сону давили без меры, вскрывали раны и загоняли грязь, дабы те гноились и причиняли немыслимую боль? Многие ли после «воскрешения» Ким Сону задумывались, как сильно ранили своими речами, в которых обвиняли в убийстве или с презрением называли бесстыдной девкой, будто бы она тянула свои руки к их сыновьям, к племянникам и к ним самим? Никто. — Ох, извини, — наигранно отмахивается Сону, — Если новостью о грядущей свадьбе с Ники не сумею удивить, то кое-что заставит поразиться. Веришь мне, вдовец моей горячо любимой сестры? Веришь, что я принесла поистине добрые вести? Пальцы Сонхуна сжимают прутья до побелевших костяшек. Любовь творит странные, иногда необъяснимые вещи. Как и честолюбие. — Что за новость? — Сохо будет моим драгоценным ребёнком, — радостный возглас тонет в угрожающем рычании и звуке, как кулак от бессилия встречается со сталью, — Отчего ты злишься? Не серчай и запомни меня, ведь мы не увидимся ровно шесть лет до твоей казни. Запомни, пожалуйста, и подумай, почему шесть. Я верю, что тебе под силу догадаться. Может ли ненависть отдавать не горечью, а сладостью? Праведны ли те, кто проглатывают обиды и прощают то, что прощать недопустимо? Неужто умеют они сплетать полынь и ковыль в славные благоухающие венки? Пустыни обращать в оазисы? Нет. — Я заберу племянника и воспитаю, как надо, — хищно улыбается Сону. Наслаждение триумфом плещется через край, вливается в пасть чудовища божественным нектаром, — Конечно, рано или поздно он узнает про родного отца, мать. Но к чему?.. Сохо будет ненавидеть тебя до скончания дней, как и мою сестрицу, зная правду. Ох, как я тебе не завидую… Шесть лет ада, прежде чем всё закончится. — Не позволят! Брат-повелитель уже позволил. И никто не смеет указывать Его Величеству, как правильно поступать, критиковать его обоснованные решения и ставить под вопрос беспристрастность. — «Милосердие тётушки Сону не знает границ. Она взяла меня на воспитание вместе со своим мужем, вырастила как родного сына», — цитирует возможные слова мальчика-подростка. В нежном возрасте Сохо обязан выражаться вот так — горячо, с юношеской пылкостью и категоричностью, — И я заменю ему всех: тебя и твою проклятую жену. Убивая кого-то, стой в стороне.

***

— Дорогой друг, — обращается Чонвон к неожиданному спутнику. Цяньси оборачивается через плечо и вопросительно выгибает бровь. С тех пор, как они вышли за пределы города Лун, молчание не нарушало ничто, кроме звуков природы. Сюжет не нов: впереди дороги и безобразно смешная молва про вернувшуюся Солнечную госпожу. — …Не добраться ли нам к исходу весны до Аньяна? — Зачем? Собиратель улыбается: — Один мальчик жуть как хотел видеть во мне наставника.