Часть 15. Каждое чудовище обязано найти чудовище себе под стать

Неудивительно, что прибытие короля и вместе с ним далеко не последнего человека в стране приходилось на глубокую ночь, отчего осталось практически без внимания. Шанью был погружён в сон, и лишь лай собак делал его живым. Сейчас лишь «обыденные» обитатели дворца знали о том, что Её Высочество вернулась. И хотя более умные слуги старались тотчас понравиться, полебезить перед Солнечной госпожой и не стеснялись на кухне высказываться касательно её красоты (красоты, которую не стёр и временный «недуг»), Чонвона от всех них тошнило. Что же будет, когда Его Величество устроит пир? Когда перед людьми представит совершенно здоровую младшую сестру, о которой не переставал беспокоиться народ? …В покоях Ким Сону младший нынче теряется: что ему делать? Как прежний слуга, помогавший заплетать волосы и подбирать одежды, он абсолютно бесполезен, ибо Сону полностью здорова и ни от кого не зависит. Более того, ей прекрасно известно о том, что Чонвон никакой не евнух, а это… Да, является аргументом весомым. Но всё-таки, а что дальше? — Ты слишком много копаешься в себе, — спокойно говорит Сону, проводя гребнем по коротким волосам. — Я в порядке. Сону изящно выгибает бровь и отходит к шкафу: — Неужели? — Могу узнать? Почему ты позволила мне видеть всё то, что происходило здесь?.. «Стать свидетелем вашего занятия ненастоящей любовью», — останется на языке в качестве невысказанного. Чонвон не юная девица, а из странствий невольно узнавал много чего бесстыдного, чего никем нетронутый юноша, по идее, знать не должен был. То — сущие пустяки. Но почему-то сейчас Собиратель душ покрывается стыдливым румянцем. — Как меня трахает Ники? — уточняет Сону и явно наслаждается чужим смущением, — Я тебя проверяла. — Но я ничего не сделал. — Вот именно, Чонвон. — Разве моё бездействие — не плохо? Госпожа качает головой: — В нашем случае — нет. Ты решил дождаться, пока не будет видна картина полностью. Ты мог нажаловаться Морину, но не сделал этого. Мог бы попробовать шантажировать Ники — и не сделал этого. Мог бы и сам попытаться воспользоваться мной, но тоже не сделал этого. — Что за вздор! — вспыхивает Чонвон, заслышав последнюю фразу, — Человек в здравом уме решится домогаться до «Треснувшей души»? Мерзость какая. — Полагаешь? А со мной такое было. — Что?.. Сону поднимается с резного стула и кладёт ладони чуть ниже талии, вальяжно расхаживая из стороны в сторону. Её лёгкое платье плавно покачивается при ходьбе, словно волны. Чего-чего, а изящества и безупречной осанки у Сону не отнять. — В Дирне был один стражник, которому уж очень хотелось присунуть принцессе — то есть мне. Моя бывшая служанка была не прочь вывести меня на прогулку туда, где дежурил или мог находиться он. За плату, разумеется. Догадка простреливает затылок: — Служанка, которая подавилась персиками?.. Сону кивает. — Эту тварь убила я, а ублюдку выпустил кишки Ники, стоило только намекнуть. Что-что, а жадность моего муженька порой была полезна. Новость обескураживает. Это вовсе не то, что ожидал услышать; что допустимо произносить столь непринуждённым тоном, пока просматриваешь одеяния в шкафу, решая, какое же выбрать для поздней прогулки. Мало того, что Её Высочество ненавидели родные (за исключением некоторых), поливали грязью, ещё и подчиненные пытались воспользоваться случаем и осквернить, втоптать в грязь куда больше. Так ещё ею пытался воспользоваться тот, кто и взирать на госпожу прямо не смел. Неужто Сону насильно впихивала персики в рот служанки? Если порассуждать, отбросив божественные заветы о том, что можно и нельзя, она права. Ибо как служанка могла посметь содействовать подобному, ежели знала Ким Сону как человека с помутившимся рассудком? Как у того стражника хватило совести приставать не только к больной, но и принцессе? — Что станет с Ники? — Надеюсь, брат снимет его с должности наместника, но пустых иллюзий не питаю, — неопределённый вздох. Сону, ничуть не стесняясь, раздевается догола, а Чонвон отворачивается, — Как бы я его ни ненавидела, со своими обязанностями Нишимура справлялся. В Дирне не стало хуже с его приходом, напротив — после предыдущего наместника возросла дисциплина. Я собираюсь выйти за него замуж и перемолоть всех. Выйти замуж? За человека, которого якобы ненавидела всем своим существом? Впрочем, наверное, в некотором роде они стоили друг друга? Внешне серьёзный и равнодушный ко всему и вся, он не был таковым. Несомненно, пришёл в бешенство после новости, что вот-вот должен был приехать Его Величество, однако не навредил госпоже. Тем более, свежи воспоминания и об их близости: нежности, ласковых поцелуях. Нишимура Ники всё-таки заботился о Ким Сону. Какой именно была та забота — дело тоже третье. Чонвон потрясенно присаживается на краешек постели и спрашивает через плечо: — Вы уверены, что не… любите его по-своему? Шорох ткани. Госпожа, придерживая платье в области груди, встаёт напротив и жестом просит помочь ей одеться. Как до сих пор слуга, юноша безропотно подчиняется, вслушиваясь в то, что она говорит после долгих секунд в размышлениях: — Он начал ухаживать за мной, когда отец ещё был жив, а я не знала забот. До сих пор не могу понять, отчего вспыхнули чувства, когда повода я не давала. Но не скрою: ввиду дружбы наших отцов и после помолвки Мингуна и Каори мы проводили время вместе. Пожалуй, если бы не всё это… Я бы — да. Её Высочество прячет в ответе откровение: «Я бы полюбила его». Собирателю душ, если честно, верится с трудом. Не потому что возникают сомнения касательно «повода я не давала», не потому что в противном случае слепо влюблённым безумцем впору называть Ники. А потому что госпожа не видится настолько отчаявшейся и готовой гордость свою выбросить побитой собакой под ливень — то есть избавиться ради достижения цели от неё напрочь. Да и столько лет бок о бок — весомо. Платье выше щиколотки на ладонь, однако под ним лёгкие штаны и высокие сапоги, коими впору сбивать росу в диком саду, чтобы не подмочить ноги. Чонвон уже на стадии сборов принцессы понимает, что должно произойти этим вечером, но услужливо молчит. Молчит до тех пор, пока в коридоре на первом этаже Её Высочество не озвучивает самое важное за сегодняшний вечер: — Кажется, мой дорогой друг вернулся. Веди его ко мне. Что же. Привести Цяньси в дикий сад, где собирается с мечом тренироваться почти что восстановленная в правах госпожа, нетрудно. Пущай по дороге в назначенное место для встречи (они друзья — не иначе!) молодой воин хранит молчание и не задаёт вопросов, Чонвон не верит, что тот не догадывается ни о чём. Что до него не добралась молва, невзирая на то, что после дежурства на границе с Цонху воин отсыпался. Они выходят на поляну. Сону выравнивает дыхание. Некоторые пряди прилипли ко лбу, грудь часто вздымается, но принцесса выглядит счастливой. И когда он улыбается лучшему другу, завидев того на хорошо протоптанной дорожке, Чонвон испытывает вину. Как будто находится не в нужном месте и не вовремя, словно по-настоящему мешает долгожданному воссоединению. — Высочество правда в порядке? — с сомнением спрашивает Цяньси. — Да. Цяньси прикрывает веки и бормочет: «Понятно». Повторяет то же самое несколько раз, а затем резко подаётся вперед и вынимает из ножен меч. Несчастный Собиратель не успевает толком-то и вскрикнуть, наблюдая, как Её Высочество чудом уклоняется от удара (на самом деле, между её шеей и острием расстояние в ширину ладони) и продолжает уворачиваться от последующих выпадов своей родственной души. Что поражает, злится почему-то только Цяньси. Его движения точны, а следить за каждым — настоящее удовольствие. — Бери свой меч и дерись! — рычит он, раз за разом нападает на госпожу. Противник — не какой-нибудь слуга или стражник, но ему плевать. Цяньси не останавливается ни на миг. Сону приказу внемлет. Потому что верный Цяньси был правым как никогда в своей ярости. Потому что, когда тебя тоже обманывали, пускай и было это вынужденно и исключительно во благо, данная реакция считалась вполне оправданной и справедливой. Ложь во благо для некоторых — плевок в лицо доверия. Лязг стали — заканчивается всё довольно быстро под звонкий смех Сону. Собиратель душ, никогда и не державший меч вопреки советам дяди, мол, что в странствиях оружие необходимо, может разве что смотреть с широко распахнутыми глазами и наслаждаться увиденным. Засчитывается как ничья. Чонвону не приходилось становиться свидетелем того, как искусно фехтовала Сону или как по-настоящему дрался Цяньси (конечно, не считая инцидента в диком саду, когда сам чуть не перерезал себе глотку из-за невнимательности). А теперь принцесса и её лучший друг останавливаются — острие меча прижато вплотную к животу девы, а меч Сону в цуне от чужого горла. — Похоже, я не растеряла навыки, — победно заключает Сону и первой убирает оружие. Напрасное действо, потому как для Цяньси ничего не закончено. Подобно дикой кошке, он одним прыжком наваливается на Её Высочество, опрокидывает сочную траву, отбросив свой меч, и бьёт кулаком в траву буквально в нескольких сантиметрах от королевского лика. Надо бы испугаться или возмутиться, зато она почему-то счастливо улыбается. Старший хватает Её Высочество за грудки, рывком тянет на себя, сжимая бёдрами чужие и не позволяя вырваться, а после обнимает. Так крепко, что почти до хруста в костях и стона облегчения. Чонвону не нужно предугадывать реакцию всех обитателей Солнечного дворца, искать в ком-то светлые чувства и оное. Собиратель знает одно: более искренней радости, чем И Цяньси, не испытает никто из людей ниже статусом.

***

Сону не боится попадаться кому-нибудь на глаза в компании наместника Дирне. Нишимура Ники приравнивался к великому мученику, на голову которому выпала сомнительная честь следить за драгоценным для короля умалишённым человеком. Его жалели слуги, благородные девы в порыве искажённых романами мечтаний представляли, как сами бы «немножко захворали», а благородный господин из Фосу позаботился бы об их здоровье. Догадывался ли брат-повелитель об их своеобразных отношениях? Морин мог знать что-то (просто потому он не кто-нибудь, а король) без всяких неприятных подробностей, но молчать из уважения. Под «что-то» Сону имела в виду неравнодушие наместника, привязанность искреннюю без чего-либо запретного. Казалось, и сейчас Морину хватало одного: сестра была здорова и постепенно восстанавливалась, возвращалась к прежней жизни. Что остаётся неизменным, так это прекрасный дикий сад. Идёт подготовка к празднику, а когда тот будет завершён, гостям останется недолго пробыть в столице, как и Ему. Разумеется, как действующий наместник, Нишимура Ники обязан будет вернуться и исполнять взятые на себя обязательства. Посему надо поспешить. Покойная Ринджин, начавшая всё это, хвасталась перед служанками, что стала свидетельницей чего-то вопиющего. Причём за новость та надеялась получить от повелителя должность старшей служанки, уважение и весомую награду. Получалось, информация более чем достойная внимания повелителя. Оттого-то разум Сону стал похожим на мерзкое варево. Но и в мерзости этой было важное. — …Пусть Морин женится на сестре аньянского короля — Ынче, — советует Ники и вырывает из мысленной путаницы. — Так твой брат укрепит свою власть и заберёт у Фосу один из козырей. К тому же, девушка красивая и весёлая — с ней легко общаться. Наперво Сону испытывает странный неприязненный укол в груди. Затем — просто не понимает. Отчаянно не понимает, о каких козырях идёт речь? Она обучалась по всем правилам, но, очевидно, главный упор делали на старших братьев. По крайней мере, отца-повелителя всегда ежели что заменял братец Морин. Знания Сону ограничивались тем, какие шаги было необходимо делать для укрепления вверенного города; Дирне она изучала вдоль и поперёк, начиная с истории и заканчивая особенностями расположения. Династические браки — явление обычное. Вряд ли какой союз можно было бы назвать безупречным: чтобы без ссор и прочего. Однако Мингун и Каори жили счастливо вот уже шесть лет. — Вы её знаете? — Встречались пару раз лично. Каори и Ынче неплохо общались до замужества первой через письма. Чем не новая причина выбрать её, пока Йошинори не задумал заключать брак? Занятно. — Почему вы говорите это? Вы готовы предать Йошинори ради… Шанью? Не произносит «ради меня». И не то чтобы Сону по достоинству оценит подобные порывы, ведь предательство — есть предательство. От него не отмываются, если нет веских причин для удара ножом в спину. Но некоторые вещи остаются важными и теми, о коих не забывают. Если подумать, помимо родственной души, верной Боры и Чонвона, который не единожды рисковал, помогая «Треснувшей душе» и исполняя желания, кто бы ещё решился на благородный поступок? Память услужливо подкидывает не самое лучшее: полный тронный зал людей и советник Че, держащий двумя пальцами роковое письмо и едва ли не брызжущий от недовольства ядом. Лица, полные отвращения и даже испуга, отсутствие сочувствия. Когда тебя подставляет незнакомец или просто ничего не значащий в твоей судьбе человек, — одно. А когда тебя никак не защищают те, ради кого ты пошла бы на любой риск и кому верила всем сердцем, — другое. — Кто сказал, что я предам брата? Этому не бывать, — пузырь волшебства после его слов лопается; Сону растерянно моргает и смотрит на Ники тупым взглядом, — Я устраняю риски заранее. — Риски? Ники кивает: — Наши братья — не наши отцы. Ты не знаешь аньянцев, а я знаю: они умеют воевать и убеждать. Суть не в том, что кто-то кого-то собирается предать. Йошинори глубоко уважает Морина. Шанью и Фосу связаны твоим братом и моей сестой. Поэтому вдвойне разумнее связать Аньян и Шанью, дабы не допустить всяких недоразумений в будущем. — Почему не Аньян и Фосу? Чтобы наш брак точно не навредил никому из нас. Ники смотрит на неё, как на дуру. Как в те далёкие времена, когда Ники что-то говорил, а она либо намеренно не слушала, либо искусно делала вид, что ничего не понимала ради собственного спокойствия и нежелания переходить границы. Во времена, когда сила чувств наследника Фосу ставилась под огромное сомнение. — Ты задаёшь вопросы или просишь совет? — Извини. Сону не обращает внимания на то, что сама же забывает про давно установленные границы общения в меру уважительно. Назвать Нишимуру по имени — что-то изменить в их взаимоотношениях, а она подобного не желала. Это — как последний рубеж. Всё как заведено столетиями ранее: во имя государства, во имя короля и процветания Шанью. Отменное чутьё Нишимуры очень понадобилось бы прошлой (и нынешней) принцессе, как изворотливая расчётливость и умение нивелировать в напряжённых ситуациях. Как и очень понадобилась вера в то, что ему удалось бы ещё тогда отмыть имя Сону другим признанием: возлюбленными были они. Но толку было теперь корить себя за ошибки, если ошибки свершались совсем юной девушкой? Девушкой, которая не встречалась с чудовищами. — …Но мне всё-таки нужно спросить кое-что. — Слушаю? Когда взгляд падает на расшитый серебряными нитями красный пояс, Сону медлит. Ей алый нравился; не кровавый, а цвет зари. Вот зачем столь безупречному господину Нишимура опозоренная принцесса на веки вечные? Не факт же, что его оставят наместником после брака. — Вы верите мне? Изящная бровь изогнута от удивления: — По поводу? — По поводу того, что Пак Сонхуна и меня не связывало ничего. Молчит. Молчание не означает «нет» или «да» — это намеренное выжидание. Мужчина ждёт продолжения, потому как проницательности ему не занимать. Обвинённая Сону не зря заводит эту тему, да и ему прекрасно известно: смирением всё пережитое не завершится. — Я собираюсь доказать свою невиновность Морину так, чтобы боле на меня не выливали грязь, — делится планами она и заводит руки за спину, — Могу доказать и тебе. Поэтому если даже ты не верил мне тогда, прошу поверить мне сейчас и не делать ничего. Просто. Не делать. Ничего. Зрительный контакт долгий, но: — Хорошо. — У меня есть просьба без срока. Вернее, я прошу тебя дать одно обещание: никогда не ревнуй меня к моей родственной душе. — И Цяньси? — вопрошает лениво, и от упоминания лучшего друга на душе Сону становится и хорошо, и худо. Значит ли, что будущий муж фактически свыкся с их крепкими отношениями и не считал Цяньси за угрозу в собственнических порывах? — Именно. Нишимура медленно кивает. Брак связывает по рукам и ногам, сжимает в тисках. Разница между счастливыми и несчастными супругами лишь в том, что для кого-то клятвы равносильны удавке, а кто-то удавку эту использует на неугодных. От этого союза у Солнечной госпожи большие ожидания. — Ваш отец, должно быть, испытал глубокое разочарование, когда узнал о данном обете безбрачия, — без тени шутки, пусть и весёлым тоном проговаривает Сону, — А что произойдёт, когда ваш брат узнает о нашей помолвке? Если он выступит против? Вашу гордость не пошатнёт, ежели вам придётся проживать на моей земле? — Обет мною был снят. — Что? — Я могу сделать многое для будущих племянников, для своей страны, — перечисляет Ники ровным тоном, — Как и могу отказаться от прав на наследование трона, однако обзавестись семьёй. С тобой ничего не случится, как и со мной. Вот оно как. Была бы отличная шутка, да в ней правды с лихвой: «Если раньше проблема заключалась в твоём положении, то нынче — моём».

***

— У Мингуна уже двое детей, — как бы ненароком начинает Сону и картинно поворачивается к распахнутому балкону, чтобы поймать солнечные лучи. Разумеется, её «ненароком» без внимания не остаётся. Морин требует говорить прямо, но в присутствии главного помощника короля очень хочется навести интригу. Чтобы добиться от Ханлима эмоций и понять: верно предположение или же нет? В конце концов, это может стать если не последней, то не маловажной ролью. — Что, сама желаешь стать матерью? — поддевает брат и довольно усмехается. Ханлим на шутку приподнимает уголки губ. Сону старается откровенно не глядеть на него, внимая каждому изменению в эмоциях, дабы не попасться. Этот человек не просто так служит брату, неспроста подле Морина он почти пятнадцать лет — долгий срок. И вдобавок он не безмозглый деревенщина с улицы, а образованный мужчина. Немудрено, что брат посвящал лучшего друга в некоторые тайны. Делился наболевшим. Выходит, в настоящем помощник осведомлён обо всём происходящем даже побольше, чем недавно восстановленная в правах принцесса. Фыркнув, Сону отворачивается: пока не подтверждает и не опровергает надобность вступления в брак с Ним. В глазах брата пляшут весёлые искорки. Морин продолжает есть пряный хлеб руками и запивает его вином. Сегодняшний день наименее загруженный, поэтому идея навязаться на обед воплощена в жизнь весьма удачно. Мингун не мог присутствовать рядом: в первую очередь, он был отцом и мужем. — Хорошо, — наконец, сдаётся старший, — выкладывай полностью. Что там? Надеюсь, на тебя никто не пытается давить ещё до пира. Ты знаешь, Сону-я, как я не люблю все эти дела за моей спиной. Выдерживая зрительный контакт, не предполагающий ничего эдакого, Сону не может и украдкой взглянуть на помощника владыки. Но чутьё подсказывает, что расслабляться не стоит никоим образом. Верить в судьбоносные совпадения можно и нужно; не тогда, когда ищешь виновника. Ким Сону долго размышляла над тем, кто мог уничтожить служанку, треплющую языком донельзя много. До кого также могли дойти слухи о распутном поведении госпожи, минуя повелителя и иных членов династии, но кто также мог уничтожить корень проблемы столь радикально. Сестрица, заплатившая какому-нибудь дворцовому стражнику или мужчине-слуге? Или Сон Ханлим, кто обучался искусству убивать и мог заткнуть служанку навек, чтобы та не болтала лишнего и не наводила тень на брата-повелителя? Если подумать, он держал нейтралитет во время обвинений и ориентировался на мнение Морина. И очень удивился, что в рукаве погибшей лежало злосчастное письмо. Не исключено, что он пытался скрыть смертью Ринджин факт якобы тайных встреч между любимой сестрой повелителя и какого-то намного ниже по статусу. Быть может, полагал, что Сону встречалась с Цяньси и связи с этим навлекла бы… тень на повелителя. Но у погибшей оказалось письмо — и всё завертелось, стало лишь хуже. …Или от неугодной избавилась сестрица, перепугавшись, но не позабыв подставить Сону намеренно (или исполнитель убийства не рассчитывал на то, что доказательства покоились в рукаве Ринджин). В любом из вариантов истинный убийца служанки остался безнаказанным. Как и тот, кто пытался покончить с Ким Сону. — Ты не хочешь жениться? Не серчай, приняв на свой счёт, ладно?.. В семье достаточно одного позора — меня, — натянуть на себя непринуждённый вид оказывается сложнее ожидаемого. «Потому что меня, кроме Мингуна и тебя, никто не любит. А твоя вера и снисходительное отношение к бывшей умалишённой поразительна — злым языкам дай волю, почву для посева слухов. Ты и брат не оставили меня полностью тогда, когда все — да». — Брехня. — Судя по твоему гарему, заметно: ни одна не понесла. Смеяться с ним, как когда-то давно, замечательно. Сону ещё трудно веселиться — болезненные воспоминания об этих стенах и окружающих давят, — однако есть и хорошее. Например, образ папы, встречающийся во снах куда чаще в столице, нежели в любом другом месте. Жители страны не знали, что у Его Величества имелись наложницы. Это являлось испокон веков допустимым, пусть многие правители старались всячески скрывать данный факт: верность в браке и не распутное поведение приветствовались, дарили народное уважение. — Сплетни? — Обычные разговоры, брат. Никаких секретов. Я просто узнала, что ты отказываешь всем красавицам, что метят в королевы, — Сону невинно хлопает глазами. Фактически она не лжёт: полученная от жениха информация не является сплетней, а чем-то подтверждённым. Морин в задумчивости почесывает щёку — тоже влияние крови по папиной линии. Гордая матушка не позволяла себе вольных жестов, что якобы порочат королевское воспитание.

(а королевой мать стала после того, как дедушка — её отец, который был крупным чиновником, — удачно сосватал свою дочь.)

— Не отказываю. С чего бы? Мне казалось, время было неподходящее для свадеб. — Братец Мингун тоже женился, когда… — пауза, — папа болел. — Полагаешь, пора? Сону удивлённо распахивает веки: — Ты советуешься со мной? Со мной? — Чем ты отличаешься от того же Мингуна? Тем, что не замужем? — вот ради этого стоит бороться за справедливость. Ради доверия (запоздалого, но доверия), — Если ты завела такую тему — верно, прежде её завёл кто-то другой. Назови мне имя девушки или из какой она семьи. Эй, Ханлим, что скажешь? Мне пора остепениться? Сон Ханлим кивает. — Я сообщу тебе позже, ладно? — очаровательно улыбается Сону, специально сохраняя интригу, — Вопрос серьёзный, и не могу я отдать тебя на растерзание недостойной. Пусть Ники и утверждал, что мог доверять своему брату и находился в безопасности, сам же показал лазейку. Маленькую гарантию их грядущей безопасности, ежели Йошинори (или кому-то ещё из властвующих в Фосу) не понравился бы такой расклад. Каждое чудовище обязано найти чудовище себе под стать.

***

Аён всегда была особенной для Сону. С Хани, как ни хотелось, найти общий язык также — всегда — было очень сложно. Причём это касалось не исключительно Сону. Откровенно говоря, характер у старшей из сестёр был не сахарный, а горько-кислый, что с лихвой окупала безупречная внешность: за такую фарфоровую кожу не грех было опуститься на дно. Или нет. Пожалуй, первый удар при любом раскладе нанесла сестра, от коей меньше всего ожидала зла. Снова и снова прокручивая в памяти предпосылки, все те мелочи, что прежде не задерживались в качестве нитей-цепочек для каких-либо догадок, Сону поняла: корни зла прорастали из зависти. В книгах писали, что красота — тяжёлая ноша, однако никто не предупреждал, что ноша та была практически непосильна. В книгах писали, что, когда у родителей появлялся самый любимый ребёнок (в случае отца — любимая дочь), любовь та взращивала в прочих отпрысках презрение. В книгах писали, что слепое доверие — превеликий грех и прямая дорога в могилу. Где позабыла свою честь сестрица? Она ли отправила палачей ради своего дражайшего муженька, дабы того перестали упоминать, как несчастного, ставшего предметом страсти омерзительной похотливой девки? Могла ли она заплатить им, чтобы раз и навсегда покончить с соперницей? Убил Ринджин, вероятно, кто-то другой — не исключено, что Сон Ханлим. Или возлюбленный червь сестры, испугавшись позора, погубил девушку спонтанно. Здесь и сейчас то было не столь важно. Было важно, что помимо сестрицы грех лежал ещё на одном человеке, кто предпочёл сладко устроиться во дворце, игнорируя воинские клятвы в верности и доблести. Едва ли он толстокожий по-настоящему, зато подлый и трусливый — всецело. — Сону?.. — раздаётся позади. Эта часть дворца и днём преимущественно пустует, не то что заполночь. Безупречное место для тайной встречи и будущего судилища. Использовать верных и дорогих людей, рискуя — неприемлемо. Но раз Сонхун отчаянно пытался находиться поблизости, а на ужине среди близких родственников «облизывался на тебя, Высочество», как презрительно сказал Цяньси, то в чём была её вина? Не на казнь же его сопровождали сюда средь ночи. Никто не выдёргивал из постели, кою он делил вот уж сколько лет с «любимой» женой. Ушло всего два дня. Два дня, в течение которых Сону при малейших пересечениях позволяла себе смотреть поганому мужу сестры в глаза и не демонстрировать отвращение. Два дня, в течение которых по обыкновению замечающий всё Ники услужливо притворялся слепым, пущай его злость виднелась чуть ли не пузырящейся раскалённой массой под кожей. Два дня, в течение которых Сонхун наивно решил, что имел право на личную встречу с Солнечной госпожой, что вылечилась, но изменилась характером. Как молвят говорящие головы. Она оборачивается и глядит прямо. «Госпожа остаётся госпожой», — обожала повторять в детстве матушка и призывала не робеть. Маленькая Сону была любознательной и в меру общительной, разве что в детский период боялась сделать первый шаг, краснела от смущения. Слава Богам, времена те канули в небытие. — Очевидно, ты жаждал поговорить со мной. Чонвон мне поведал о том, что ты интересовался моим здоровьем, когда я последний раз посещала дворец, будучи не в себе, — уточняет чуточку надменно, однако лицо держит спокойным. Таким, как раньше: словно Сонхун — обычный боевой товарищ её родственной души. …Это государство принадлежит её брату — мужчине, верящему Сону и любящему по-настоящему. Мужчине, кто без страха и оглядок на чужое мнение позволяет себе не слушать советников, не внемлет никому, а живёт своим умом. Чьё сердце горячо, а разум ясен. Тому, кто сейчас обязан стоять за потайной дверью и слушать всё. Частью этого государства, как ни посуди, является и чудовище из Фосу. — Да, — Сонхун подходит практически вплотную и сжимает губы в полоску и — как предусмотрительно! — озирается по сторонам, скорее всего, опасаясь даже того, что и у факелов есть уши и глаза, — для меня это важно. — Зачем? — Потому что мне никогда не было всё равно. Не по отношению к тебе. Сону кладёт ладонь на его тёплую щёку и склоняет голову — мужчина вздрагивает, но не отстраняется. Поразительно, как солгавший ублюдок свято верит в слетевшее с его языка и считает верным, что говорит и как мыслит, но не осознаёт, каким бредом это является. Немыслимая дерзость, глупость до рвущегося наружу хохота… Отправляя ему весточку после ужина, Сону верила в успех лишь наполовину. Быть может, после смерти любимого отца она разучилась радоваться и по-настоящему ценить каждый момент, пусть не растеряла вкуса к жизни. Как бамбук, тянущийся вверх вопреки всему, так и Её Высочество, движимая местью, обязывалась идти вперёд. Иногда — теми же путями, что использовались лгунами. — Очевидно, — ладонь мягко «сползает» на плечо, — твои речи мне никак не помогут, Сонхун. На меня до сих пор взирают косо. — Я… Сону перебивает резко, затыкая свободной ладонью чужие губы и наигранно опуская уголки своих: — Незачем ничего говорить в своё оправдание, как и ворошить прошлое. Мне стало бы лучше, если бы я знала правду о том, кто меня оклеветал, — полный горечи вздох и шаг назад: вплотную к стене-двери — Я никогда не доверяла письма Ринджин, как ничего и никогда не присылала тебе. Ты ведь веришь, что отправителем была не я? Разве я, Сонхун, позволила бы себе таким образом издеваться над тобой после того, как ты признался мне в чувствах, а я ответила на них отказом? Он виновато опускает голову, делает шаг навстречу и утыкается лбом в девичье плечо. Чудом удаётся сдержаться и не оттолкнуть его, гвоздями прибить маску несправедливо обиженной (что правда — несправедливость есть, но под слоем ненависти) и не отвесить звонкую пощёчину наглецу. Зато удаётся добавить мягче: — Пожалуйста, скажи, что ты не считал меня столь подлой. Потому что мне известно, кто столкнул меня там, в библиотеке, — лжёт она, ставя на кон слишком много, — Потому что я убеждена, что отправитель — столкнувшая меня госпожа. — Прости!.. Догадывается ли Сонхун, что, когда обхватывает за запястье бывшую «Треснувшую», вызывает в госпоже чистое, животное желание. Покалечить в ответ, заставить мучиться и впитывать всякое омерзительное слово, брошенное намеренно громким шёпотом. Но не убить его, нет. Смерть — просто. Ибо к ней — Солнечной госпоже — отправили палачей. Не травили после неудавшегося убийства, не пытались сгубить ещё как-нибудь. Зато упорно сгоняли в могилу фразами, неприкрытым пренебрежением. Благополучно «довели» до болезни, после коей необходимо «собирать» душу чуть ли не с самого начала. Погано, наверное, жилось этому ничтожеству с виной и странной любовью. Уж лучше бы следовал примеру жены и молчал, старался не обращать внимания на тёмное пятно — главное чудовище в роду. — Я надеялся, что это была ты. Правда, я так хотел, чтобы ты писала мне о подобном, — лопочет он достаточно громким шёпотом, чтобы за потайной стеной притаившемуся брату-повелителю всё было слышно. Ещё немного. Крохотный шаг до падения в бездну истины. Сону оставляет поцелуй в уголке чужого рта, обхватывает широкие плечи почти невесомо. Заставляет этого лживого ублюдка почувствовать упругость своей груди и аромат духов в ямке возле шеи. — Твоей вины нет. Я понимаю, Сонхун. — И когда я узнал, что писала твоя сестра… подумал, что это было тоже хорошо, — продолжает опьянённый близостью идиот, — Лишь сама мысль о том, что мы виделись бы чаще, госпожа, грела моё нутро. Я не думал, что она решилась бы на такое. Лгуна кормить враньём и надо. Обманывать того, кто начал всё, возвёл тебя на пьедестал, а после с него же столкнул, заботясь исключительно о себе. Благополучие семьи и собственной жизни — сонхунов самообман, потому как прежде о семье он и не вспоминал. Когда признавался в любви Солнечной госпоже. Губы касаются мочки чужого уха: — Я прощаю тебя, — чувствуя мужскую дрожь, расплывается в улыбке. Короткий поцелуй на линии челюсти, родинки на переносице. Боги, как он дрожит. Сону душит довольный хохот безумца, открыто льнёт и медленно дышит. Уроки с Ники не прошли даром, если и играли роли оба. Воистину — полезно умение выворачиваться наизнанку, душить мораль и убеждать себя, что так поступать необходимо. «Ты даёшь им всё — они плюют в тебя, когда перестаёшь быть нужным. Даришь им своё сердце, а они его сжигают дотла или оставляют вместо него остывшие угли, — говорил книжный герой — Дону, — Тогда, каков смысл моих стараний? Я бы умер за них, но мне и клочка волос не дадут, ни ноготочка…». Сжигать — не греть. Сонхун вновь утыкается носом в изгиб плеча, словно ищет защиты. И, признаться, на жалкое мгновение что-то внутри дрогнуло. Мимолётно — достаточно, чтобы едва не отпрянуть в испуге и отвращении уже к себе. Сону сдерживается благодаря сыплющимся как в бреду откровениям: — Пожалуйста, прости, — ледяные пальцы комкают ткань на спине. Сквозь тонкое ночное платье прикосновения точно иглы. — Я никогда не желал тебе зла, я каждый день винил себя в том, что она… Она не должна была пойти в библиотеку, понимаешь? Я ждал тебя, а пришла — она. Либо мерещится, либо одежда стала влажной в одном месте. И пусть. Пока дураки ликуют, не обделённые умом терпеливо ждут, чем всё закончится. Умнейшие держатся в тени и действуют руками других. Чудовища выжидают. Всегда выжидают подходящий момент, чтобы вонзить зубы в плоть и умертвить сразу. Сонхун должен говорить: — Когда она меня видела, улыбалась. Улыбалась так, что любой бы понял, что она была влюблена. И когда ты лежала там и не двигалась, у нас не было выбора. Мы испугались. Сону делает глубокий вдох и напоминает: — Ко мне приходили палачи. — Я не знаю, правда... Я не знаю, кто это. Я бы убил того человека, если бы узнал, кто посмел покуситься на твою жизнь. А он бы никогда… никогда не послал бы их, — сбивчиво и чрезмерно рьяно заверяет Сонхун. — Ты понимаешь? Морин тебя любит. Вредить тебе он бы никогда не посмел. Хм. Значит, палачи — не сестрица и её муженёк? Впрочем, не имеет значения. Ким Сону стучит дважды по стене: вот и всё.