Пролог

Согласно всем предписаниям, в рабочих помещениях не должно быть посторонних запахов. Стерильная и нейтральная атмосфера, которая не должна влиять на эмоциональное состояние испытуемых, — только белые стены, ровный искусственный свет и приглушенное гудение защитных чар. Но действительность в исследовательском секторе Отдела тайн была иной. Воздух здесь был густой и тяжелый, пропитанный застарелой смесью травяных настоев, окислившихся зелий и чем-то ещё — едва уловимым, но с безошибочным привкусом, который оставляет после себя людской страх. Казалось, будто стены за долгие годы впитали в себя столько паники, столько сдержанных криков и леденящего ужаса, что теперь неумолимо источали его обратно в пространство, и дышать этим было всё равно что вдыхать прах разложений. И каждый раз ее передергивало при одном взгляде на эти черные ониксовые стены, и она думала, что пора бы уже привыкнуть к этой атмосфере. Она сама добивалась этого проекта. Писала доклады, вступала в дискуссии с комиссией, терпела косые взгляды коллег, которые до сих пор считали ее помешанной девчонкой, чудом выжившей с помощью Избранного. Она до хрипоты пыталась доказать им, что послевоенные травмы памяти — это не та проблема, на которую можно закрыть глаза. И неизвестно, что впоследствии окажется страшнее: сама война или тысячи людей с измененной памятью и провалами в воспоминаниях. Волдеморт не зря так тщательно прочищал людям мозги. Что он там прятал? Что пытался стереть или, наоборот, заложить в чужие сознания? Эти вопросы не давали ей покоя, заставляя просыпаться среди ночи с пересохшим горлом и чувством леденящего страха в груди. Не была ли это Бомбарда замедленного действия? В конце концов ей всё-таки дали зеленый свет. Выделили сектор Утвердили список испытуемых. С тех пор дни потекли по одному и тому же сценарию. Гермиона шла знакомыми коридорами, почти не глядя под ноги: мимо матовых черных стекол, за которыми негромко гудели артефакты и шевелились расплывчатые тени; мимо дверей, откуда иногда доносился плач или сдавленная брань. А порой за ними стояла такая оглушительная тишина, такая густая, что казалось, будто тьма просачивается сквозь камень и давит на виски. И она каждый раз повторяла себе, что это просто работа. Только вот запах. Этот проклятый запах страха, въевшийся в стены. Сегодня, впрочем, было не до таких мелочей. Сегодня был тот самый день, которого она одновременно боялась и неосознанно ждала. Драко Малфой значился в списке испытуемых под номером семь. Шесть предыдущих объектов уже прошли через ее кабинет: двое бывших Пожирателей с пожизненными сроками, один оправданный юнец, колдомедик, работающая на Волдеморта из страха за семью, чиновник Министерства и женщина, искренне верившая до самого конца в «новый порядок». И всех их объединяло одно: изменения в памяти. Это не был простой Обливиэйт. Здесь чувствовалась другая магия, куда более изощренная. У всех испытуемых были дыры в памяти — странные провалы. Целые месяцы, сжатые в одно расплывчатое пятно. У некоторых были подменены годы. Новые воспоминания казались безжизненными, плоскими, будто с них смыли все эмоции, оставив только блеклую и невыразительную суть. Мнемози́на — изящное, почти поэтичное название для мерзкого, темного колдовства. Заклинание, которое не стирало память, а переписывало ее, аккуратно подменяя одни ассоциации другими. Меняло не само событие, а его восприятие, эмоциональный отклик и причинно-следственные связи. Можно было заставить человека ненавидеть то, что он раньше любил, или презирать то, во что верил. А в связке с Обливиэйтом это заклинание становилось мощнейшим орудием манипуляций. Гермиона читала исследования этого заклинания еще до начала войны. Сначала тайком перелистывая запрещенные книги в библиотеке Хогвартса, пока остальные готовились к экзаменам. Потом уже открыто, изучая материалы, попавшие в Орден Феникса. Чем глубже она погружалась, тем яснее понимала: война шла не только на поле боя, калеча тела, но и проникала в сознание людей куда глубже, чем кто-либо мог предположить, переворачивая и искажая прежние принципы, моральные убеждения, извращая саму сущность человека. А теперь это был её проект. Её ответственность. «Объект №7. Драко Люциус Малфой» — значилось в папке, которую она прижимала к боку, поправляя свободной рукой складки мантии. На первой странице лежала знакомая колдография. Выцветший газетный снимок с заседания суда. Светлые волосы, тщательно зачесанные назад, открывали худое аристократическое лицо. Закушенная до крови губа. Пустой, мрачный взгляд, направленный поверх голов присутствующих, словно он пытался абстрагироваться от всех. Со следующего снимка на Гермиону смотрел уже повзрослевший Малфой. Все те же платиновые волосы, теперь уложенные в более небрежную прическу. Острый и твердый взгляд резал холодом. Чуть искривленные в пренебрежении губы. Ниже шло сухое перечисление: возраст, родословная, участие в событиях, показания свидетелей, заметки адвокатов и решение суда. Отдельной строкой было указано примечание: «Процедуре полного стирания памяти не подвергался. От частичной коррекции отказался, ссылаясь на сотрудничество со следствием. При обследовании выявлены пробелы в воспоминаниях 1996–1998 гг. Возможно, результат несанкционированного воздействия третьих лиц либо побочное действие не до конца изученных проклятий». А еще ниже, ее собственным почерком: «По косвенным признакам можно предположить использование комплекса заклинаний ментального вмешательства. Необходима проверка.» Подпись: Гермиона Джин Грейнджер. Глупо было бы отрицать тот факт, что у нее дрогнули пальцы, когда она открыла его дело. Она помнила Малфоя слишком хорошо. Называть его врагом сейчас было смешно. После произошедшего на войне само слово воспринималось иначе. Тяжелее. Неприятнее. Оно стало неуместным для применения к мальчику с выцветшей газетной вырезки. И всё же он… вызывал неприязнь. Был источником постоянного раздражения, угрозы, злости и холодного пренебрежения. Они пересекались в коридорах суда, в Министерстве, на заседаниях комиссий. Нечасто, но достаточно, чтобы заметить, что за прошедшие годы он изменился. Научился держать лицо, его речь больше не срывалась на язвительные выпады, стала сдержанной, почти монотонной. Он стал более собранным, по-аристократически холодным. Серые глаза утратили былой огонь высокомерия, теперь они сверкали безразличием металла. Почти всегда. Лишь изредка, на долю секунды, маска спадала, и в глазах вспыхивало старая надменная уверенность в своем превосходстве. Гермиона никогда не любила таких игр. Людей, которые выстраивают свои отношения на манипуляциях. Это чувство было похоже на поездку на маггловских американских горках. Тебя медленно везут вверх, чтобы потом сбросить вниз, и ты никогда не знаешь, когда это падение произойдет. Такие люди непредсказуемы. Опасны. Ей всегда были ближе ясность и контроль. Четкие границы, прямые ответы, логика. «Да» — значит да, «нет» — значит нет. Всё остальное казалось болотной трясиной, где можно увязнуть и захлебнуться. И всё же сегодня она собралась добровольно зайти в комнату, где её ждал новый подопечный, для которого манипуляции были смыслом жизни.