Часть 6

Она не помнит, как добралась до убежища. Ноги несли сами через мокрый асфальт, через лужи с маслянистой радугой, мимо спящих бродяг и редких патрулей. Джинкс шла, не разбирая дороги, потому что перед глазами всё ещё стоял он. Его лицо. Его руки. Пальцы на её животе. В убежище она зажгла лампу, села на матрас. Провела ладонью по татуировке на боку там, где он касался. Кожа холодная. Мёртвая. А его пальцы были горячие. Сухие. Жёсткие. Живые. Она легла на спину, уставилась в потолок. Трещины. Она их знала наизусть каждую, от края до края. Считала в детстве, когда не могла уснуть после кошмаров. Считала потом, когда Силко приводил её в нору и она боялась, что он уйдёт. Считала теперь. Одна, две, три… — Ты влипла, — голос Майло раздался слева. — Влипла по самые уши, Паудер. — Отвали. — Он трогал твой живот. А ты хотела, чтобы пошёл дальше. — Завали. — А он не пошёл, — добавил Клаггор из угла. — Остановился. Сказал «хватит». Джинкс не ответила. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить его пальцы. Провести по своему животу так же, как он. Ничего. Только холод. Почему я ничего не чувствую сама? Почему только он? Она перевернулась на бок, поджала колени к груди. Топик задрался, оголив спину. — Потому что ты сломана, — мягко сказал Клаггор. — А он твоя батарейка. Ты без него не работаешь. — Я работаю. Стреляю, взрываю. — Не чувствуя. — Какая разница? — Вся. Ты трахаешься с левыми, чтобы почувствовать хоть что-то. А с ним просто от его пальцев на животе у тебя искрит. Джинкс сжала зубы. — Ты хочешь сказать, что я в него влюбилась? — Я ничего не говорю, — Клаггор поднял руки. — Я просто констатирую факты. — Ты в него влюбилась, — со смешком выдохнул Майло. — Я не умею влюбляться. — А что ты умеешь? — Взрывать. — Взрывай. Но от его рук взрываешься ты. Джинкс села, взяла с пола Заппет. Проверила обойму. Два патрона. Мало. Но она не собиралась стрелять. Просто хотела почувствовать холод металла. Он помогал, немного. — Завтра ты пойдёшь к нему, — сказал Майло. — Не пойду. — Пойдёшь. И попросишь, чтобы он не останавливался. — А если откажет? — Не откажет. — Откуда знаешь? — Потому что он тоже хочет. Мы видели его глаза. Зрачки расширены, дыхание частое, руки дрожат. Джинкс положила Заппет обратно. Легла, накрылась одеялом. Завтра. Я приду к нему завтра. Скажу прямо. И посмотрю, что он ответит. Она долго не могла уснуть. В голове крутились обрывки: его лицо, его пальцы, его голос: «Хватит». Она ненавидела это слово. Ей никогда не было хватит. Ей всегда было мало: взрывчатки, шума, крови. И его рук особенно. Она заснула под утро, сжимая в кулаке рисунок, который он оставил. Её портрет. Аккуратный, почти нежный. Он видел меня такой.

***

Она проснулась от того, что кто-то дышал ей в лицо. Джинкс вскинулась, но никого не было. Только тени на стенах. Серый свет просачивался через заколоченное окно. Сон. Или галлюцинация. Она села, потёрла лицо. Голова гудела, во рту вкус табака и вчерашнего самогона. Встала, подошла к зеркалу. В трещинах её отражение. Розовые глаза, синяки под глазами, худые плечи. Топик сбился, открыв грудь. Она поправила его, но небрежно, так, чтобы ткань лежала высоко, обнажая ребра. Пусть смотрит. Она долго стояла перед зеркалом, разглядывая себя. Тело было чужим, слишком худым, слишком бледным, с мелкими шрамами и ожогами. Но почему-то сегодня она казалась себе красивой. Или не красивой, живой. Розовые глаза горели. — Красивая, — сказал Клаггор. — Ты уже говорил. — Сегодня он не откажет. — Откуда знаешь? — Потому что если откажет, ты взорвёшь его ангар. А он этого не хочет. Джинкс усмехнулась. Взяла с пола куртку, надела, но не застегнула. Пусть висит открыто.

***

Воздух в Зауне был холодным и влажным. Капли конденсата падали с труб, разбивались об асфальт. Джинкс шла медленно, не прячась. Сапоги стучали по мокрым камням. На территории Поджигателей её не останавливали. Люди расступались, кто с ненавистью, кто с любопытством. Девушка с розовыми волосами стояла у входа в контейнерный лабиринт, скрестив руки. — Он в ангаре, — сказала она без приветствия. — Я знаю. — Ты сегодня странно выглядишь. — Красиво? — По-другому. Она пропустила её, но смотрела вслед. Джинкс чувствовала взгляд на своей спине, на голом животе, на растрёпанных косах. Она подошла к ангару. Дверь была приоткрыта. Сквозь щель сочился жёлтый свет. Джинкс толкнула дверь и вошла. Экко стоял у стола, спиной к ней. Плечи напряжены, голова опущена. Он не обернулся. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он негромко. — Тогда зачем спрашивать? Он медленно повернулся. Смотрел на неё. На её лицо, на открытые плечи, на топик, на живот, на татуировку. В его глазах усталость, бессонница, и что-то ещё. Жар. Жар. Я чувствую его даже отсюда. Как он смотрит, как будто раздевает. Уже. Хотя я ещё одета. — Ты не застегнула куртку, — заметил он. — Тепло. — На улице холодно. — А в ангаре нет. Он не ответил. Она сняла куртку, бросила на ящик. Осталась в одном топике коротком, обтягивающем. Он ничего не скрывал. Каждое движение и ткань задиралась, открывая новые куски бледной кожи. Экко сжал челюсть. — Зачем ты пришла, Джинкс? — Ты знаешь. — Скажи. Она подошла ближе. Остановилась в шаге. Теперь между ними только воздух. Тёплый, тяжёлый, пахнущий ими. — Я хочу, чтобы ты меня трогал, — сказала она. — Везде. Не останавливаясь. Он молчал. Смотрел в её розовые глаза. — Ты не понимаешь, что ты делаешь, — прошептал он. — Понимаю. Лучше, чем ты. Он поднял руку. Медленно. Коснулся её щеки кончиками пальцев. Жест был осторожным, почти робким, как будто он боялся, что она рассыплется. Джинкс закрыла глаза. Кожа загорелась там, где он прикоснулся. Жар пошёл по лицу, спустился к шее, к ключицам, к груди волной, которая не останавливалась. — Чувствуешь? — спросил он. — Да. — Что? — Твои пальцы. Подушечки. Шершавые. Тёплые. Почему я чувствую его пальцы на щеке, а свои на животе нет? Он провёл пальцем по её губам, по нижней, по верхней, по ранке посередине. Она не открывала глаз, только вздыхала, чувствуя каждое движение. Его пальцы пахли табаком и железом. — А здесь? — Горячо. — Тебе больно? — Нет. Приятно. Приятно. Я не знала, что это слово ещё что-то значит. Приятно — это когда его пальцы на моих губах. Когда он смотрит на меня так, будто я не бомба, а что-то хрупкое. Он убрал руку. Она открыла глаза и увидела, как он смотрит на неё. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать. Нежность? Страх? Желание? Всё вместе. — Раздень меня, — сказала она. Он взялся за край её топика. Пальцы чуть дрожали. Джинкс заметила и улыбнулась. Он дрожит. Он тоже боится. Не меня, себя. Своего желания. Своих рук. — Ты боишься? — спросила она. — Да, — ответил он честно. — Чего? — Что не смогу остановиться. — А я и не прошу. Он стянул с неё топик. Ткань скользнула по коже, мягко, холодно, зацепилась за косы, упала на пол с тихим шорохом. Джинкс стояла перед ним голая до пояса. Бледная грудь, тёмные соски, татуировка на боку, уходящая вниз, за пояс джинсов. Ключицы выступают, рёбра видны под кожей. Шрамы, старые и новые, пересекали её тело. Он смотрел. Молча. Долго. Взгляд скользил по её ключицам, по татуировке, по животу, по соскам, которые затвердели от холода или от его взгляда. — Красивая, — выдохнул он. Он коснулся её груди. Сначала левой, потом правой. Пальцы осторожные, почти невесомые, как будто он пробовал её на ощупь, запоминал текстуру кожи, чувствительность. Его пальцы сухие, горячие. Я чувствую каждую линию на подушечках. Как он гладит... Джинкс выгнулась, запрокинула голову. Её дыхание стало чаще. Грудь поднималась и опускалась, соски тёрлись о его ладони. — Сильнее, — прошептала она. Он сжал увереннее, тверже. Она выдохнула со стоном. Звук вырвался из груди сам собой. — Чувствуешь? — Всё. Твои пальцы. Тепло. Как они лежат. Большой снизу, остальные сверху. Давление. Он провёл большими пальцами по соскам круговыми движениями, медленно, ритмично. Джинкс задрожала. Её тело вспоминало, какого это быть живым. Какого это хотеть. — Ещё, — шепнула она. Он наклонился и поцеловал её грудь. Губами, языком, нежно, а потом сильнее, с нажимом. Его язык скользил по соскам, кружил, облизывал. Джинкс вцепилась ему в волосы. Пальцы запутались в светлых прядях, потянули. Он застонал, прижавшись лицом к её коже. — Твои руки, — простонала она. — Не убирай. Он не убирал. Одна рука лежала на её груди, сжимая, поглаживая, другая скользнула вниз, по животу, к татуировке. Кончики пальцев провели по голубым линиям, от ребра до пупка, от пупка до пояса джинсов. Он расстегнул пуговицу на её джинсах. Медленно, чтобы она чувствовала каждое движение. Пальцы дрожали, она чувствовала дрожь через ткань. Ширинка разошлась, открывая край трусов, чёрных, простых, натянутых на острые бёдра. Я хочу, чтобы ты снял их. Сейчас. Не тяни. Он засунул руку ей в трусы, провёл пальцами по влажной коже. Гладко, горячо, пульсирующе. Её бёдра непроизвольно раздвинулись шире. — Ты мокрая, — сказал он. Голос низкий, хриплый, почти шёпот. — Ты хотел сухую? — усмехнулась она, но усмешка вышла прерывистой, и её тело само потянулось навстречу его пальцам. — Я хотел знать, что ты хочешь меня. — Хочу. Давно. Ещё когда ты держал меня за запястье в первый раз. — Тогда почему не сказала? — Боялась. — Чего? — Что ты откажешь. Он убрал руку от нее, поднёс пальцы к лицу. На них блестела влага, прозрачная, тягучая, поблёскивающая в тусклом свете лампы. Джинкс смотрела, как он их рассматривает. — Если нравится, то попробуй. Он лизнул пальцы. Медленно, как будто пробовал что-то редкое и ценное. Его язык скользнул между пальцами, облизал подушечки. — Солёная, — сказал он. — Это мерцание. — Нет. Это ты. Джинкс не выдержала. Она сама стянула с себя джинсы и трусы — одним нетерпеливым движением, отбросив их в сторону. Джинсы упали на пол с глухим стуком, трусы повисли на лодыжке, но она скинула их ногой. Осталась совсем голая. Худая, бледная, с розовыми глазами, растрёпанными косами и татуировками, уходящие от ребра к лобку. Она стояла перед ним, не прикрываясь. Впервые она не чувствовала стыда, только желание. Только жар. — Теперь ты, — сказала она. Он разделся сам. Быстро, без стеснения. Джинкс смотрела на его тело: широкие плечи, узкие бёдра, шрамы на груди и руках, тёмные волосы на животе, и ниже. Он был возбуждён, она видела. Член стоял твёрдо, венозный, с влажной головкой, чуть изогнутый вверх. Красивый. Даже не вру. Я хочу его внутри. Хочу чувствовать, как он заполняет меня. — Красивый, — сказала она. — Не ври. — Не вру. Он подхватил её, посадил на край стола. Карта упала на пол, листы разлетелись веером. Бутылка покатилась, разбилась. Звон стекла прозвучал громко, но они не слышали. Стол был холодным. Дерево шершавое, с трещинами. Джинкс чувствовала холод ягодицами, и это было странно приятно. Контраст с его горячим телом. Она обхватила его ногами. Бёдра сомкнулись на его талии, ступни скрестились на пояснице. Она чувствовала его, горячего, твёрдого, скользнувшего по влажным складкам, но не вошедшего, замершего у самого входа. Он ждёт. Опять ждёт. Боится. Но я не боюсь. Она застонала от нетерпения. Внутри всё горело и пульсировало. — Ты уверена? — спросил он в последний раз. — Экко, если ты сейчас спросишь ещё раз, я взорву здесь всё к херам. Он усмехнулся. Наклонился и поцеловал её. Наконец-то. Не в губы, а сначала в уголок рта, потом в щеку, потом в шею. Джинкс закрыла глаза, откинула голову. Его губы горячие, сухие, с трещинками, скользили по её коже, задерживаясь на пульсирующей ямке под ухом, потом ниже, к ключице, к татуировке на плече. — Я хотел это сделать ещё тогда, — прошептал он ей в шею. — Когда? — В первый раз. Когда ты просила не отпускать мою руку. — Почему не сделал? — Боялся. — Чего? — Что не смогу остановиться на поцелуе. Он поцеловал её в губы. Джинкс ответила неуверенно, как будто забыла, как это делается. Потом вспомнила. Она запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Поцелуй стал глубже. Он вошёл языком ей в рот, она застонала, чувствуя его вкус: табак, самогон, что-то ещё, только его. Её язык встретился с его, скользнул, обвился. — Чувствуешь? — прошептал он. — Да. Твой язык. Твои губы. Как ты дышишь. Он отстранился, посмотрел на неё. Розовые глаза в чёрные. — Я хочу войти в тебя, — сказал он. — Давно пора. Он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Джинкс вцепилась в его плечи, закусила губу. Она чувствовала, как он растягивает её, как она принимает его, влажная, горячая, готовая. Каждый миллиметр отзывался вспышкой внизу живота. Она смотрела на его лицо. — Смотри на меня, — сказал он. Она открыла глаза шире. Розовые в чёрные. — Чувствуешь? — Всё. Каждый миллиметр. Ты внутри. Тепло. Давление. Как пульсирует. — Ты такая узкая, — прошептал он. — Тогда сделай что-нибудь. Он начал двигаться, сначала медленно, глубоко. Джинкс стонала тихо, прерывисто, в такт его толчкам. Её тело наконец-то проснулось. Каждый нерв горел. Каждый миллиметр кожи жил. — Быстрее, — попросила она. — Нет. Я хочу чувствовать тебя. Каждую секунду. Он двигался ровно, размеренно. Джинкс сходила с ума. Ей хотелось, чтобы он вбивался в неё резко, сильно, чтобы разрывал её на части. Но он был мягким. Терпеливым. Как будто у него была вечность. — Экко, — простонала она. — Что? — Я не выдержу. — Выдержишь. Он ускорился чуть-чуть. Джинкс вцепилась в его спину, царапая кожу ногтями. Он зашипел от боли или удовольствия. Под ногтями выступила кровь, она чувствовала запах. — Сильнее, — прохрипела она. Он послушался. Ритм стал резче, глубже. Джинкс закричала негромко, сдавленно, уткнувшись лицом ему в плечо, в кожу, которая пахла потом и табаком. — Тише, — прошептал он. — Услышат. — Насрать. Он закрыл ей рот поцелуем. Она целовала его жадно, кусала за губы. Вкус крови, его или своей, смешался с табаком и самогоном. — Ты вся горишь, — сказал он, отрываясь. — Это ты меня зажёг. — Повернись, — скомандовал он. Она спрыгнула со стола. Ноги чуть подкосились, но она удержалась. Мышцы дрожали. Повернулась к нему спиной, оперлась ладонями о столешницу. Он вошёл в неё сзади. Глубже, чем в первый раз. Джинкс выгнулась, застонала в голос. — Так лучше? — спросил он. — Да. Глубже. Ещё. Он держал её за бёдра. Пальцы впивались в кожу, оставляя следы. Больно? Приятно? Она не могла различить, всё смешалось. Двигался ритмично, сильно. Джинкс чувствовала каждое его движение, как он заполняет её, как выходит, как напрягаются мышцы на его животе, прижимаясь к её ягодицам. Её грудь раскачивалась в такт, соски тёрлись о холодную столешницу — грубо, чувствительно, почти больно. Она сжимала край стола, костяшки побелели. — Ты красивая, — прошептал он. — Сзади. Спереди. Везде. — Не болтай, — выдохнула она. — Делай. Он ускорился. Джинкс вцепилась в край стола. Перед глазами плыло, лампы расплывались в жёлтые пятна. Он запустил руку ей между ног, нашёл клитор, начал гладить круговыми движениями, в такт толчкам. Его пальцы были влажными от неё и скользили легко. — Чувствуешь, — прохрипел он ей в ухо. — Как я трогаю тебя там? — Да! — выкрикнула она. — Не останавливайся. Он не останавливался. Его пальцы двигались быстро, уверенно, его член входил и выходил, всё быстрее. Джинкс чувствовала, как внутри нарастает волна. Горячая, плотная, неудержимая. Как будто кто-то поджигает пороховую дорожку, и она уже тлеет, вот-вот вспыхнет. — Я сейчас, — прохрипела она. — Давай. Она кончила с криком. Волна прошла от живота до кончиков пальцев. Всё тело сжалось, мышцы живота, бёдер, влагалища, потом расслабилось. Она обмякла, повисла на столе, тяжело дыша. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Он продолжал двигаться. Ещё несколько толчков, глубоких, резких, и тоже кончил, уткнувшись лицом ей в спину, тихо застонав в её лопатки. Они замерли. Тяжело дышали. В ангаре пахло железом, порохом и сексом, острым, сладковатым запахом пота и смазки. Он вышел из неё медленно, и Джинкс почувствовала, как пустота возвращается, но не вся. Там, внутри, ещё оставалось тепло. Как угли, которые тлеют после пожара. Он помог ей выпрямиться, и она пошатнулась, ноги не держали. Мышцы дрожали мелкой, неуправляемой дрожью. Она не помнила, когда в последний раз её тело так реагировало. Может, никогда. — Тише, — сказал он, обхватив её за талию. Ладонь горячая, влажная от пота. — У меня колени дрожат, — выдохнула она, опираясь на его плечо. Её пальцы впились в его кожу. — Это нормально. Он не отпускал. Провёл другой рукой по её спине от лопаток до поясницы. Кожа под его ладонями горела. Джинкс чувствовала каждую линию на его пальцах, каждую мозоль. Потом он опустился на пол, потянув её за собой. Они легли на его куртку, расстеленную поверх холодного железа. Куртка была старой, потёртой, железо под ней было ледяным, но через ткань холод почти не пробивался. Джинкс уткнулась носом ему в плечо, обняла его за талию, её пальцы скользнули по влажной коже его живота, нащупали твёрдые мышцы, редкие волоски. Он вздохнул глубоко, с облегчением. Потом его рука легла ей на спину, и он начал гладить. Медленно, лениво, проводя пальцами по позвонкам — один, другой, третий. Джинкс выгнулась под его рукой, как кошка. Ей хотелось мурлыкать. Она не знала, что её тело умеет так отзываться. — Ты как? — спросил он. Голос низкий, севший после тяжёлого дыхания. — Нормально. — Врёшь. — Устала, — она помолчала. — И… хорошо. — Что «хорошо»? Его пальцы продолжали скользить по её спине от шеи до копчика, от копчика до шеи. Джинкс закрыла глаза, чувствуя, как по коже бегут мурашки. — Всё, — сказала она. — Как ты двигался. Как твои руки держали меня. Как ты смотрел на меня сверху вниз. Как сказал «чувствуешь?», — она усмехнулась в его плечо. — Никто мне такого не говорил. — А что говорили? — Ничего. Им было всё равно. — А мне не всё равно. Он прижал её крепче. Его рука легла на её поясницу, пальцы вдавились в кожу, не больно, а уверенно, будто он хотел убедиться, что она никуда не денется. Джинкс чувствовала его дыхание на своей макушке. Тёплое, ровное. Её волосы шевелились от каждого выдоха. — Тебе понравилось? — спросила она, поднимая голову. Розовые глаза встретились с чёрными. — Ты ещё спрашиваешь? — Спросила. Он усмехнулся уголком рта, криво, как умел только он. — Понравилось. Очень. — Насколько? — Настолько, что я хочу повторить. — Прямо сейчас? — Отдохни сначала. Она положила голову обратно ему на грудь. Её ухо оказалось прямо над его сердцем. Тук-тук-тук — часто, но уже замедляясь. Она слушала этот звук и думала, что это самое живое, что она слышала за последние годы. Её собственная рука лежала у него на животе. Она провела пальцами по твёрдым мышцам. Вверх, к груди, к шрамам. Дотронулась до старого рубца на ребре. — Боишься? — спросила она тихо. — Чего? — Что я привыкну. К этому. К тебе. — Не боюсь, — ответил он. В ангаре было тихо. Где-то далеко капала вода — кап, кап, кап. Теперь этот звук не раздражал. Он был частью тишины, которая перестала быть пустой. Джинкс провела рукой по его груди выше, к шее, к щеке. Он не отстранился. Потом её пальцы нащупали его губы. Сухие, потрескавшиеся, с маленькой ранкой на нижней, она заметила её только сейчас. — Ты губу прикусил, — сказала она. — Когда кончал. — Больно? — Уже забыл. Она провела большим пальцем по его губе, вдавливая ранку. Он не поморщился. — Я тоже забываю про боль, когда ты рядом, — сказала она. Он ничего не ответил. Только поцеловал её палец. Её волосы растрепались, выбились из кос, лежали на плечах и на его груди. Он вдруг запустил пальцы в её волосы, провёл пальцами между прядями, дотронулся до корней, до кожи на затылке. Джинкс вздрогнула. Не от страха. Не от боли. От неожиданности. И от того, что это были его пальцы. Не чужие, не те, от которых мерзко. Его. — Ты не любишь, когда трогают волосы? — спросил он тихо. — Не люблю, — ответила она. Голос стал ниже, почти шёпот. — А сейчас? Она не ответила сразу. Закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы перебирают её пряди. — Сейчас нравится, — наконец сказала она. — Почему? — Потому что это ты. Он продолжал гладить её волосы, медленно, нежно, пальцами расчёсывая спутанные пряди. Джинкс чувствовала, как её тело расслабляется. Как напряжение уходит из плеч, из шеи. — Экко, — прошептала она. — Мм? — Это странно. — Что? — Ты враг. Человек, который должен меня закопать. А ты трогаешь мои волосы после того, как трахнул меня на столе с картой патрулей. — Карта была не нужна, — усмехнулся он. — Я серьёзно. — Я тоже, — он убрал руку от её волос, но только чтобы притянуть её ближе. — Враги. Да. Но сейчас ты лежишь на мне. И я не хочу, чтобы ты уходила. Она подняла голову, посмотрела на него. — Не уйду, — сказала она. — Сегодня. — А завтра? — Посмотрим. Он снова запустил пальцы в её волосы уже увереннее. Джинкс закрыла глаза, чувствуя, как он гладит её от макушки до затылка, до шеи. Каждое движение как маленький взрыв под кожей. Не больно. Приятно. Тепло. — Красивые, — сказал он. — Твои волосы. — Синие. — И розовые глаза. И шрамы. И вся ты. — Вся? — Вся. Она уткнулась лицом в его шею, чтобы он не видел её улыбку. — Ты романтик, — пробормотала она. — С тобой приходится. Они лежали так долго. Минуту, пять, десять. Она не считала. Ей было тепло. Впервые за долгое время по-настоящему тепло, не от самогона, не от выстрелов, не от взрывов. А от его пальцев в её волосах и его дыхания на её макушке. — Экко. — Мм? — Я ничего не чувствую. Кроме твоих рук. Твоих губ. Твоего… всего. — Знаю. — И теперь я боюсь. — Чего? — Что ты уйдёшь. И я снова стану пустой. Он взял её за руку, положил себе на грудь, туда, где сердце. — Чувствуешь? — спросил он. — Твое сердце. — Теперь оно и твоё. — Не поняла. — Оно бьётся для тебя. Когда ты рядом — чаще. Когда ты уходишь — медленнее. Джинкс смотрела на свою руку на его груди. Ладонь поднималась и опускалась в такт дыханию. Она чувствовала тепло его кожи, биение сердца, такое живое, такое сильное. — Ты поэтому не убил меня на мосту? — спросила она. — Не знаю. Может быть. — Ты поэтому трогаешь меня? — Не знаю. Может быть. — Ты поэтому со мной трахаешься? Он усмехнулся. — Ты поэтому разрешаешь? Она не ответила. Уткнулась лицом в его шею, вдохнула его запах. Теперь она знала, как он пахнет после секса. Пот, порох, железо, и что-то сладкое. — Экко. — Мм? — Я останусь здесь сегодня. — Оставайся. — И завтра. — И завтра. — И послезавтра. — Посмотрим. Она улыбнулась впервые не криво, не зло. Просто улыбнулась. Её губы растянулись в непривычной мягкой линии, и Экко, должно быть, почувствовал это, потому что его рука на её спине сжалась чуть крепче. За окнами ангара темнота. Оранжевые всполохи Зауна пробивались сквозь щели в стенах, рисовали длинные тени на полу. Где-то вдалеке слышались голоса. Его люди патрулировали периметр, не приближаясь. Им было тепло. Ей особенно. Потому что впервые за много лет её тело не было пустым. Оно было полным его теплом, его запахом, его дыханием. Она закрыла глаза и провалилась в сон. Без кошмаров.