Vol. 1: Джинни

К июню Хогвартс окончательно превратился в раскалённую жестянку. Из-за близости Черного озера влажность стояла такая, что пергаменты в сумках отсыревали и никли, как тряпки. В библиотеке же вообще дышать было нечем, настолько был спёртый воздух – пахло старым клеем, пыльными коврами, сушёной лавандой, которую мадам Пинс безжалостно пихала во все углы от моли, и кислым, въедливым потом сотен задолбавшихся студентов. Джинни сидела в самом дальнем углу, зажатая между стеллажом с книгами по трансфигурации и пыльным окном, в которое билась жирная муха. Место было на редкость паршивое, зато сюда редко доходила сама мадам Пинс со своей тяжёлой деревянной линейкой. Перед Джинни лежал девятнадцатый дюйм свитка по зельям. Снейп к концу года окончательно озверел и заставил их курс расписывать свойства лунного камня при взаимодействии с различными металлами. Пальцы на правой руке уже сводило судорогой, на среднем пальце надулась уродливая водянистая мозоль от пера, а левый рукав школьной блузки был безнадёжно испорчен — час назад она случайно задела локтем открытую чернильницу, и теперь по ткани расплывалось уродливое фиолетовое пятно. — Джинни, ну ты где там застряла? — из-за стеллажа высунулась лохматая голова Гермионы. Выглядела Грейнджер жутко: волосы пушились во все стороны от статического электричества, под глазами залегли серые тени, а в руках она тащила три тяжёлых фолианта по нумерологии. — Мы с Роном уходим в Большой зал, скоро ужин. Ты идёшь? Рон говорит, если он сейчас не съест кусок пирога с почками, он упадет в обморок прямо на лестнице. — Не иду, — буркнула Джинни, даже не поднимая головы от пергамента. — Если я сейчас не допишу этот абзац про серебряные ступки, я завтра просто не встану к первой паре. Идите без меня. Захватите мне сэндвич с ужина. — Хорошо. Ты только не сиди допоздна, ладно? — Гермиона вздохнула, поправила сползающую сумку и потащилась обратно. На повороте она едва не столкнулась с Роном, который громко и нецензурно ругал профессора Бинса на всю библиотеку, за что тут же получил шиканье от мадам Пинс откуда-то из глубины зала. Когда топот их шагов наконец затих, Джинни со стоном опустила голову на холодную поверхность стола. Лоб уперся в шершавый край свитка. Голова гудела так, словно по ней залепили бладжером. Сзади скрипнул стул. Звук был затяжной и резкий, металлические ножки проехались по старому паркету с противным визгом. Джинни передёрнуло, но она не обернулась. Она и так знала, кто там сидит. Малфой обжил соседний стол около двух недель назад. Сначала она думала, что это какая-то глупая шутка или попытка устроить очередную пакость, но всё оказалось куда проще: Слизеринская гостиная в подвалах из-за жары и сырости превратилась в подобие болота, и Малфой просто искал место, где можно побыть одному. Без своих вечных прихвостней, Крэбба и Гойла, он казался не таким массивным и угрожающим, как на квиддичном поле. Обычный парень, худой, бледный до какой-то синевы под челюстью, с вечно поджатыми губами. Он часами листал толстые книги по защитной магии и без конца грыз кончик своего пера — дурная привычка, от которой опахало на конце уже облезло. — Уизли, ради святого Салазара, заставь свое перо заткнуться, — негромко, но отчетливо произнес Малфой. Голос у него был хриплый, сонный и злой. — Ты не пишешь, ты будто траншею в пергаменте выковыриваешь. У меня от этого звука зубы сводит. Джинни медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает тяжёлая, накопленная за день усталость. — Не слушай, Малфой, — огрызнулась она, нарочно с нажимом проведя металлическим наконечником по бумаге. — Заткни уши мантией. Или твои аристократические мозги не способны воспринимать информацию, если кто-то учится усерднее тебя? Сзади донесся короткий смешок, больше похожий на кашель курильщика. Стул снова скрипнул. Послышался шорох тяжелой ткани мантии и глухие, неторопливые шаги. Малфой подошел к её столу и бесцеремонно опёрся ладонями о край, едва не опрокинув многострадальную чернильницу. От него пахло полынной мазью — Спраут на прошлой неделе умудрилась скормить их курсу каких-то кусачих суккулентов, и Малфою, судя по всему, прилетело больше всех, — и чем-то еще, горьким, похожим на табачный дым. Наверняка бегал за теплицы с пятикурсниками, у которых водились контрабандные магловские сигареты. — Ты пишешь полную чушь, — сказал он, наклоняясь ниже и заглядывая в её записи. Воротник его белой рубашки был расстегнут на две пуговицы, галстук Слизерина съехал куда-то подмышку, а на левой щеке отпечатался след от текстуры стола. Видимо, заснул прямо на раскрытой книге. — Профессор Снейп скормит тебе этот свиток, если ты сдашь его в таком виде. Лунный камень не переносит серебряные ступки. Он окисляется от контакта с серебром за три секунды, смесь даёт осадок и взрывается при нагреве. Джинни нахмурилась, инстинктивно отодвигаясь от него вместе со стулом. Расстояние между ними всё равно оставалось слишком маленьким, она видела мелкие серые крапинки на его радужке и тонкую царапину на переносице. — В учебнике Боро написано про серебро, — упрямо выговорила она, хотя сама сомневалась в этой строчке уже полчаса. — В учебнике Либация Боро написано то, что позволяет сдать экзамен на «удовлетворительно» тупицам вроде твоего брата и шрамоголового, — Малфой скривил рот в привычной усмешке, но взгляд его вдруг переместился на ее губы. Джинни знала, что у нее там запеклась неаккуратная капля тыквенного сока после обеда, и от этого взгляда ей стало не по себе. Жарко и как-то глупо. — Нужна яшма. Или хотя бы речной гранит, если у твоего папаши совсем нет галеонов на нормальный инвентарь для школы. Это было стандартное, привычное оскорбление, но произнёс он его как-то вяло, без обычного торжества в голосе. Будто по привычке, потому что так положено. — Провал Ирландии на чемпионате я буду праздновать громче, чем ты свои «превосходно», Малфой, — Джинни резко поднялась, отчего стул с грохотом отлетел назад. — Забирай свои советы и засунь их себе в… — Драко! Вот ты где! — приторный голос Пэнси Паркинсон донесся из-за главного стеллажа. Послышался стук её каблуков. Паркинсон была одной из немногих, кто умудрялся нарушать школьный устав даже в мелочах вроде обуви. — Мадам Пинс сказала, что ты тут. Мы тебя уже обыскались, Крэбб притащил из Хогсмида те пирожки с патокой, которые ты хотел… Малфой изменился в лице за долю секунды. Словно на него надели невидимый корсет: плечи распрямились, подбородок задрался, а взгляд снова стал стеклянным и высокомерным. Он отступил от стола Джинни на два шага, быстро поправил галстук одним движением руки. — Иду, Пэнси, — крикнул он через плечо, даже не взглянув больше на Джинни. — Уизли тут решила устроить филиал своей помойки, невозможно заниматься. Паркинсон вывернула из-за угла, мазнула по Джинни брезгливым взглядом, подхватила Малфоя под локоть и утащила в сторону выхода. Джинни осталась стоять у стола. Руки у неё слегка дрожали: то ли от злости, то ли от того, как близко он стоял секунду назад. В носу всё ещё стоял этот странный запах: горькая трава, дешевый табак и чистая, дорогая ткань его рубашки. Она медленно опустилась на стул, посмотрела на пергамент. Подумав пару секунд, она решительно взяла перо, густо зачеркнула слово «серебряная» и размашисто написала поверх: «Использовать исключительно яшмовые ступки, в противном случае состав пойдёт фиолетовыми хлопьями и окислится». Чернила снова размазались под её пальцем. Джинни вытерла руку о подол форменной юбки и тихо выдохнула: — Придурок белобрысый. Когда шаги Паркинсон и Малфоя окончательно затихли где-то в районе портрета бывшего директора Хогвартса, Финеуса Найджелуса Блэка, Джинни еще долго сидела неподвижно. В ушах до сих пор стоял этот хриплый, сонный голос. Она посмотрела на свой пергамент, где красовалась свежая надпись про яшму, и почувствовала, как к горлу подступает раздражение на саму себя. Зачем послушала? С каких пор Малфой стал для неё авторитетом в зельях? Она начала небрежно сгребать вещи в сумку. Пергамент никак не хотел сворачиваться, роняя на стол сухие чешуйки засохших чернил. Джинни потянулась за своей чернильницей, купленной в лавке с канцелярией, и замерла. На углу стола, прямо у стопки книг по трансфигурации, стояла чужая чернильница. Это был тяжелый куб из темного, почти чёрного стекла с притёртой серебряной крышкой, на которой была выгравирована аккуратная буква «М». Драко забыл её, когда Паркинсон утащила его на пирожки. Джинни опасливо, словно пузырёк мог взорваться, протянула руку и открутила крышку. Внутри была густая, абсолютно чёрная жидкость, а не как её дешёвые фиолетовые чернила. Она огляделась. В углу библиотеки не было никого, даже муха на окне наконец сдохла. Джинни быстро и воровато сунула куб вглубь своей холщовой сумки, завалив его старыми учебниками. В груди противно ёкнуло. Это не было воровством в чистом виде — Малфой сам оставил, а у неё чернила все равно подходили к концу. К тому же, у неё был дневник. Дневник Джинни завела через полгода после истории с Тайной комнатой. Обычная толстая тетрадь в серой картонной обложке, купленная Биллом в какой-то магловской канцелярии в Лондоне. Никакой магии, никаких говорящих страниц: просто бумага. Джинни писала туда редко, в основном когда внутри копилось столько всего, что хотелось орать. Но хорошая канцелярия стоила денег, а писать низкопробными фиолетовыми чернилами, которые выцветали через месяц, было мучением. Теперь у неё была целая банка первоклассных, несмываемых малфоевских чернил. Для экономии она решила: свитки для Снейпа подождут, а вот тетрадь — нет.

***

Внутри палатки Уизли воздух был настолько плотным, что его, казалось, можно было мазать на хлеб, как паршивое маргариновое масло. Пахло жареным луком, – Молли пыталась сообразить рагу на допотопной походной плитке, которая то и дело плевалась чёрной копотью, — сырой травой, занесённой на подошвах тяжёлых ботинок, и застарелым потом. Рон стоял посреди крошечного пятачка между раскладушками, размахивая руками так, что едва не сшиб жестяной чайник со стола. — Да я тебе говорю, Гарри! Если Линч не зажмёт Крама на левом фланге, то болгарам конец! Крам, конечно, Бог, но он один не вытянет всю команду, если загонщики Ирландии начнут прессовать их охотников! — Рон аж запыхался, лицо у него пошло красными пятнами, а кончики ушей стали пунцовыми от волнения. Гарри сидел на краю колченогого стула, лениво полируя древко своей «Молнии» старой фланелевой тряпкой. Он вежливо кивал, но взгляд у него был отсутствующий. Он, кажется, думал о том, каково это, лететь над стотысячной толпой, когда под тобой взрываются министерские салюты. — Крам поймает снитч, Рон, — спокойно подал голос Чарли, заглядывая в палатку с улицы. Он только что вернулся от румынских коллег-драконоведов, аккурат к началу чемпионата. — Он всегда его ловит. Это вопрос времени. Но Ирландия сильнее как команда. Вот увидишь, они наберут очков с помощью охотников еще до того, как Крам вообще заметит снитч. — Да ни черта подобного! — Рон запрыгал на месте. — Фред, скажи ему! Фред сидел на перевёрнутом ящике из-под тыквенного сока, подперев подбородок ладонью. Он не слушал брата. Он лениво подбрасывал в воздух тяжёлый золотой галлеон — их последний с Джорджем капитал, поставленный на кон в споре с Людо Бэгменом. Напротив него, зажавшись в угол между горой грязных тарелок и отцовским рюкзаком, сидела Гермиона. В руках у нее была какая-то толстая книга по Истории магии, но за последние двадцать минут она не перевернула ни одной страницы. Джинни, стоявшая у полога палатки с пустым ведром, видела, как Гермиона то и дело бросает на Фреда быстрые, странные взгляды из-под густой челки. Каждый раз, когда галлеон со звоном опускался в ладонь Фреда, у Гермионы чуть заметно дёргались пальцы на обложке книги. Фред, поймав очередной такой взгляд, вдруг подмигнул ей, и Грейнджер мгновенно уткнулась носом в книгу, густо покраснев до самых ушей. — Ну чего вы орёте, как рожающие гиппогрифы? — Джордж протиснулся внутрь, едва не задев плечом Джинни. — Мама, там папа опять застрял у палатки каких-то магов из Африки. Они показывают ему, как работает магловский примус, папа в экстазе, боюсь, он у них там останется жить. — О, Мерлин, — Молли всплеснула руками, роняя полотенце. — Джинни! Ну ты чего стоишь с пустым ведром? Сходи к колодцу, принеси воды для чая. И не вздумай сворачивать к сувенирным рядам! Там ошиваются эти… сомнительные личности: Люциус Малфой со своей свитой там только что проезжал на министерской повозке, не хватало нам ещё на них наткнуться. Джинни поспешно выскользнула на улицу, пока мать не нагрузила её ещё чем-нибудь. Разумеется, к колодцу она не пошла. Очередь туда растянулась на добрую четверть мили, и стоять там среди потных болгарских болельщиков, орущих песни и разливающих пиво прямо на траву, не было никакого желания. Она свернула к торговым палаткам, где продавали светящиеся дудки, шарфы и летающие фигурки игроков. В воздухе витал запах жареных сосисок, карамели и сливочного пива. Джинни медленно шла мимо прилавков, лениво разглядывая тяжёлые серебряные броши в виде ирландского клевера. Броши были красивые, но стоили три галлеона за штуку — для нее сумма нереальная. В кармане шорт лежал только пузырек с чернилами Малфоя, который она зачем-то таскала с собой как талисман. Кто-то сильно, наотмашь задел её плечом. Джинни не удержалась на ногах, ведро выскользнуло из пальцев и с грохотом покатилось по примятой траве, собрав всю грязь. — Смотри, куда прёшь, Уизли, — раздался сверху знакомый, лениво растягивающий гласные, голос. Драко Малфой стоял перед ней, засунув руки в карманы куртки из дорогой тёмной кожи. На этот раз он был один, без Крэбба и Гойла, и даже без Паркинсон. Люциус, скорее всего, сидел в министерском шатре, накачивая Фаджа эльфийским вином, а Драко просто сбежал от этой ярмарки тщеславия. Хоть на нем и не было школьной формы, но это высокомерное выражение лица никуда не делось. — Это ты на меня налетел, Малфой, — процедила Джинни, наклоняясь, чтобы поднять ведро. Он сделал шаг вперёд и наступил на ручку ведра тяжёлой подошвой кожаного ботинка. Джинни дёрнула за край — ведро даже не шелохнулось. Она выпрямилась, тяжело дыша. Карие глаза потемнели от злости, а на щеках выступил неровный румянец. — Ногу убери. — А то что? — Он наклонил голову набок, разглядывая ее с каким-то странным, нехорошим интересом. На Джинни была старая футболка Билла, которая висела на ней мешком, и короткие шорты, открывающие исцарапанные малинником колени. Малфой прошёлся взглядом по ее ключицам, задержался на шее, где от жары прилипли несколько рыжих прядей, и упрямо сжал челюсти. — Позовешь своего шрамоголового героя? Или Поттер сейчас занят раздачей автографов? От него пахло точно так же, как в библиотеке: горькой полынью и дорогим табаком, но теперь к этому примешивался запах нагретой на солнце кожи. — Мне не нужен Гарри, чтобы разобраться с тобой, — тихо сказала она, делая шаг вперед. Расстояние между ними сократилось настолько, что она видела мелкую сетку вен на его бледной шее. — Ты забыл свою чернильницу в библиотеке, Малфой. Наверное, папочка сильно ругался, что ты разбрасываешься фамильным серебром? Малфой на секунду замер. Его серые глаза сузились. Он медленно убрал ногу с ведра, но не отступил ни на дюйм. — Можешь оставить её себе, Уизли, — почти прошептал он, и в его голосе послышалась какая-то злая, царапающая издевка. — Считай это благотворительностью. Пиши свои эссе нормальными чернилами, чтобы у Снейпа глаза не вытекали. — Я пишу ими в дневник, — ляпнула Джинни прежде, чем успела подумать. Малфой удивлённо приподнял бровь. На его губах появилась кривая, неровная усмешка. — Дневник? И про что же там? «Дорогой дневник, сегодня Гарри Поттер посмотрел на меня два раза, и я чуть не упала в обморок»? Джинни резко, не раздумывая, влепила ему пощёчину. Звук получился хлёстким, громким. Ладонь обожгло, а на бледной щеке Малфоя тут же проступил красный след от её пальцев. Вокруг них продолжали ходить люди, кто-то смеялся, взрывались хлопушки, но в их маленьком квадрате пространства время будто завязло в смоле. Малфой медленно коснулся пальцами горящей щеки. В его глазах не было ярости — там было что-то другое, тёмное и тяжёлое, от чего у Джинни внутри все сжалось в тугой узел. — Сумасшедшая, — тихо сказал он, развернулся и ушёл, растворившись в толпе болельщиков. Джинни подняла грязное ведро. Рука, которой она его ударила, до сих пор мелко дрожала, и этот зуд в ладони не проходил до самого вечера.

***

Ирландцы снаружи лагеря праздновали победу с таким размахом, что земля под раскладушками ходила ходуном, а брезентовый потолок палатки то и дело окрашивался в ядовито-зеленый цвет от бесконечных министерских шутих. Лепреконы, кружившие над верхушками шатров, сыпали своим фальшивым золотом, которое с тихим шипением таяло в траве, оставляя после себя запах палёной шерсти. Внутри шатра Уизли дышать было нечем. Рон, взобравшись прямо на колченогий стул, размахивал руками и до хрипоты доказывал Биллу, что болгарский ловец шёл на таран намеренно. Билл только лениво отмахивался, придерживая локтем бутылку огневиски, купленного у каких-то пронырливых торговцев из Ирландии. Артур всё ещё не вернулся, а Молли, мечась между плиткой и столом, пыталась заставить сыновей съесть хотя бы по сэндвичу с сыром. Гермиона сидела в самом углу, поджав ноги под себя. Книга по нумерологии лежала у нее на коленях, но Грейнджер не читала — она неподвижно смотрела в пространство перед собой, бледная и явно уставшая от общего шума. Фред стоял рядом с ней, оперевшись плечом о центральную подпорку палатки. Он не участвовал в общем споре, а просто крутил в пальцах пустую жестяную кружку, то и дело бросая на Гермиону короткие, тяжелые взгляды. Временами их глаза встречались, и тогда Грейнджер судорожно перелистывала страницу, а Фред едва заметно ухмылялся, продолжая свой безмолвный караул. Джинни почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что если она проведет в этой тесноте ещё хотя бы пять минут, стены палатки просто раздавят её. Голова взрывалась от стука колес, криков и чужого азарта, к которому она не имела никакого отношения. — Мам, я выйду. Голова раскалывается, — бросила она, хватая с вешалки старую колючую шаль. — Куда ты, детка? Там же сумасшедший дом, растопчут! — Молли попыталась поймать её за рукав блузки, но Джинни, ловко увернувшись, уже дернула полог палатки в сторону. — Я только до опушки и назад. Подышу. На улице воздух сразу ударил в лицо холодной, сырой стеной. Лагерь напоминал растревоженный муравейник, где смешались люди, флаги и звуки. Джинни шла быстро, уткнув нос в жёсткую шерсть шали, стараясь не смотреть по сторонам. Под ногами хлюпала жидкая грязь, перемешанная с обрывками листовок и растоптанными сувенирными розетками. Чем дальше она уходила от центральных дорожек, тем тише становилось вокруг. Яркие костры сменились редкими магическими фонарями, а затем впереди выросла сплошная стена векового леса. Здесь, на самой границе лагеря, воздух пах совсем иначе — мокрой хвоей, гнилушками и остывающей землёй. Джинни остановилась у раскидистой старой ели, прислонившись спиной к шершавому, покрытому сухой смолой стволу, и закрыла глаза. Гул в ушах начал постепенно утихать. Примерно в двадцати ярдах от нее, там, где начиналась густая чаща, послышался шорох. Кто-то наступил на сухую ветку, и она с треском лопнула. Джинни открыла глаза и замерла, инстинктивно вжимаясь в тень еловых лап. На поваленном грозой бревне сидел человек. Из-за темноты его силуэт казался размытым, но когда он поднял руку, до Джинни долетел резкий запах дорогого табака. Огонек сигареты ярко вспыхнул, на секунду выхватив из темноты острое бледное лицо, прямую линию носа и растрёпанные, непривычно растрёпанные светлые волосы. Малфой. Он сидел, откинувшись назад и упершись ладонями в сухую кору бревна. На нем не было куртки — только тонкая белая рубашка, ворот которой был расстегнут так низко, что виднелись ключицы. На левой щеке, куда днём прилетела её ладонь, все ещё темнело небольшое сероватое пятно: то ли синяк, то ли просто грязь. Джинни хотела развернуться и тихо уйти, пока он её не заметил. Всё внутри кричало о том, что это глупо, опасно и ни к чему хорошему не приведёт. Но ноги словно приросли к сырому мху. Она смотрела, как он медленно выпускает изо рта струю дыма, глядя куда-то вверх, на верхушки деревьев, за которыми продолжали взрываться зелёные искры. В его позе не было привычного школьного щегольства. Он выглядел на удивление одиноким среди всего этого мирового праздника. — Я слышу, как ты дышишь, Уизли, — негромко, почти шёпотом произнес Малфой, даже не повернув головы в ее сторону. — У тебя походка как у горного тролля. Хватит топтаться в кустах, заходи уже. Джинни выругалась про себя, чувствуя, как к щекам приливает горячая кровь. Прятаться дальше было глупо. Она решительно шагнула вперёд, сдергивая шаль с плеч и позволяя ей волочиться по траве. — Не знала, что слизеринский принц предпочитает сырые бревна министерским ложам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее. — Думала, ты сейчас пьёшь шампанское с Фаджем и празднуешь победу. Малфой медленно опустил голову и посмотрел на неё. Его серые глаза в темноте казались совсем чёрными, лишёнными какого-либо блеска. — Отец пьёт, — сухо ответил он, делая очередную затяжку. Конец сигареты снова вспыхнул, окрасив его пальцы в багровый цвет. — Сидит и лижет руки министру, Паркинсон виснет на мне, как пиявка, а Крэбб с Гойлом жрут в три горла болгарские сосиски. Меня тошнит от этого цирка. Он замолчал, бросив окурок прямо под ноги и тщательно раздавив его носком тяжёлого кожаного ботинка. Джинни остановилась в двух шагах от бревна, скрестив руки на груди. Между ними висело тяжёлое, липкое воспоминание о дневной стычке у сувенирных лавок. — Щека болит? — вдруг спросила она, сама не понимая, зачем задает этот вопрос. Малфой криво усмехнулся, медленно проведя пальцами по левой скуле. — У тебя тяжёлая рука, рыжая. Сразу видно, что в вашей Норе все привыкли махать кулаками вместо волшебных палочек. — Ты заслужил, — отрезала Джинни, но с места не двинулась. Малфой медленно, без резких движений, поднялся с бревна. Стоя рядом в полный рост, он оказался гораздо выше неё, и Джинни невольно пришлось запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть ему в лицо. От него исходило плотное, живое тепло. Запах полынной мази, табачного дыма и чистой, дорогой ткани его рубашки перебил все остальные запахи ночного леса. — Заслужил, — согласился он, сделав полшага вперёд. Теперь расстояние между ними сократилось до какого-то сумасшедшего минимума; Джинни видела, как часто вздымается его грудь под тонким льном рубашки. — Но ты ведь пришла сюда не для того, чтобы снова меня ударить, правда? Его голос стал глубже, потеряв эту привычную, въевшуюся в кровь издевательскую растяжку. Джинни почувствовала, как сердце в груди начинает колотиться о ребра с такой силой, что, казалось, этот стук слышен в радиусе мили. Ей нужно было отступить. Сделать шаг назад, рассмеяться ему в лицо, сказать какую-нибудь гадость и вернуться к Рону, к маме, к теплому рагу. Но вместо этого она подняла руку. Её ладонь должна была упереться ему в грудь, чтобы оттолкнуть, восстановить безопасную дистанцию вражды. Но пальцы, словно потеряв волю, просто зацепились за жёсткую ткань его рубашки прямо у ворота. Ткань под её рукой была горячей, почти обжигающей, и сквозь неё отчетливо, рвано бился его пульс. — Ты невыносимый придурок, Малфой, — выдохнула она, глядя на его ровные, плотно сжатые губы. — Я знаю, — тихо ответил он. Он не бросился на неё; поцелуй был медленным, почти мучительным в своей неторопливости. Малфой поднял руку, – Джинни видела его длинные, бледные пальцы в полумраке — и осторожно, едва касаясь кожи, провёл тыльной стороной ладони по её щеке, убирая растрёпанную рыжую прядь за ухо. Его пальцы были прохладными от ночного воздуха, и от этого контраста с её собственным горящим лицом, у Джинни внутри что-то окончательно оборвалось. Когда его губы коснулись её губ, это не было похожим на то, о чем писали в глупых девичьих романах, которые Лаванда Браун прятала под подушкой. Не было похоже на её первый слюнявый поцелуй с Невиллом. Не было никаких искр или взрывов. Было простое, осязаемое, пугающе реальное ощущение чужого тепла, горьковатый привкус табака и сухость его кожи. Сначала он коснулся Джинни осторожно, словно давая ей последнюю возможность передумать и оттолкнуть его. Но Джинни не оттолкнула. Она только крепче сжала пальцы на его воротнике, притягивая его к себе, и Малфой сдался. Его поцелуй стал глубже, требовательнее, стирая последние границы между ними. Шаль окончательно соскользнула с её локтей и упала в мокрую траву, но ни один из них этого уже не заметил. Они как-то неуклюже повалились с бревна прямо на примятую, сочную траву. Джинни больно ударилась локтем о скрытый в мху корень, но даже не пикнула, только сильнее вцепилась в плечи Малфоя. Шаль осталась где-то в стороне, и спиной она сразу почувствовала болотную, пронизывающую сырость земли, проступившую сквозь тонкую ткань юбки. Но сверху было горячо. Почти невыносимо горячо. Малфой навис над ней, вжимая её в мокрый мох тяжестью своего тела. Его поцелуи стали жадными, злыми, рваными. Он кусал её губы, будто хотел оставить след, будто мстил за всё: за пощёчину днём, за свою слабость, за то, что не смог пройти мимо. От него пахло табаком, дорогим одеколоном и едва уловимой горечью огневиски. Джинни тянула его за воротник вниз, чувствуя, как под пальцами трещит тонкий лён. Одна пуговица не выдержала и отлетела с сухим щелчком, скользнув по её щеке. Малфой глухо выругался ей в губы, но рук не убрал. Его ладони, холодные от ночного воздуха, забрались под её блузку, прошлись по рёбрам вверх, обхватили грудь. Большие пальцы грубо потёрли соски, и Джинни выгнулась дугой, тихо, сдавленно застонав. — Ненавижу тебя… — выдохнула она, запуская пальцы в его растрёпанные светлые волосы и резко дёргая. — Взаимно, Уизли, — хрипло ответил он и тут же впился зубами в кожу у основания её шеи. Всё выходило неловко, зло и отчаянно. Малфой дёрнул вверх её юбку, запутался коленом в подоле, выругался. Джинни сама рванула его брюки, чувствуя, как дрожат пальцы. Когда она обхватила ладонью его горячий, твёрдый член, он резко втянул воздух и толкнулся в её руку. Он не стал тянуть. Одним резким движением задрал её юбку до талии, сдвинул в сторону тонкие трусики и вошёл в неё глубоко и резко, почти грубо. Джинни закусила губу, чтобы не закричать. Ощущение было обжигающим: он заполнил её целиком, растягивая до сладкой боли. Земля под спиной была ледяной, а тело Малфоя — раскалённым. Он начал двигаться. Каждый толчок вбивал её глубже в мокрый мох. Джинни вцепилась ногтями в его спину под рубашкой, оставляя длинные красные полосы. Она чувствовала каждый его рваный вздох у своего уха, слышала влажные, непристойные звуки их тел. — Сильнее… — выдохнула она, закидывая ногу ему на талию. Малфой схватил её за бёдра, приподнимая их выше, и вошёл ещё глубже, меняя угол. Теперь каждый толчок попадал точно туда, где ей было нужнее всего. Джинни начала дрожать. Жар внизу живота собирался в тугой, пульсирующий ком. — Джинни! Джинни, деточка, ну ты где там? Голос Молли Уизли разорвал ночь, как выстрел. Малфой мгновенно замер, всё ещё находясь глубоко внутри неё. Джинни почувствовала, как его тело окаменело. В его расширенных зрачках плескался чистый ужас. Он быстро накрыл ей рот ладонью, прижимая голову к земле. Другой рукой он потянул их обоих глубже под тяжёлые еловые лапы, почти накрыв её своим телом и мантией, которую успел сбросить раньше. — Джинни! — снова позвала Молли. Шаги приближались. Жёлтый свет палочки скользнул по стволам совсем близко. Они лежали, сцепившись, тяжело дыша друг на друга. Член Малфоя пульсировал внутри неё, всё ещё твёрдый, но теперь неподвижный. Джинни сжималась вокруг него рефлекторно, и от этого он тихо хрипел ей в волосы. Страх и возбуждение смешались в голове в дикую, ядовитую смесь. Молли ещё немного поворчала, посветила вокруг и, наконец, начала удаляться. Когда шаги окончательно стихли, Малфой медленно убрал ладонь с её рта. Его рука дрожала. — Ещё секунда, Уизли… — хрипло прошептал он, уткнувшись лбом в её плечо, — и твоя мать убила бы нас обоих. Или тебя бы отправили в школу для благородных Волшебниц, а мне отрезали яйца и бросили гнить в Азкабан. Джинни истерически, тихо засмеялась, чувствуя, как адреналин кипит в крови. Она сжала его внутри себя намеренно сильно и прошептала, касаясь губами его уха: — Но ведь не убила… Молли ушла. Её шаги окончательно растворились в шуме лагеря. Малфой ещё секунду смотрел в ту сторону, потом резко опустил голову и жадно впился в губы Джинни. Его бёдра резко толкнулись вперёд, вбивая член в неё до самого конца. Джинни глухо застонала ему в рот, выгнувшись под ним. — Не останавливайся… — выдохнула она, впиваясь ногтями в его спину. Он не ответил. Просто схватил её за бёдра, приподнял их выше и начал сильно, глубоко и быстро двигаться. Сырая земля холодила спину, а его тело обжигало. Влажные звуки их тел тонули в отдалённом грохоте фейерверков. Малфой уткнулся лицом в её шею, тяжело дыша, кусая кожу. Его светлые волосы щекотали ей щёку. — Ты такая мокрая… чёртова Уизли… — хрипел он, вгоняя себя в неё снова и снова. Джинни обхватила его ногами, прижимаясь ближе. Её тело задрожало. Жар внизу живота становился невыносимым. Она чувствовала каждый его сантиметр: то, как он скользит внутри, как упирается в самую чувствительную точку. — Быстрее… — простонала она, царапая его спину. Малфой ускорился, вбиваясь в неё короткими, жёсткими толчками. Его рука скользнула между ними, большой палец грубо растёр её клитор. Это было слишком. Джинни кончила первой. Она зажмурилась, выгнулась и закусила его плечо, чтобы не закричать. Её тело содрогалось вокруг него, сжимая член пульсирующими спазмами. Малфой продержался всего несколько секунд. Он резко вышел из неё, сжал член в кулаке и кончил ей на живот и грудь. Несколько долгих секунд они просто лежали, тяжело дыша. Малфой первым шевельнулся. Он стянул с себя рубашку и молча вытер её кожу. Его движения были неожиданно аккуратными. Потом он посмотрел ей в глаза: — Это было ошибкой, — тихо сказал он. — Знаю, — ответила Джинни, не отводя глаз. Он наклонился и поцеловал её. Потом поднялся, застегнул брюки и протянул ей руку, помогая встать. — Завтра ночью. Здесь. Если не передумаешь. Джинни молча кивнула, подбирая шаль с травы. Ноги всё ещё плохо слушались. Она ушла первой, не оглядываясь. Малфой остался стоять под елью, глядя ей вслед, пока зелёные искры продолжали сыпаться над лесом. Дорога обратно к лагерю казалась бесконечной. Ноги, до этого налитые тяжёлым, тягучим жаром, теперь неприятно подкашивались, а пальцы в стоптанных ботинках мёрзли от набившейся внутрь мокрой травы. Джинни шла, намертво перекрестив на груди концы колючей шали. Палаточный городок к трём часам ночи поутих, превратившись в подобие поля боя после бессмысленной и жестокой резни. Огромные костры почти прогорели, испуская в серое, наливающееся рассветной сыростью небо жирные струи едкого дыма. Кое-где прямо на траве, обняв пустые бочонки из-под ирландского эля, спали волшебники в помятых мантиях. Лепреконское золото больше не сыпалось сверху, оно окончательно растаяло, оставив после себя лишь липкую росу на брезентовых крышах. Джинни подошла к палатке с задней стороны, там, где полог крепился к деревянным колышкам старыми пеньковыми верёвками. Сердце снова заколотилось где-то у самого горла, мешая дышать. Если Молли проснулась и ждёт её внутри — это конец. Врать Джинни умела, но не тогда, когда от неё за милю пахнет табачным дымом и слизеринским одеколоном, а воротник блузки разорван так, что не спрятать под шалью. Она осторожно, стараясь не скрипеть натянутой тканью, приподняла край брезента и скользнула внутрь, в темноту девичьей половины. Рон на своей половине спал так, что стены шатра мелко вибрировали от его храпа. Гарри, судя по тихому свистящему дыханию, тоже отключился без задних ног, сморенный квиддичным азартом и выпитым сливочным пивом. Джинни замерла, прижавшись спиной к холщовой перегородке. Справа, на соседней раскладушке, зашевелилась Гермиона. Она перевернулась на другой бок, что-то невнятно пробормотав во сне, и снова затихла, уткнувшись носом в подушку. Из родительского угла доносилось ровное, тяжелое сопение отца. Молли спала. Облегчение накатило такой резкой волной, что у Джинни на секунду потемнело в глазах. Она медленно, сантиметр за сантиметром, сползла по перегородке на пол, стараясь не издавать ни звука. Пальцы, всё ещё хранившие ощущение шелковистых волос Малфоя, дрожали, когда она расстегивала уцелевшие пуговицы блузки. Она стянула с себя грязную одежду, скомкала её в тугой узел и запихала на самое дно своего дорожного сундука, завалив сверху мантиями. Туда же отправилась и шаль, сохранившая на своих шерстяных ворсинках сухие еловые иголки. Оставшись в одной тонкой нижней рубашке, Джинни забралась на свою раскладушку. Железные пружины противно звякнули, и она замерла, едва дыша, пока Рон на той стороне не издал очередную оглушительную руладу. Спать не хотелось. Спать было невозможно. Внутри всё ещё горело, а кожа на бедрах, несмотря на то что Драко вытер её своей рубашкой, казалась стянутой и чужой. Джинни сунула руку под матрас и нащупала шершавый картон своего дневника. Рядом пальцы наткнулись на тяжёлый стеклянный куб — чернильницу с серебряной крышкой и выгравированной буквой «М». Она зажгла кончик палочки, прикрыв огонек ладонью так, чтобы сквозь щели между пальцами пробивался лишь тонкий, слабый луч желтоватого света. Поставив чернильницу прямо на одеяло, Джинни с тихим щелчком открутила притёртую пробку. В нос тут же ударил этот въедливый, смолистый запах. Запах библиотеки, полыни и июньской жары, как напоминание о нём. Она обмакнула старое деревянное перо в густую черную жидкость. Чернила легли на серую бумагу легко, почти без нажима, впитываясь намертво, оставляя жирный, антрацитовый след. Поколебавшись секунду, Джинни начала писать, выводя изящные буквы: «Лагерь спит. Мама ходила искать меня в лес, но прошла мимо, так ничего и не заметив. Если бы она опустила палочку чуть ниже, я бы сейчас сидела под замком в Норе, а Малфоя его собственный отец скормил бы дементорам. Мне должно быть страшно, или стыдно, или хотя бы противно. Но мне никак. Внутри пусто, как в разбитом кувшине, и только пахнет этой чёртовой полынью. Он сказал, что это ошибка. Он всегда так говорит, когда пугается собственного дерьма. Но его пальцы дрожали, когда он застёгивал брюки. Я видела. Завтра ночью он ждет меня на той же поляне, у поваленного бревна. Он думает, что я испугаюсь. Думает, что Уизли побежит жаловаться братьям или закроется в палатке до конца чемпионата. Он придурок. Я пойду». Джинни перечитала написанное. Чернила уже высохли, превратившись в ровные, матовые строчки. Они въелись в бумагу так же прочно, как эта ночь въелась в её память. Она закрыла тетрадь, закрутила серебряную крышку чернильницы и спрятала всё обратно под матрас. За пологом палатки небо окончательно посветлело, наливаясь холодным, стальным цветом предрассветного тумана. Джинни вытянула ноги под одеялом, чувствуя, как мелкая дрожь в мышцах наконец начинает утихать, уступая место тяжелому, глухому сну без сновидений.