Vol. 2: Драко

В министерском секторе, где стояла палатка Малфоев, пахло совсем иначе. Здесь не было суеты, не воняло пережаренным луком и дешёвым элем. Только проскальзывал тяжёлый шлейф дорогого эльфийского вина, закупленного специально для чиновников из Департамента международного магического сотрудничества. Сам шатёр, больше похожий на трёхэтажный особняк из зелёного шелка, изнутри тонул в сонной тишине.  Драко проскользнул через боковой вход, предназначенный для прислуги, молясь всем известным богам, чтобы Люциус все ещё торчал в ложе Людо Бэгмена. Отцу нравилось тешить самолюбие, разливая министерским шишкам столетний коньяк и слушая их пьяные комплименты по поводу своего влияния. Если бы он вернулся раньше, Драко бы уже ждал допрос у входа. В своей комнате, обставленной тяжёлой дубовой мебелью, Драко первым делом запер дверь на запирающее заклинание и прислонился к ней затылком, тяжело, с хрипом выдыхая скопившийся в лёгких воздух. В глазах до сих пор прыгали зелёные лепреконские искры. Он подошёл к зеркалу в тяжёлой серебряной раме. Из тёмной глубины стекла на него смотрел какой-то чужой парень. Волосы, обычно безупречно зачёсанные назад, теперь торчали в разные стороны, перепутанные, с налипшими мелкими чешуйками сухой еловой коры. На левой щеке отчётливо багровел неровный след от пальцев Уизли — дневная пощёчина к ночи превратилась в наливающийся синяк. Воротник рубашки был безжалостно разодран, тонкая льняная ткань свисала лоскутами, обнажая шею и ключицы, искусанные этой сумасшедшей девчонкой. — Черт бы тебя побрал, рыжая, — сквозь зубы процедил Драко, касаясь пальцами горящей скулы. Его руки все ещё мелко дрожали. Адреналин, подстёгнутый страхом перед шагами Молли Уизли, никак не хотел уходить из крови, заставляя сердце бухать в ушах, как зачарованный барабан. Это было глупо. Это было настолько за гранью любого риска, что Драко до сих пор не понимал, как вообще допустил подобное. Если бы эта толстая баба в шерстяной кофте сделала ещё три шага вперёд… Драко даже зажмурился, физически ощущая, как у него поджимаются пальцы на ногах от одной мысли о последствиях. Люциус не просто лишил бы его наследства. Он бы стёр его имя с фамильного древа, как грязное пятно, отрезав то, что осталось в штанах после экзекуции старшей Уизли. И ради кого? Ради нищей Уизли, у которой ботинки каши просят, а футболка висит мешком, явно донашиваемая за кем-то из её многочисленных придурковатых братьев. Он сдёрнул с себя порванную рубашку, не заботясь о том, что окончательно отрывает оставшиеся пуговицы. Бросил её в камин, где лениво тлели угли, и ткнул туда палочкой, вызывая короткую вспышку пламени. Дорогой бельгийский лен занялся мгновенно, испуская сизый, пахнущий палёной травой дым. Туда же, в огонь, полетели и брюки, на коленях которых осталась болотная грязь лесной поляны. Оставшись в одних шёлковых трусах, Драко подошёл к умывальнику. Вода в кувшине была ледяной, сводящей зубы, но он плеснул ею себе в лицо раз, другой, пытаясь смыть этот липкий, душный морок. Не помогало. Кожа на плечах и спине до сих пор горела там, где Джинни впивалась в него своими острыми ногтями. На плече остался чёткий багровый след от её зубов — она укусила его в самый момент оргазма, чтобы не закричать, когда на тропинке захрустели ветки под ногами её матери. Вспоминать это было почти физически больно, но внизу живота тут же снова начинал собираться тяжёлый, тупой жар. Драко сел на край огромной кровати, застеленной холодными чёрными простынями. На прикроватной тумбочке стоял пустой хрустальный стакан и открытый дорожный несессер. Он вспомнил её слова у сувенирных лавок. «Я пишу ими в дневник». Его чернила. Тяжёлый куб из тёмного стекла с фамильной монограммой, который он специально оставил на её столе в библиотеке, сделав вид, что забыл. Ему тогда просто хотелось посмотреть, как эта строптивая нищенка будет собирать его вещи, как сунет пузырёк в свою холщовую сумку, зная, что не может позволить себе купить ничего подобного. А теперь эта девчонка водит пером по дешёвой бумаге, оставляя жирные, чёрные строчки, пахнущие его дорогими чернилами. Пишет про него. Или про Поттера? От этой мысли Драко сжал кулаки так, что суставы побелели. Ему вдруг до дрожи в пальцах захотелось оказаться в её палатке, вырвать этот чёртов дневник у неё из рук и прочитать, что именно она думает, когда засыпает под этот бесконечный рёв ирландских трибун. Он лёг на спину, уставившись в шёлковый потолок палатки, за которым небо уже наливалось грязной, предрассветной серостью. «Завтра ночью. Здесь», — вспомнил он собственный сорванный, хриплый голос. Он ведь сам предложил это. Сам полез в эту петлю, зная, что каждый следующий шаг может стать последним. Но внутри, под этой вечной, выученной с детства маской холодного аристократического безразличия, сейчас ворочалось что-то живое, злое и абсолютно неуправляемое. Драко повернулся на бок, зарываясь лицом в прохладную подушку. На ткани ему показался едва уловимый, призрачный запах — не его одеколона, а сырой лесной хвои, болотной грязи и той горькой, дикой полыни, которой пахли рыжие волосы Уизли. Он знал, что не уснёт до самого полудня. И знал, что завтра ночью он придёт на ту поляну первым. Весь следующий день Драко чувствовал себя так, словно его засунули в дубовую бочку и пустили вниз с холма, а он бултыхался внутри и бился о деревянные стенки. Тело ныло. Мышцы спины, отвыкшие от тяжёлых физических нагрузок на сырой земле, затекли и отзывались тупой болью при каждом повороте головы. Но хуже всего была шея. Прямо под челюстью, там, где кожа была особенно тонкой, темнел отчётливый, наливающийся багровым цветом укус. Ему стоило огромных усилий заставить себя застегнуть глухой воротник утренней рубашки до самой верхней пуговицы. Ткань тёрлась о повреждённую кожу, вызывая глухое раздражение, но альтернативой было показаться на глаза матери в таком виде. Нарцисса бы ничего не сказала — Малфои не устраивали сцен, — но её долгий, понимающий взгляд был бы хуже любого отцовского круциатуса. — Драко, ты спишь на ходу, — Люциус резко опустил тяжёлую серебряную трость на дощатый пол министерского павильона. Звук получился сухим и хлёстким. — Министр Фадж трижды спросил тебя о твоих планах о стажировке в Министерстве, а ты стоишь с видом хаффлпаффского недотыкомки. — Извини, отец. Голова раскалывается после вчерашних салютов, — Драко выдавил из себя самую вежливую из своих дежурных улыбок. — Салюты — развлечение для черни, — брезгливо бросил Люциус, поворачиваясь к какому-то чиновнику из Департамента магического транспорта. — Нам пора заканчивать с визитами. Завтра в три портал. Убедись, что твои вещи собраны. Пэнси Паркинсон со своей вечной манией контроля выросла из-за спины отца около двух часов дня. Она пахла приторными духами с нотами дамасской розы, от которых у Драко сразу же начинался зуд в носу. — Драко, дорогой, пойдём к сувенирным лавкам? — она попыталась взять его под локоть, но он резко, почти грубо отдёрнул руку, притворившись, что поправляет манжету. — Ты сегодня какой-то бешеный. Крэбб говорит, ты ночью ходил к лесу и вернулся в дранной рубашке. Что там произошло? — Ничего, Паркинсон. Оставь меня в покое, — огрызнулся он, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Ему нужно было пройтись. Просто чтобы сбросить это душное оцепенение. Ноги сами понесли его в сторону третьего сектора: туда, где стояли фанатские палатки. Земля здесь была растоптана в жидкую серую кашу, пахло поджаренным луком с салом и дешёвым табаком. Палатку Уизли он узнал сразу — это был уродливый холщовый мешок с цветными заплатками на боках. Близнецы как раз вытряхивали коврики. Рон что-то орал Гарри, размахивая грязной тряпкой, а на перевёрнутом ящике у входа сидела Джинни. На ней была огромная, явно мужская кожаная куртка, в которую она куталась, несмотря на полуденное пекло. Рыжие волосы были небрежно завязаны в узел на затылке, открывая бледную шею. Драко остановился в десяти ярдах, сделав вид, что рассматривает сломанную метлу у соседнего шатра. Она подняла голову. Драко отчётливо видел синяки под её глазами. Она выглядела измотанной, помятой, но в том, как она упрямо сжимала губы, было столько злой, чисто уизливской гордости, что у него внутри снова пополз знакомый, тягучий жар. Она не отвела глаз. Смотрела на него спокойно, пока Рон не задел её той самой тряпкой, которой тряс перед Поттером, заставив отвернуться и отвесить ему пинок под зад.  Драко развернулся и пошёл обратно к своей палатке, чувствуя, как под глухим воротником рубашки шею заливает горячий пот. В голове стучала только одна мысль: «Она придёт. Черт бы её побрал, она придёт». К полуночи лагерь накрыл такой густой туман, что видимость упала до трёх футов. Палатка Малфоев уже была наполовину свёрнута — домовики паковали тяжёлые сундуки. Люциус ушёл спать, выпив порцию снотворного зелья после тяжёлого дня общения с министерскими дураками. – Эти министерские плебеи не вызывают ничего, кроме тошноты и головной боли. – сетовал он. Драко выскользнул наружу в одной куртке. Туман сразу же осел на его волосах мелкими, холодными каплями. Обувь из драконьей кожи хлюпала по мокрой траве, пока он пробирался к границе леса. На поляне у поваленного бревна было тихо, как в склепе. Никаких лепреконов, никаких криков. Только глухой, ватный шелест далёкого тумана. Драко встал, прислонившись спиной к стволу сосны, и засунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на пустой спичечный коробок. Он крутил его в руках, прислушиваясь к каждому шороху. Минут через десять туман впереди зашевелился. Послышался глухой стук ботинка о корень и тихое, злое чертыхание. Драко выпрямился, убирая руки из карманов. Сердце, до этого работавшее ровно, вдруг сделало тяжёлый, болезненный кувырок и забилось где-то у самого горла. Она вышла из серой пелены: в этой огромной куртке, со всклокоченными волосами, похожая на маленького взъерошенного воробья. — Опаздываешь, Уизли, — тихо произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, слишком хриплым для этой пустой поляны. Она даже не вздрогнула. Откинула со лба непослушную рыжую прядь, которая тут же намокла от тумана и прилипла к её виску, и сделала ещё два шага вперёд. Теперь между ними оставалось от силы три фута. В этой дурацкой кожаной куртке, явно снятой с чьего-то старшего плеча, она казалась ещё меньше, чем днём. Настоящее недоразумение. Нищенка из Норы, у которой из приличных вещей были только... чернила в его пузырьке. — Часы сверять не по чему, Малфой, — тихо, но отчётливо огрызнулась она. — Моя семья не носит золотых хронометров. Радуйся, что вообще пришла. Драко почувствовал, как под воротником куртки снова зачесался тот проклятый укус. Кожа под запёкшейся коркой зудела, напоминая о том, как глубоко эта девчонка умеет пускать зубы. Ему хотелось сказать ей какую-нибудь гадость. Напомнить, кто она и кто он. Сказать, что её братец Рональд сегодня весь день ходил с пятном от горчицы на мантии, а отец ползал на коленях перед палаточными колышками, как заправский сквиб. Слова уже вертелись на языке, привычные, явно отточенные годами тренировок перед зеркалом в Малфой-мэноре. Но вместо этого он просто смотрел на её губы. Они были обветренными, слегка припухлыми после вчерашнего. В белом мареве тумана Джинни казалась бледной, почти прозрачной, и только её глаза — шальные, тёмные в этой глуши — жили своей отдельной, злой жизнью. Она не боялась его. Вот что бесило Драко сильнее всего. Любой на её месте в Хогвартсе обходил его за три ярда, зная, чьё имя носит его отец. А эта стояла, засунув руки в карманы огромной куртки, и разглядывала его так, словно он был бракованной метлой на распродаже. — Ты сумасшедшая, Уизли, — выдохнул он. Белый пар от его дыхания смешался с туманом и коснулся её щеки. — Если нас найдут... — ...то твой папа вычеркнет тебя из завещания, а моего уволят из Министерства, — перебила она, сделав ещё полшага. — Я это уже слышала. Ты пришёл сюда лекцию мне читать? Или просто соскучился по хорошей пощёчине? Драко резко, без предупреждения, выдернул руки из карманов и перехватил её за запястья. Пальцы наткнулись на грубую, холодную кожу куртки, но под ней, у самых манжет, её кожа была тёплой. Он сжал её руки сильнее, почти до хруста суставов, вынуждая её подойти вплотную. — Закрой рот, — прошипел он ей прямо в лицо. — Твой уизливский юмор у меня уже вот здесь сидит. Она не закричала, не попыталась вырваться. Только дёрнула подбородком вверх, и Драко увидел, как часто и прерывисто заходило ходуном её горло. Запах сырого леса, тумана и этой странной, едкой травы, которой от неё пахло, ударил ему в нос, вышибая из головы последние остатки аристократического воспитания. Какая, к черту, разница, кто её отец? Прямо сейчас здесь были только они двое, отрезанные от всего мира стеной вонючего министерского тумана. Он отпустил её запястья, но лишь для того, чтобы запустить пальцы в её растрёпанные, влажные волосы на затылке. Драко потянул их назад, заставляя её запрокинуть голову ещё сильнее. Джинни глухо, гортанно охнула, когда его пальцы больно потянули за корни, но тут же упёрлась ладонями ему в грудь. Не отталкивая, скорее, пытаясь удержать равновесие. — Ты смердишь гнилью, Малфой, — прошептала она, глядя ему в глаза с расстояния в несколько дюймов. — Твоей любимой гнилью, рыжая, — ответил он и впился в её губы. Этот поцелуй не имел ничего общего с вчерашней паникой. Это была чистая, незамутнённая агрессия, накопленная за весь этот липкий, душный день под присмотром родителей. Драко кусал её за нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус выступившей крови, и грубо продвигал язык глубже, сминая её сопротивление. Джинни отвечала с такой же яростью: её ногти, даже через плотную ткань его куртки, больно впились ему в плечи, заставляя мышцы спины судорожно сжаться. Он потянул её на себя, увлекая назад, к той самой старой ели. Тяжёлая кожаная куртка мешала и сковывала движения, и Драко, не прерывая поцелуя, рванул замок вниз. Молния разошлась с противным, металлическим треском. Под курткой у неё оказалась только тонкая футболка, сквозь которую он сразу почувствовал, как бешено, словно пойманная птица, колотится её сердце. Туман вокруг них сгустился ещё сильнее, превращая поляну в изолированную белую комнату, где не существовало ничего. Существовала только эта злая, горячая девчонка под его пальцами и тяжёлый комок внизу живота, который требовал немедленного, жёсткого выхода. Его ладони скользнули под тонкий, влажный от тумана трикотаж её футболки. Кожа у Уизли была горячей, почти обжигающей по сравнению с ледяным воздухом поляны, и Драко невольно сжал пальцы сильнее, чувствуя под ними податливые, судорожно вздрагивающие ребра. Она выгнулась навстречу его рукам, прерывисто, со свистом выдыхая ему в рот. В этом её выдохе не было страха, только та же злая, голодная капитуляция, которая ломала сейчас и его самого. Драко опустил руки ниже, сминая пальцами плотную ткань её юбки, бесцеремонно задирая её вверх, к талии. Юбка затрещала, цепляясь за мелкие сучки на стволе ели, но ему было плевать. Он упёрся коленом между её ног, разводя их в стороны, и Джинни послушно подалась назад, вжимаясь лопатками в кору дерева. Её ладони, вылезшие из огромных рукавов куртки, метались по его груди. Она судорожно дёргала за лацканы его жилета, пыталась нащупать пуговицы, но в итоге просто вцепилась ногтями в его плечи, глубоко, до боли протыкая дорогую ткань рубашки. — Быстрее, Малфой... — прошептала она прямо ему в губы, и этот надрывный, приглушённый голос подействовал на него как удар хлыстом. Он не стал ждать. Расстегнув брюки дрожащими, непослушными пальцами, Драко подхватил её под бедра, приподнимая над землёй. Уизли инстинктивно обхватила его поясницу ногами, намертво замыкая этот замок. Кожаная куртка свалилась с её плеч, оставшись висеть на одном локте, но ни один из них этого не заметил. Когда он вошёл в неё — единым, резким толчком до самого упора — Драко едва не застонал вслух. Внутри неё было узко, горячо и так влажно, что у него мгновенно помутилось в глазах. Джинни дёрнулась, запрокинув голову назад и больно ударившись затылком о ствол сосны. Из её горла вырвался глухой, задушенный всхлип, который она тут же попыталась спрятать, намертво закусив собственную нижнюю губу. — Не смей молчать, — хрипло выдохнул он ей в шею, начиная двигаться. Каждый толчок давался с трудом: удерживать её вес на весу, опираясь спиной о дерево, было тяжело, мышцы его рук и бёдер мгновенно налились свинцовым напряжением. Но эта физическая тяжесть только распаляла его злую, тёмную гордость. Он вбивался в неё быстро, глубоко, чувствуя, как с каждым движением сухая хвоя сыплется им на головы, а туман заползает под рубашку, холодя мокрую от пота спину. Джинни двигалась вместе с ним, ловя его темп, судорожно выгибаясь навстречу каждому толчку. Её пальцы переползли на его затылок, безжалостно путая и выдирая светлые волосы. От неё пахло полынью, нагретым телом и той самой болотной сыростью, которая теперь казалась Драко лучшим запахом на свете. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, кусая нежную кожу у самого уха, чувствуя, как бешено пульсирует под его губами её жилка. Внизу живота собирался плотный, звенящий узел, от которого перехватывало дыхание. Драко ускорился, переходя на короткие, жёсткие, почти злые толчки, впрессовывая её в кору ели. Влажные, шлёпающие звуки их тел казались оглушительными в этой абсолютной тишине леса, но страх быть пойманными больше не парализовал его. Напротив, этот риск действовал как самый сильный наркотик, выжигая остатки разума. Её внутренние мышцы начали судорожно, ритмично сокращаться, сжимая его член пульсирующими спазмами. Джинни зажмурилась, её лицо исказилось от невыносимого напряжения. Она резко подалась вперёд, сильнее обхватив его шею руками, и с силой вонзила зубы в его плечо — прямо туда, где ткань рубашки была порвана. Драко глухо зарычал от этой вспышки боли и удовольствия. Её оргазм накрыл его следом, вышибая остатки контроля. Он сделал последние три глубоких, сокрушительных толчка и кончил внутрь неё: долго, горячо, содрогаясь всем телом от этой изнуряющей, опустошающей разрядки. Драко медленно опустил её на землю. Ноги после сумасшедшего напряжения подкосились, и он едва не рухнул вместе с ней прямо в мокрый черничник, но вовремя упёрся ладонью в кору сосны. Лёгкие горели. Воздух, казалось, превратился в жидкое стекло, которое царапало горло при каждом судорожном вдохе. В голове тупо, в такт пульсу, стучала мысль: «Только бы не упасть, только не перед ней». Мир возвращался медленно, неохотно, затапливая поляну привычными звуками: шорохом падающих с лап ели капель, далёким надрывным гудком министерского патруля и свистом ветра в кронах. Туман, который на пару минут отступил, снова лениво пополз по земле, облизывая их щиколотки. Джинни не двигалась. Она так и осталась стоять, привалившись спиной к дереву, тяжело и рвано дыша. Её футболка была задрана почти до подмышек, обнажая узкий, мелко вздрагивающий живот, на котором тускло поблёскивали капли пота. Она не пыталась поправить одежду, не закрывалась. Просто смотрела на него сквозь упавшие на лицо мокрые рыжие пряди. Тяжело, не мигая, с какой-то шальной, пугающей пустотой в глазах. Эта её статичность злила больше, чем если бы она начала кричать. Драко резко отвернулся. Его пальцы дрожали так сильно, что он трижды промахивался мимо ширинки, прежде чем умудрился застегнуть чёртов замок брюк. Руки скользили по холодному металлу, а к горлу подступала знакомая, горькая тошнота — неизменное похмелье после адреналинового взрыва. — Приведи себя в порядок, — сухо бросил он через плечо. Голос прозвучал на удивление плоско, потеряв всю ночную хрипоту. Он наклонился, поднял с земли куртку, которая теперь была полностью покрыта слоем липких еловых иголок и влажного мха, и швырнул ей под ноги. Джинни перехватила её на лету. Она не поторопилась натянуть её, а сначала медленно опустила подол юбки, разгладив ткань ладонями, словно пыталась вернуть себе хоть каплю прежней упрямой независимости. — Портал в три дня, — Драко наконец справился с одеждой и повернулся к ней лицом, привычно напуская на себя маску, которую Люциус заставлял его носить на министерских приёмах. Холодный, породистый ублюдок. Ничего лишнего. — До трёх часов чтобы я тебя на этой половине лагеря не видел. Джинни застегнула молнию на огромной куртке. На её бледной, искусанной шее в предрассветных сумерках уже отчётливо проступали свежие, наливающиеся темно-бордовым цветом пятна от его пальцев. — Думаешь, я собираюсь крутиться у твоего шатра, Малфой? — она сделала шаг вперёд, и в её голосе снова звякнула эта невыносимая сталь. — Или, может, побегу жаловаться? Не льсти себе. Ты просто кусок слизеринского дерьма, о который я случайно испачкалась в лесу. Драко шагнул к ней вплотную, перехватив её за подбородок и с силой заставив поднять голову. Его пальцы до боли впились в её челюсть, фиксируя лицо. — Это «дерьмо» только что было внутри тебя, Уизли, — прошипел он ей прямо в губы, чувствуя, как от её близости снова начинает закипать глухая, бессильная ярость. — Так что отмываться будешь долго. И чернила... чернила мои не выбрасывай. Пиши ими свой дурацкий дневник. Пусть каждый раз, когда ты берёшь перо, будешь чувствовать, как пахнет этой поляной. Она не ответила. Лишь дёрнула кончиком подбородка, вырываясь из его хватки, развернулась и быстро, не разбирая дороги, пошла прочь сквозь пелену тумана. Слышно было только, как трещат сухие ветки под её тяжёлыми ботинками, пока этот звук окончательно не заглох в глубине чащи. Драко остался один. Он постоял ещё пару минут, глядя на примятую, истоптанную траву у подножия ели. На мху сиротливо поблёскивала оторванная пуговица от его рубашки — серебряная, с фамильной змеёй. Он поднял её, сунул в карман брюк и побрёл обратно к министерскому сектору. В лагере Малфоев царила та предрассветная, мёртвая тишина, какая бывает только в очень богатых домах перед большими хлопотами. Время едва перевалило за пять утра. До портала оставалось долгих, изнуряющих десять часов. Он проскользнул в шатёр. Внутри было тепло, пахло мятой и домовики уже зажгли утренние светильники, хотя хозяева ещё спали. Драко заперся в своей комнате, сорвал с себя куртку и подошёл к зеркалу. Из стекла на него смотрел парень со всклокоченными волосами и глубокими царапинами на плечах, которые уже начали саднить под солёным потом. На шее, прямо под челюстью, багровел след от её зубов. Сука. Он вытащил из кармана серебряную пуговицу, положил её на тумбочку рядом с хронометром и принялся заталкивать порванную рубашку на самое дно дорожного сундука, под тяжёлые парадные мантии. Часы тянулись невыносимо. В девять утра начался официальный завтрак. Драко пришлось сидеть за длинным столом напротив Люциуса, который не спеша просматривал утренний выпуск «Ежедневного пророка», и Нарциссы, разливавшей чай из серебряного чайника. — Ты бледный, Драко, — заметила мать, опустив тонкую фарфоровую чашку на блюдце. Её внимательный взгляд задержался на его высоком воротнике, который он застегнул до самого подбородка, несмотря на подступающую дневную жару. — И у тебя синяк на щеке. — Случайно задел ветку в лесу, мама. Ночью был сильный туман, я ходил прогуляться перед сном, — ровно ответил он, не поднимая глаз от своей тарелки с нетронутым омлетом. — В лесу сейчас полно министерских ищеек и всякого сброда, — брезгливо бросил Люциус, переворачивая страницу газеты. — Нечего там делать. Сиди в палатке, пока Тобби собирает вещи. Я не намерен задерживаться в этой помойке дольше положенного из-за твоих глупых прогулок. — Да, отец. Драко сжал под столом кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Каждое движение шеи отзывалось острой болью — воротник тёрся о свежие ссадины. Ему казалось, что от него до сих пор пахнет мокрой хвоей и полынью, и этот запах заполняет весь чистый, стерильный шатёр Малфоев, выдавая его с поличным. После обеда лагерь зашумел сильнее — сотни магов потянулись к холму, где были установлены обратные порталы. Малфои вышли ровно в два сорок пять. Люциус шёл впереди, высоко подняв голову, Нарцисса слегка опиралась на его локоть. Драко тащился следи, засунув руки в карманы мантии и судорожно сжимая в пальцах ту самую серебряную пуговицу со змеёй. Где-то в толпе, у подножия холма, мелькнула рыжая макушка. Уизли стояли плотной кучкой вокруг старого автомобильного колеса, которое служило им порталом. Джинни стояла чуть в стороне от братьев, уткнув нос в воротник все той же огромной куртки. Она не смотрела в его сторону. Вообще ни на кого не смотрела, глядя исключительно себе под ноги, на примятую сапогами траву. — Драко, не отставай, — строго позвал Люциус, останавливаясь у старой ржавой консервной банки — их личного министерского портала. — Берись за край. Драко сделал шаг вперёд, протянул руку и коснулся холодного металла. За секунду до того, как невидимый крюк дёрнул его где-то в районе пупка, унося прочь от этого поля, он бросил последний взгляд на толпу. Мир вокруг завертелся в безумном вихре красок, лагерь чемпионата смазался в одну грязную полосу, но Драко знал, что этот липкий, тяжёлый август останется с ним. Впереди был ещё целый месяц домашних обедов в Мэноре под надзором отца, долгие пустые недели, прежде чем начнётся стажировка в Министерстве. И весь этот месяц ему придётся носить глухие воротники, прятать царапины на спине и думать о том, что прямо сейчас в Норе какая-то девчонка обмакивает перо в его чернила.