Часть 2. Ривенделл. День 5. Шапка Нежного Заката.

Элронд замер, и в его взгляде, обычно глубоком и терпимом, мелькнуло нечто, похожее на искреннее недоумение. Он смотрел не на советника, а на пирамиду из пятидесяти кованых сундуков, которая каким-то чудом заняла угол в холле, словно нагроможденный склад в торговой лавке. Величие Дома, которое Эрестор пытался так неуклюже подчеркнуть, сейчас выглядело как результат какой-то нелепой ошибки в архитектуре пространства. — Эрестор, объясни мне, откуда здесь эта гора? — голос Элронда был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — О, владыка, — Эрестор расплылся в улыбке. — Моя роль лишь в том, чтобы хранить их здесь. Каждый отважный герой, который принесет ключ, заслуживает права выбрать один-единный сундук и узнать, что в нем укрыла судьба. Элронд не шелохнулся. Его взгляд переместился с горы кованого желека и кожи на лицо распорядителя. В этом взгляде не было гнева, лишь ледяная, кристальная ясность, которая заставляла собеседника чувствовать себя прозрачным. — Я не спрашивал не об этом, Эрестор, — произнес Элронд, и голос его стал еще тише, что было куда опаснее крика. — Я спросил: откуда они здесь взялись? Эрестор распевно произнес: — Одни из сундуков принесли мореходы, те смельчаки, что ловили рыбу над затопленными землями Белерианда... они вытащили эти вещи из бездны, где свет солнца больше не сияет. А другие — охотники на драконов из Серых гор. — Белерианд, — медленно повторил Элронд, и в этом одном слове прозвучал гул ушедших эпох. — Белерианд затонул шесть тысяч лет назад, Эрестор. Шесть тысяч лет океан перемалывал камни и засыпал бездны слоями ила, которые не пробить и тысяче якорей. Эрестор, ты хочешь убедить меня, что обычные рыбаки, используя сети из пеньки, умудрились выудить из этой толщи сундуки? Эрестор открыл рот, чтобы что-то вставить, но Владыка Ривенделла поднял руку, и в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в саду за окном падает одинокий лист. — Назови мне имена этих мореходов, Эрестор, — голос Элронда стал тихим, и эта тишина была опаснее любого крика. — Назови имена охотников, что рискнули жизнью в Серых горах, чтобы доставить эти дары в мой дом. Эрестор, ты что, забыл, кто такие драконы? Эрестор открыл рот, но вместо имени вырвался лишь сухой всхлип. Он замер, словно наткнулся на невидимую стену в собственном разуме. Он знал, что мореходы были, он видел их силуэты, чувствовал запах соли и старой кожи, но как только он попытался вытянуть из памяти конкретное слово, имя, возникла пустота. Это была не обычная забывчивость, а будто кто-то вырезал кусок информации из его сознания, оставив лишь общую метку. — Я... я не могу, господин... — пролепетал советник, и его голос внезапно стал плоским, лишенным всех интонаций. — Имена их стерты временем... или скрыты завесой тайны... Элронд не отвел взгляда. Медленно, с пугающей грацией, он подошел к ближайшему сундуку — массивному кованому ящику, оббитому потемневшей медью. Он поддел крышку кинжалом, но замок даже не шелохнулся. В этом жесте не было любопытства, лишь холодная проверка реальности. — Ты говоришь о «подвигах» охотников на драконов, Эрестор, — произнес Элронд, и в его голосе зазвучал холод веков. — Но любой, кто называет себя «охотником на дракона», лжет по определению. Дракон — это стихия. Это существо, способное в одиночку пожрать целую армию и стереть королевство с лица земли. Сразиться с ним — значит встретить свою судьбу. Элронд сделал один медленный шаг к горе сундуков, и его взгляд стал острым. — Назовите мне имена драконов, что погибли в последнее время. Одного. Хотя бы одного. Владыка сделал шаг вперед, и его взгляд, пронзительный и древний, словно просвечивал советника насквозь. В этом взгляде не было гнева, лишь глубокое, почти физическое разочарование. Эрестор, который обычно славился своим красноречием, на мгновение замер, его лицо дернулось, а глаза странно заблестели. — Ключи от этих сундуков давно утеряны в пучине времен, о мудрый владыка. Но кузнец в Ривенделле, используя тайные знания, может выточить ключ из особого кристалла. И тот отважный герой, который принесёт такой кристалл, сможет открыть сундук и узнать, какие Древние Сокровища он хранит... Элронд замер, и его взгляд, обычно глубокий и терпимый, в одно мгновение стал ледяным. Он не смотрел на советника — он смотрел на Эрестора так, словно перед ним стоял не старый знакомый, а странный, поломанный механизм, который внезапно начал издавать посторонние звуки. Эта внезапная смена тона, эта механическая правильность речи, в которой проскользнуло слово «герой» и «древние сокровища», ударила по слуху Владыки сильнее, чем крик раненого. — Кристаллы? — медленно переспросил Элронд, и в его голосе послышался опасный рокот. — Ты предлагаешь мне, Владыке Ривенделла, отправить кузнеца вытачивать ключи из кристаллов, чтобы открыть ящики с неизвестным содержимым? Эрестор, ты сейчас звучишь не как мой советник, а как зазывала на дешевом рынке в Бри. — Открой его, — коротко приказал Элронд. Эрестор вздрогнул, словно от пощечины. Он суетливо схватил тяжёлый железный лом, лежавший неподалёку, и с натугой попытался поддеть крышку ближайшего сундука. Металл скрежетал о металл, раздался противный, режущий слух визг, но ящик даже не шелохнулся. Крышка сидела на месте с абсолютной, почти противоестественной плотностью, будто сундук был не собран из досок и железа, а высечен из единого куска гранита. Эрестор пыхтел, налегая на лом всем весом, но железный инструмент лишь жалобно стонал, не оставляя на крышке даже царапины. Владыка Ривенделла наблюдал за этим с растущим холодком в груди. Когда металл отказывается подчиняться физике, в игру вступает воля. — Галадан! — голос Элронда эхом разнесся по залу. Кузнец-слесарь, эльф с мозолистыми ладонями и взглядом, привыкшим к точности до доли миллиметра, подошел к сундуку с профессиональным скептицизмом. Он долго изучал скважину, пробовал разные сверла и тонкие щупы, но каждый раз инструмент выскальзывал, словно замок обладал собственной, капризной жизнью. Галадан отступил, вытирая руки ветошью, и покачал головой. — Здесь нет механизма, владыка, — констатировал он. — Это не тот замок, который можно открыть инструментами. Он запечатан чуждой волей. Вещь буквально «отрицает» любое вмешательство извне. Это либо очень древнее заклятие, либо... что-то, что вообще не принадлежит этому миру. Элронд нахмурился, и его взгляд стал по-настоящему жестким. Если эти вещи были принесены «мореходами» и «охотниками», а теперь оказались заперты на неизвестные, пугающие заклятия, значит, риск был куда выше, чем показалось на первый взгляд. Неизвестная магия в самом сердце Ривенделла была недопустима. Она была как зараза, просочившаяся сквозь стены, которые веками защищали покой доливы. — Сдвиньтесь, — негромко произнес Элронд. Он подошел к сундуку, и воздух вокруг него внезапно стал плотным, как застывший мед. Владыка медленно поднял правую руку, и на его пальце блеснул камень кольца, который на мгновение вспыхнул холодным, пронзительным светом, похожим на вспышку далекой звезды в безлунную ночь. Этот свет не освещал комнату, он пронзал саму суть предмета, вскрывая его структуру, обнажая ложь и пустоту, на которой держался замок. Раздался не звон металла, а странный, короткий звук, напоминающий щелчок выключателя в пустом доме. Крышка сундука, которая только что сопротивлялась всем законам физики и усилиям кузнеца, вдруг бессильно откинулась назад, словно ее больше ничего не держало. Внутри не было ни золота, ни древних свитков, ни оружия из мифрила. Там лежала одна-единственная вещь. Элронд замер. Его брови медленно поползли вверх, а взгляд выражал крайнюю степень удивления. Внутри массивного, оббитого медью ящика, на сером дне, покоилась розовая вязаная шерстяная шапочка. Она выглядела до смешного уютно, с нелепым помпоном на макушке и аккуратными петельками, которые явно были созданы чьими-то заботливыми руками, а не магией древних эпох. Элронд взял предмет двумя пальцами, как нечто крайне подозрительное. Над предметом всплыло описание: «Шапка Нежного Заката. Редкость: Эпическая. Эффект: +2 к Харизме в присутствии кошек». В зале воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Элронд посмотрел на розовый помпон, затем на побледневшего Эрестора. — Скажи мне, Эрестор, — голос Элронда теперь напоминал шелест старого пергамента, — кто этот великий герой? Неужели Турин, чей меч поразил самого Глаурунга, решил сменить доспехи на розовую шерсть? Или, быть может, это бард-лучник, чья стрела нашла сердце Смауга, счел своим долгом доставить в мой дом эту... вещь? Эрестор попытался что-то ответить, но его лицо дернулось, словно от удара невидимым током. Скрипт доната в его голове вступил в фатальный резонанс с величием момента. — А может, это был Фрам, одолевший Скату в ледяных пустошах? — продолжал Элронд, медленно перекатывая помпон в пальцах, и в его глазах вспыхнуло опасное любопытство. — Или Эарендиль, который в эпоху древности сбросил с небес самого Анкалагона, решил, что Ривенделлу не хватает немного... нежности? Или, наконец, какой-то безымянный воин из нынешних сумел добраться до Гостира, Бейтира или Хризофилакса, сразиться с ними, и победить, чтобы принести мне этот трофей? — Я… я не помню лиц, господин, — пролепетал Эрестор — Лица их… размыты туманом… Он замолчал, и в этой паузе слышалось, как внутри советника происходит катастрофический конфликт. Внутренний голос требовал от него подтвердить ценность предмета, но здравый смысл внезапно осознала абсурдность ситуации. Эрестор попытался вызвать из памяти образ великого змея, чьё пламя могло бы оправдать наличие такой странной вещи в сундуке, но наткнулся на пустоту. — Гостир? Бейтир? Хризофилакс? — Эрестор осторожно, почти невесомо, добавил, стараясь вернуть себе остатки достоинства. — Смею заметить, Элронд… но в моих свитках нет записей о том, что эти древние ужасы погибли. Если бы такой зверь пал, горы бы содрогнулись, а небо окрасилось в цвет запекшейся крови. Не может быть, чтобы они исчезли так тихо, оставив после себя лишь… — он с ужасом взглянул на розовый помпон, — этот предмет. Элронд медленно опустил шапочку на стол. Звук соприкосновения шерсти с полированным деревом прозвучал в тишине зала как удар молота. — Значит, — заключил владыка Ривенделла, и его взгляд стал пронзительным, — ты принес в мой дом не трофеи великих побед, а плоды воображения торговцев, которые продают пустоту под видом величия. Ты превратил мой дом в лавку, Эрестор. — Но, господин, я ничего не продавал! — Эрестор вскинул руки, и в этом жесте промелькнула какая-то надломленная, почти человеческая искренность. — Я лишь... я всего лишь позволял открыть сундук тому, кто принесет соответствующий ключ. Он засуетился, пытаясь найти слова, которые бы примирили системную логику с эльфийской этикой. — Ключ не был куплен в лавке, — лихорадочно продолжал советник, его голос начал обретать прежнюю глубину, оттесав механический скрежет. — Его совершенно бесплатно вырезал наш собственный кузнец в Ривенделле из кристалла, который принес тот отважный герой, кто и предоставил его. Я не брал золота, я не требовал дани. Я лишь следовал правилу: есть ключ — есть доступ к содержимому. Элронд замер. Он не смотрел на сундук, не смотрел на розовую шапку. Его взгляд, тяжелый и проницательный, был пригвожден к лицу Эрестора. В этом взгляде читалось не столько раздражение, сколько глубокое, почти исследовательское недоумение. — Эрестор, — тихо произнес владыка, и в этом шепоте слышался шум прилива, омывающего древние камни, — почему ты так упорно называешь его «героем»? Советник моргнул. — Потому что он совершил подвиг, добравшись до кристалла, Владыка... — Нет, — перебил Элронд, и в его голосе прозвучала сталь. — Посмотри на него моими глазами. Ты не назвал его по имени. Ты не назвал его по роду, чтобы я знал, чья кровь течет в его жилах. Ты не назвал его народ — человек ли он, изгнанник из Нуменора или кто-то иноземный. Ты не назвал его даже «Путником», что было бы честно по отношению к страннику. Ты назвал его «Героем». — Позавчера здесь был Грим Остроглазый, — наконец выдохнул Эрестор, и в его голосе снова появилась та странная, плоская уверенность, которая всегда предшествовала системному отчету. — Судя по имени, он из Рохана или, возможно, из земель Королевства Беорнингов. Он принес кристалл и забрал содержимое первого ящика. Элронд не шевельнулся, но воздух вокруг него, казалось, стал плотнее. Имя «Грим Остроглазый» прозвучало в тишине зала как нелепая шутка, написанная на обороте торгового контракта. Владыка Ривенделла медленно перевел взгляд с розового помпона на советника. В его сознании выстраивалась цепочка абсурда: суровый всадник Рохана или лесной великан-беорнинг, который спускается с гор, чтобы забрать из ящика предмет, предназначенный для умиления домашних кошек. — Вчера утром, — продолжал Эрестор, уже не замечая опасности, — прибыла эльфийка. Лориэль Странница. Она также имела при себе подходящий кристалл. Элронд замер. Его брови медленно поднялись, а взгляд стал еще более испытующим. — Лориэль, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Странница. И как она общалась с тобой, Эрестор? — Она говорила на Всеобщем, господин, — ответил советник, привычно и сухо. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают поленья в очаге. Элронд медленно перевел взгляд с розовой шапки на своего советника. Его лицо выражало высшую степень недоумения, смешанного с легким отвращением. — Говорила на Всеобщем... с тобой, Эрестор? — переспросил Владыка, и в его голосе зазвучал лед. — Ты хочешь сказать, что эльфийка, гостья в доме своего народа, в самом сердце Ривенделла, предпочла использовать грубый, упрощенный язык людей вместо того, чтобы обратиться к тебе на синдарине? Эрестор нахмурился, и эта мимолетная складка на лбу была единственным проявлением живого сомнения в его облике. Он попытался найти логическое обоснование. — Возможно, господин, она была крайне истощена долгой дорогой, — осторожно предположил советник, — Путь через горы суров, а усталость разума порой заставляет забыть даже родную речь, подменяя её более простыми конструкциями. Элронд медленно кивнул. Если гостья была на грани истощения, её сознание могло переключиться на упрощенный человеческий язык, чтобы сберечь остатки ментальных сил. Эта мысль принесла кратковременное успокоение: странность Лориэль перестала выглядеть как издевательство над традициями и превратилась в медицинский случай. — В таком случае, она, должно быть, осталась ночевать в гостевых покоях, чтобы восстановить силы, — заключил Владыка, и в его взгляде мелькнула тень гостеприимства. — Мы сможем увидеть её за обедом. Личный разговор в спокойной обстановке расставит всё по местам. Нужно лишь передать ей приглашение. Элронд развернулся к стражнику, стоявшему у массивных дверей, чьё молчание до этого момента было абсолютным. Один короткий вопрос, один взгляд, и выражение лица воина изменилось с бесстрастного на крайне озадаченное. Стражник качнул головой. — Господин, — голос воина звучал глухо, — эльфийка, представившаяся Лориэль, покинула пределы Ривенделла ещё вчера, почти сразу после своего визита к советнику. Она не запрашивала ночлега и не оставила вещей. Элронд замер. Розовая шапочка, лежавшая на столе, вдруг показалась ему не просто нелепым аксессуаром, а каким-то инородным телом, вырванным из другой реальности. Если Лориэль ушла вчера, значит, она не была истощена — она была расчетлива. Она пришла, использовала «ключ», забрала содержимое и исчезла, даже не удосужившись засвидетельствовать своё почтение хозяину дома. — Так, — Элронд медленно выдохнул, и этот звук был похож на свист ветра в узком ущелье. — Давай отбросим попытки найти в этом благородство или истощение. Эрестор, отвечай прямо: кто еще, помимо этого «героя» и «странницы», проявлял интерес к этим сундукам? Кто еще входил в этот зал с таким видом, будто заходит в кладовую за забытым куском сыра? Советник замер, его зрачки на мгновение сузились, сканируя базу данных последних посещений. На его лице отразилось выражение глубокой внутренней борьбы — программный код пытался сопоставить статус гостя с этикетом Ривенделла. — Вчера днем, господин, здесь побывал хоббит, — голос Эрестора стал совсем плоским. — По имени Мумрик Магучий. Элронд едва заметно вздрогнул. Имя «Магучий», приписанное к существу ростом в три фута, уже само по себе звучало как издевательство над законами природы. — Хоббит? В Ривенделле? — Владыка приподнял бровь. — И он тоже решил проявить интерес к этим... «сундукам»? — Именно так, — подтвердил советник. — Он запыхался, его плащ был в копоти, а глаза блестели от озорства. Он честно признался, что кристалл не принадлежит ему. Он украл его из кармана у какого-то странного слуги зла, которого Мумрик назвал «чернокнижником-донатером». Элронд нахмурился. Слово «донатер» не значило ничего ни в древних свитках, ни в наречиях людей или эльфов. Оно звучало чужеродно, как скрежет металла по камню, и при этом обладало какой-то странной, почти религиозной значимостью в устах маленького гостя. — «Донатер»? — переспросил Элронд. — Это имя какого-то северного вождя? Или, возможно, титул из земель юга? — Не думаю, господин. Судя по описанию Мумрика, это был слуга зла, чернокнижник. Хоббит утверждал, что этот колдун обладает нечестивой магией, позволяющей ему доставать вещи из пустоты и менять облик по своему желанию. Мумрик описывал это как нечто, который вызывает ужас у всех, кто видит это со стороны. Он выглядел искренне напуганным этой магией, но еще более искренне — восторженным тем, что смог обчистить карманы такого могущественного врага. Владыка Ривенделла медленно опустился в кресло, чувствуя, как привычный порядок вещей рассыпается в прах. Сначала «герой» с нелепым именем, затем эльфийка, которая не говорит по-эльфийски, и теперь хоббит, крадущий кристаллы у «слуг зла» со странными именами. Все эти события были связаны одной нитью — этими странными сундуками, которые превратились из предметов памяти в точки притяжения для самых иррациональных существ Средиземья. Элронд замер, глядя на розовый помпон, и в его взгляде впервые за несколько столетий промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее когнитивный диссонанс. Он медленно перевел взгляд с предмета на Эрестора, затем снова на предмет. — То есть, — голос Владыки стал опасно тихим, — этот всадник Рохана, эта странная особа, не владеющая синдарином, и этот… магучий хоббит. Все трое пришли в Последний Прибежище, чтобы использовать древние магические ключи, проникнуть в священные залы и забрать из сундуков… шапки, вызывающие любовь кошек? — голос Элронда звучал так, будто он пытался осознать структуру шутки, в которой полностью отсутствовал смысл. Эрестор почтительно склонил голову, в его глазах мелькнула тень системной ошибки. — Не совсем так, господин. Каждый из них открыл свой собственный сундук, и содержимое было разным. У первого был плащ синего цвета и серебряной фибулой. У эльфийки Лориэль оказался «Свисток Призыва Домашнего Поросенка» — предмет, который, по её словам, обладает «редким качеством», хотя функционально он лишь издает пронзительный визг. Элронд прикрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что стены Ривенделла начали вибрировать от иррациональности происходящего. Великое наследие, священные залы, ключи, требующие определенного уровня доступа — и всё это ради свистка для свиней. — А хоббит? — тихо спросил Владыка. — Что досталось этому… Магучему? — Мумрик обнаружил в своем ящике пару кожаных сапог с загнутыми носами и золотыми пряжками, — ответил советник. — Вещь крайне странная, так как, как вам известно, народ хоббитов принципиально не носит обувь. Однако, вместо того чтобы выбросить их или забрать с собой, Мумрик поступил весьма специфически. Он аккуратно выставил сапоги на видное место, прямо на край стола в прихожей, и оставил рядом клочок пергамента с надписью: «Вдруг кому пригодятся». — Они всё ещё там? — Элронд приподнял одну бровь, и в этом жесте сквозило не столько любопытство, сколько глубокое, почти физическое недоумение. — Сапоги? В самом сердце нашего дома, на виду у всех, кто входит в прихожей? Эрестор замялся, словно его внутренние алгоритмы пытались найти вежливый способ описать этот акт архитектурного вандализма. — Да, господин. Они всё ещё стоят на краю стола. Рядом с той самой запиской. Элронд медленно поднялся с кресла. Он чувствовал себя так, словно кто-то решил использовать его библиотеку в качестве склада для дров. Величественность Ривенделла, его тишина и сакральность, которые поддерживались веками, сейчас подвергались жесточайшему испытанию парой кожаных ботинок с золотыми пряжками. Владыка направился к выходу, и каждый его шаг по мрамору звучал как приговор здравому смыслу. Когда он вошел в прихожую, он увидел их. Они были вызывающе глянцевыми, с нелепо загнутыми носами, которые словно насмешливо смотрели на Элронда. А рядом, на дорогом дереве стола, лежал клочок пергамента с надписью «Вдруг кому пригодятся», написанной размашистым, небрежным почерком, который совершенно не вписывался в каллиграфию эльфов. Элронд замер перед сапогами, чувствуя, как в груди поднимается волна искреннего, почти человеческого недоумения. Он медленно перевел взгляд на ближайшего стражника, который стоял по стойке «смирно», стараясь не смотреть на обувь, словно та была живым и потенциально опасным существом. — Этот… Мумрик Магучий, — голос Владыки прозвучал надтреснуто, — он всё еще находится в пределах Ривенделла? Стражник сглотнул, его лицо выражало смесь смущения и глубокого сочувствия к ситуации. — Нет, господин, — осторожно ответил стражник, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Он покинул долину вчера. Элронд замер, его взгляд всё еще был прикован к глянцевым носам сапог. — Покинул? Почему так внезапно? Стражник замялся, и в его глазах промелькнуло искреннее сочувствие к маленькому гостю. — Он был... крайне расстроен, господин. Мумрик очень переживал, что опоздал к обеду. Он несколько раз пытался уточнить у нас, в какое время в Ривенделле подают «второй обед», — стражник замолчал, подбирая слова. — Когда он понял, что такого понятия у нас не существует и что обед бывает лишь раз в день, он впал в глубочайшее отчаяние. Он сказал, что «в таком месте невозможно полноценно жить», и, всхлипнув, поспешил отправиться в путь, чтобы успеть к ужину где-нибудь в другом краю. Элронд тяжело вздохнул, и этот звук был полон не столько раздражения, сколько глубокого, экзистенциального смирения перед лицом хоббитской натуры. Гастрономический ритм этого народа был для эльфов чем-то сродни медленному, но неумолимому движению: один раз начавшись, и уже ничего не остановит этот каток из жареных кренделей и сливочного масла. Владыка Ривенделла помнил хроники о Хоббитоне, но видеть это в действии было иным делом. Для Мумрика Магучего отсутствие «второго обеда» было не просто досадной оплошностью сервировки, а настоящей катастрофой, сравнимой с падением Нуменора. В голове Элронда, словно в старом пергаменте, развернулся список этих незыблемых традиций. Легкий завтрак из овсянки, тостов и яичницы с беконом, чтобы пробудить дух. Второй завтрак, плотнее первого, чтобы подготовить тело к свершениям. Обед, чтобы укрепить плоть. Второй обед, для закрепления успеха. Пятичасовой чай с кренделями, предназначенный для обсуждения сплетен о соседских капустных грядках. Полдник, чтобы сгладить острые углы между чаем и ужином. Плотный, монументальный ужин, после которого даже гора казалась бы легкой ношей, и, наконец, обязательный, почти ритуальный перекус перед сном, чтобы сновидения не были слишком голодными. Для существа, чье восприятие времени измерялось интервалами между подачей пирогов, Ривенделл с его вечным созерцанием и медленным течением веков оказался слишком нерасторопным в вопросах меню. Элронд медленно выпрямился, и его силуэт в утреннем свете прихожей стал напоминать остро заточенный клинок. Он не спеша перевёл взгляд с нелепых сапог на застывшего советника. В этом взгляде не было гнева, лишь та самая ледяная ясность, которая заставляла даже самых самоуверенных воинов чувствовать себя провинившимися школьниками. Элронд медленно повернулся к Эрестору. Владыка не кричал, но его голос обрел ту плотную, вибрирующую мощь, которая обычно предшествует обрушению горного обвала. — Значит, еще вчера, — голос Элронда стал подобен шелесту старого пергамента, в котором каждое слово было выведено чернилами из чистого льда, — Мумрик сообщил тебе, что в окрестностях Ривенделла бродит чернокнижник, но я узнаю об этом только сегодня? Эрестор застыл, и на его бледном лице отразилась недоумение. Он попытался что-то ответить, но Элронд поднял руку, обрывая любую попытку оправдаться. Владыка медленно обернулся к сапогам с золотыми пряжками, которые теперь казались не просто нелепым аксессуаром, а своего рода памятником чужим невниманию. — Хоббит сообщил тебе об опасности и счел свой долг выполненным, — продолжил Элронд, и в его тоне проскользнула неожиданная, почти отеческая мягкость. — Ему просто не пришло в голову, что ты оставишь всех в неведении. Для него правда была произнесена, значит, мир спасен. Хоббиты не воины, Эрестор, и не маги. Они не привыкли к интригам, где информация фильтруется, взвешивается и откладывается «до подходящего момента». Он действительно сделал всё, что мог. Элронд снова посмотрел на советника, и теперь в этом взгляде читалось не только недоумение, но и суровая насмешка над тем, как высокомерно эльфы привыкли оценивать значимость источников. Они искали знамения в звездах и ждали вестей от великих лордов, в то время как истинная угроза была обрисована маленьким существом, которое просто хотело успеть на второй обед. Элронд сделал шаг вперед, и воздух вокруг него, казалось, сгустился, приобретая плотность старого, тяжелого бархата. Он не смотрел на сапоги, он смотрел в самую суть Эрестора, и этот взгляд был подобен хирургическому скальпелю, вскрывающему нарывы лжи. — Послушай меня, Эрестор, — голос Владыки теперь вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я наблюдал за твоим поведением, и теперь картина стала пугающе ясной. Ты околдован. Либо темным влиянием, которое просачивается из-под гор, либо каким-то чужеродным безумием, что стерло грани между реальностью и бредом. Ты говоришь странные, бессмысленно-рваные вещи про ящики, которые какие-то неведомые рыбаки выудили в землях, занесенных илом шесть тысяч лет назад. Ты описываешь их так, словно это не обломки прошлого, а какие-то алтари, дарующие случайные и нелепые дары. Элронд медленно обошел советника, и каждое его движение было наполнено хищным изяществом. — Ты смеешь упоминать «охотников на драконов», Эрестор, в то время как мы оба, как и любой здравомыслящий житель Арды, знаем: на драконов не охотятся. Их либ молят о милосердии, либо пытаются пережить их гнев, либо, в редких случаях, успевают улизнуть, когда дракон в глубоком сне. Но «охота»? И, наконец, венец твоего безумия — ты утаиваешь от всех известие о чернокнижнике, полагая, что хаос в прихожей заслонит собой дыру в безопасности нашего дома. Эрестор опустил голову, и в этот момент он почувствовал, как внутри него что-то скрежетнуло, словно шестеренка, в которую попал мелкий камешек. Он действительно не понимал, что с ним происходит. В его сознании существовали пласты знаний — глубокие, незыблемые, как скалы Мглистых гор, но когда Элронд задавал уточняющий вопрос, эти знания вели себя подобно ртути. Стоило ему попытаться ухватиться за конкретику, как твердая уверенность вдруг превращалась в зияющую пустоту. Он знал, что существуют «охотники на драконов». Он видел их образы, чувствовал их пафос и даже слышал отголоски их триумфов. Но когда Владыка спросил об именах этих безумцев, Эрестор обнаружил, что в его памяти нет ни единого имени ни охотников, ни поверженных ими драконов, ни единого лица. Это была не просто забывчивость — это была полная, звенящая пустота. Он был подобен библиотекарю, который точно знает, что в архиве есть книга о великой охоте, но обнаруживает, что все страницы в ней абсолютно белы, хотя обложка по-прежнему блестит золотом. — Я... я не могу вспомнить их имен, господин, — прошептал Эрестор, и его голос прозвучал жалко, лишенный прежней уверенности. — Знание есть, но оно не имеет плоти. Оно как сон, который забываешь в первую секунду после пробуждения. *** Шаги Глорфиндела по мраморному полу звучали уверенно, но в этом ритме сквозило какое-то странное, почти ироничное напряжение. Когда воевода вошел в прихожую, его золотые волосы казались ярким пятном на фоне приглушенных тонов залы. Он замер рядом с Элрондом, и на мгновение в воздухе повисла тишина, нарушаемая только далеким шумом водопада. Взгляд Глорфиндела, привыкший выслеживать невидимых врагов в густом тумане, медленно опустился вниз, зафиксировавшись на глянцевых носах сапог и небрежной записке, оставленной Мумриком. Воевода не сказал ни слова, но его брови медленно поползли вверх, а губы едва заметно дрогнули в попытке сдержать смешок. Он посмотрел на Элронда, затем снова на обувь, и в этом взгляде читалось немое: «Что, во имя Валар, здесь происходит?». — Ты выглядишь озадаченным, Глорфиндель, — тихо произнес Элронд, даже не глядя на сапоги, словно пытался дистанцироваться от этого абсурда. — Скажи мне, удалось ли вам найти ту эльфийку, о которой писал капитан Хальбарад? Глорфиндель выпрямился, и выражение его лица стало серьезным, хотя в глазах всё еще плясали искры недоумения. — Нашли, владыка. Мы нашли её, — голос воеводы звучал глухо. — Но это не эльфийка. Элронд замер. Он привык к тому, что мир вокруг него становится странным, но эта фраза прозвучала как прямой вызов законам природы. — В каком смысле «не эльфийка»? Она — из нашего народа, её облик... — Её облик обманчив, — перебил Глорфиндель, и в его голосе прозвучала смесь жалости и искреннего недоумения. — Она считает себя человеком. Более того, она настолько глубоко убеждена в этом, что любая попытка напомнить ей о её истинной природе вызывает у неё либо испуг, либо полное отрицание. Она не просто забыла свои корни, она стерла их, заменив чем-то... чуждым. Мы доставили её в долину, вместе с её новыми спутниками и главой всей этой странной шайки. Правда, — воевода на мгновение замялся, — глава этот не из той компании, в которой она была изначально. Элронд почувствовал, как в висках начинает пульсировать легкая боль. Это была не просто потеря памяти, а какая-то системная ошибка в самой сути существа. Если кто-то из Перворожденных мог искренне поверить, что он — смертный человек, значит, реальность в этом мире начала расслаиваться. — Кто же тогда этот «глава»? — спросил Элронд, наконец переведя взгляд на сапоги, которые теперь казались ему не просто нелепыми, а тревожным предвестником чего-то большего. — Все они — тени, пришедшие из-за Стены Ночи, — голос Глорфинделя стал холодным и прозрачным, как лед высокогорных озер. — Они носят обличия жителей Арды, словно старые, чужие плащи, но под ними — пустота. Эта «эльфийка», которая не помнит песен своего народа; «дунландец», именующий себя главой шайки; «воительница из Гондора», «взломщик из Бри» и «лучник из Дейла»... Все они — духи извне. Они не принадлежат Арде, не слышали Музыки и не вплетены в её узор. Взгляд воеводы всё еще был прикован к глянцевым сапогам, замершим на краю стола. В этом нелепом предмете одежды он видел физическое воплощение хаоса, который принесли с собой эти существа. Сапоги казались инородным телом в пространстве Ривенделла. Элронд, заметив этот застывший взгляд, тяжело вздохнул. — Что до этой обуви, Глорфиндель, то здесь всё тоже странно, — произнес Владыка, поморщившись. — Эти сапоги достал из сундука некий хоббит. Сундук же был выдан ему Эрестором, который утверждал, что этот сундук принесли охотники на драконов. — Охотники на драконов? — Глорфиндель произнес эти слова с таким выражением, будто ему предложили использовать вместо меча кухонную лопатку. Его брови сошлись на переносице, а голос обрел ту стальную нотку, которая обычно предвещала начало серьезного сражения. — Кто в здравом уме решил, что даже на самого слабого из драконов можно «охотиться»? Это не кабаны в лесах и не горные козлы. Воевода сделал шаг вперед, и в его жестах проступила привычка объяснять очевидные вещи тем, кто слишком молод или слишком наивен. — Именно, Глорфиндель, — Элронд медленно кивнул, и в его взгляде промелькнула тень глубокого утомления. — Именно об этом я и говорю. Эрестор знает о природе драконов не хуже тебя, и его рассудок всегда был его главным щитом. Но тем не менее, он с таким серьезным лицом пытался убедить меня в существовании неких «охотников на драконов», которые доставили эти ящики прямо в мою прихожую. Владыка Ривенделла сделал жест рукой, указывая на оставшийся после визита хоббита беспорядок. — Самое странное во всем этом, мой друг, заключается в деталях. Когда я попросил его назвать хотя бы одного из этих «охотников», или хотя бы одного дракона, на которого они якобы поохотились, Эрестор замолчал. — Довольно о сапогах и заблуждениях Эрестора, — Элронд резко сменил тему, и в его голосе прорезалась сталь, которая обычно предвещала конец долгого раздумья и начало решительных действий. — Оставим этот абсурд на время, пока он не начал распространяться по дому, как плесень. Перейдем к сути. Эти существа, духи из-за Стены Ночи... Сколько их? Пятеро, которых задержал Хальбарад? Глорфиндель медленно, почти с оттенком скорби, покачал головой. — Если бы их было пятеро, мы могли бы просто запереть их в темнице и ждать, пока они исчезнут, как утренний туман. Но их сотни, Элронд. Сотни. — Сотни? — Элронд замер, и в этом замирании было что-то пугающее, словно сама природа Ривенделла на мгновение перестала дышать. — Глорфиндель, ты осознаешь, что говоришь? Для Перворожденных Стена Ночи не была просто географической границей; это был абсолютный рубеж, за которым пребывало всё отринутое, всё изгнанное и всё, что никогда не должно было коснуться почв Арды. Появление даже одного такого «духа», одного существа, способного облечь себя в плоть и ходить по земле, было сигналом тревоги. Это значило, что в великом барьере, за который был низвергнут Моргот, появилась щель. Одна такая трещина — это катастрофа. Пятеро — это уже осознанная угроза, идущая извне. Но сотни... *** Элронд стоял у окна своего кабинета, пальцы сомкнутые за спиной. Его глаза, серые как предрассветный туман, были устремлены вдаль, но видели не горы — а нечто за ними. — Значит, сотни духов проникли из-за Стены Ночи. Голос его звучал ровно, но между словами висела пауза — не раздумье, а скорее проверка себя. Он повернулся к Глорфинделю, и свет из окна скользнул по его лицу, подчеркнув резкие тени под скулами. — И убивают разумных для того, чтобы набрать силу? Элронд не моргнул, но его пальцы, сжатые за спиной, чуть дрогнули — словно он ощутил диссонанс в знакомой мелодии. За окном кленовый лист застыл в воздухе, будто сама Арда затаила дыхание. — Не сила. — Глорфиндель произнёс это слово так, будто выплёвывал кость. Его золотые волосы, обычно сияющие даже в сумерках, сейчас казались тусклыми, как потухшее пламя. — Они называют это «опытом». Хальбарад резко поднял голову. В его глазах вспыхнуло понимание — то самое, от которого сжимается горло. Он видел их, этих «теней». Видел, как они методично обыскивают трупы, вынимая не украшения или оружие, а какие-то немыслимые безделушки: потрёпанные пергаменты, сломанные пряжки, даже гнилые яблоки. Как будто смерть для них — всего лишь квестовый маркер. Элладан, стоявший у камина, вдруг разжал пальцы. Из его ладони на каменный пол упал лист бумаги — тот самый, где Йорик нарисовал схему «фарм-роутов» в горах. Линии пересекались, как шрамы на карте. — Они не набирают силу. — Элронд повернулся к окну. Его голос звучал ровно, но в нём появилась та самая нота, которую эльфы используют только при упоминании Моргота. — Они... считают. Хальбарад медленно опустился на скамью, его ладонь скользнула по рукояти меча, будто проверяя её вес. Он смотрел не на Элронда, а куда-то в пространство перед собой, где в воображении уже выстраивались ряды убитых. — В основном убивают орков, — сказал он, и его голос звучал глухо, как будто слова пробивались сквозь слой пепла. — Но не брезгуют никем. — Его пальцы сжались в кулак, суставы побелели. — Один и тот же клан. Раз в три дня. Пауза. — Сто двадцать раз в год. Один и тот же отряд. — Хальбарад резко поднял глаза, и в них вспыхнуло что-то дикое, почти орочье. — До последних дней. Потом орки разгромили отряд этого... духа, что прикидывается гномом Хродгаром. Элронд не двинулся, но тень от его профиля на стене дрогнула — будто древний холм, ощутивший подземный толчок. — Остатки отряда, — продолжил Хальбарад, сжимая кулак так, что кожа на костяшках побелела, — напали на моих дунаданцев. Чтобы «пополнить снаряжение по быстрому». — Его губы искривились, повторяя эти чужие слова, словно пробуя их вкус. Горько. Металлически. — Полагаю, делают такое не в первый раз. Элронд прикрыл глаза, вспоминая самую первую войну, которую видел, еще ребенком. Не с орками, не с Морготом, не с Сауроном. Эльфы против эльфов. Последние дружины Феанорингов, пришедшие в Гавани Сириона в последней охоте за Сильмариллом. Безжалостные стрелы, бьющие без промаха — с обеих сторон. Кровь. Горящие дома. Он и брат, Элрос, в наивной отваге пытающиеся поразить своим оружием воинов Маэдроса, тех, кто воевал столетиями. Мать, бросающуюся в море. Она жива, но Элронд её не увидел больше никогда. А теперь он представил Гавани в устье Сириона не просто штурмуемыми, а фармимыми. Раз в три дня. Сто двадцать раз в год. Нет, не так — тот, прошедший и Аглареб, и Браголлах, и Нирнарет дружинник Феанорингов был эльфом. Он просто выбил оружие у кинувшегося под меч подростка, не убил его. А эти... эти *тени* стреляли бы в него снова и снова, пока цифры не сложились бы в нужную сумму. Он открыл глаза. В зале совета Ривенделла стояла тишина, прерываемая лишь треском факелов. Элронд открыл глаза и взглянул на Глорфинделя — и увидел в глазах старого друга то же самое, только не Гавани Сириона, а Падение Гондолина. Повторяющееся раз за разом. Тот же огонь, те же крики, те же мечи, те же падающие с высоты семи ворот тела эльфов и орков. Но теперь — без конца. Без смысла. Без песни. Только цифры, тикающие где-то в пустоте за стеной мира, считающие, сколько эльфов нужно зарезать сегодня, чтобы завтра получить новый плащ или кинжал. Глорфиндель не говорил вслух, но Элронд *знал*: он видел, как его собственное тело, разорванное когтями балрога, снова и снова поднимается на вершину утёса, чтобы броситься вниз, как мешок с костями. — Эта трещина в стене Ночи... — голос Элронда прозвучал тихо, но в этой тишиности он перекрыл даже треск факелов, — это то, о чем мы должны немедленно сообщить на Запад. Он не смотрел на присутствующих. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь каменные своды Ривенделла, туда, где за горизонтом лежали Серые Гавани. Для Элронда «игроки» перестали быть просто странными гостями или жестокими варварами. Теперь он видел в них симптом. Если в мир просочились существа, не принадлежащие ему, значит, барьер между реальностью и чем-то иным, механическим и холодным, дал трещину. А там, где открывается путь для «духов», может прийти тот, кто ждал этого часа тысячелетиями. — Этими тенями мы займемся позже, — продолжил он, и в его тоне появилась сталь, которой не слышали даже в годы великих сражений. — Если барьер открыт, значит, путь свободен. Если он не пришел сейчас, то придет завтра. Или, что еще страшнее, он уже здесь, наблюдая за тем, как эти существа «фармят» Арду. Элронд замолчал, и эта пауза стала почти осязаемой. В его мыслях всплыл образ Мятежного Вала, изгнанного Валар еще две эпохи назад. Он слишком силен чтобы остаться незамеченным... или все-таки способен скрываться до поры? Неизвестно. Глорфиндель медленно кивнул, и его лицо в свете огня казалось высеченным из древнего мрамора. Он понял, о ком говорит Элронд. Величие эльфов, их песни и память теперь казались хрупким стеклом. Для Мятежного Вала весь этот мир был бы лишь неудачным черновиком, который нужно уничтожить, а потом создать заново. — Глорфиндель, собирайся, — голос Элронда больше не напоминал шелест листвы, он стал подобен удару молота по наковальне. — Наш путь лежит в башню Элостирион. Глорфиндель не спросил «зачем». В этом кратком приказе было всё: и осознание масштаба катастрофы, и единственная надежда на спасение. Палантир Элостириона не был просто зеркалом для наблюдения за миром; он был тонким, как волос, мостом, связывающим Арду с землями Тол-Эрессэа. Если реальность начала истончаться, значит, единственным способом понять природу этой «болезни» было обратиться к тем, кто хранит память о сотворении.