Часть 2. Рудаур. День 5. Немного об искажении.

Глорфиндель резко повернулся к Силеннии, его золотистые доспехи вспыхнули холодным светом. — Хродгар пришел в Рудаур за... "очками опыта"? — спросил он. — И за добычей, — выдавила Силенния. — Любой. Он жадный, копит ещё и ещё. — Она перевела дыхание, вспоминая тот день на форуме. — Когда он узнал, что орки ободрали его людей... Боже, весь сервер слышал, как он орал. Тень кашлянула в кулак. — Он писал гневные посты, — добавила она, и уголки её губ дрогнули. — Утверждал, что это нарушение игрового баланса. Что NPC не должны снимать лут с игроков. А потом ему ответила орчанка. Силенния непроизвольно прыснула, прикрыв рот ладонью. — "Форум", "ответила орчанка", "НПС"... — переспросил Элладан, его пальцы застыли в воздухе, будто он собирал рассыпающиеся буквы. — Что она ответила? Силенния и Тень переглянулись. — Она написала... — Силенния закусила губу, внезапно осознавая абсурдность цитирования интернет-форума существу, для которого даже понятие "бумага" было чудом эльфийского мастерства. — "Они убили Громуш. Ты один из них. Приходи ещё, тарк". Глорфиндель медленно повернул голову. Его золотистые волосы, обычно струящиеся как жидкий металл, застыли неподвижно. — Она назвала это... "форумом"? Тень хрипло рассмеялась, звук напоминал скрип ржавых петель. — Нет. Это мы называем так место, где... — она замялась, ища аналогию в этом мире, — где оставляют сообщения на стенах. Как руны. Но без камня. Хальбарад медленно достал из сумки свернутый кусок пергамента, разгладил его пальцами и протянул Тени. Чернильницу он поставил рядом с такой осторожностью, будто это была склянка с ядом, а не простые чернила из бузины. Пергамент был не идеально ровным — где-то по краям сохранились следы зубов грызуна, а в углу виднелось коричневатое пятно, похожее на засохшую кровь. — Покажи мне этот... форум, — сказал Хальбарад, и его голос звучал так, словно он пробовал на язык новое, опасное слово. Тень взяла перо, повертела его в пальцах — слишком легкое после стальных клинков, слишком безобидное. Она окунула перо в чернила и замерла. Как изобразить интернет-форум на куске кожи? Как объяснить им скроллинг, аватары, ники? Её рука дрогнула, оставив первую каплю на пергаменте — черную, как провал между мирами. Глорфиндель внезапно наклонился вперед. Его дыхание не шевелило даже пылинки в воздухе. Хродгар Секира(34 ур) — Ваш клан сегодня дрался? Грогна(3 ур) — Мы дрались и вчера, и сегодня. Вчера тарки пришли и убили Громуш, Громуш сказала, "они любят, когда мертвые ещё дергаются". Мы догнали их и убили, они дергались. Долго. Сегодня они опять пришли, уже больше, мы их снова убили, не всех, часть убежала. Ты один из них? Хродгар Секира(34 ур) — Ты трогала инвентарь у убитых? Грогна(3 ур) — Я нет, добычу делил вождь, у меня от вчера новый ремень и 2 бронебойных стрелы, а сегодня фляга, куртка с капюшоном и ещё 3 стрелы. Ты один из них. Приходи ещё, тарк. Куртка теплая. Хродгар Секира(34 ур): — Это не просто ролеплей, Грогна. Вы забираете вещи с трупов. Это новая механика? Грогна(3 ур): — Вождь говорит — если тарк мёртв, его вещи ему уже не нужны. Если тарк жив — он сам решает, отдавать или драться. Сегодня один тарк в кольчуге дрался до конца. Мы сняли кольчугу с трупа, но оставили ему рубаху и штаны. Это честно. Пергамент лежал между ними как раскрытая рана. Глорфиндель не дотронулся до него — лишь наклонился так, что его золотистые волосы отбрасывали тень на слова, словно пытаясь защитить мир от их смысла. Элладан замер с пальцами в сантиметре от кожи, будто боясь, что прикосновение перенесёт его в тот странный мир, где живые существа становились "ресурсами", а убийства — "механикой". — Тарк — это орочья кличка. Для людей. Не для всех. — Хальбарад провёл ладонью по щетине на подбородке, его пальцы чуть дрогнули на старом шраме. — Они говорят так, когда у них скулы сводит от ненависти. Голос Хальбарада оборвался, когда он осознал — перед ним лежал не просто пергамент с чернильными знаками. Это была исповедь. История, рассказанная языком орков, где каждое слово скрывало за собой пропасть боли. Он представил Громуш — маленькую орчанку, которая умела лишь смеяться да прятаться за спины старших. Теперь он понимал, почему её имя звучало в тексте как молот по наковальне. "Они любят, когда мёртвые ещё дёргаются". Глорфиндель почувствовал, как его горло сжалось. Он знал этот взгляд — пустые глаза, которые видели слишком много. Он встречал его у эльфийских воинов после Ангбанда. Но чтобы увидеть его у орчихи... Его пальцы непроизвольно сжали край стола. "Мы догнали их и убили, они дёргались. Долго". Элладан не моргнул. Он лишь слегка наклонил голову, будто слушая отголоски далёких криков в горах. Его золотистые доспехи потускнели на мгновение, отражая мысль, которую никто не осмелился высказать: орки не просто убили насильников. Они устроили им суд. И приговор был вынесен когтями и ножами. "Сегодня они опять пришли, уже больше". Тень провела пальцем по пергаменту, оставив едва заметную борозду на нём. Она знала этот сценарий — стандартный рейд гильдии. Хродгар собрал отряд после первого поражения. Только в игре это называлось "респаун", а здесь... Элладан наклонился, его темные волосы упали на стол, словно занавес перед казнью. «Она трижды повторяет «они дергались». Сначала как цитата, потом как факт, потом как... удовольствие.» Он резко выпрямился, будто отшатнувшись от собственной мысли. «Нет, не удовольствие. Удовлетворение. Как когда вставляешь последний камень в стену крепости.» Глорфиндейл медленно поднял голову, и его голубые глаза застыли на Силеннии. — Эта Грогна не из духов, — сказал он так тихо, что слова едва долетели до слушателей. — Она никогда не называла себя так. Она сказала: "Мы дрались". Элладан резко выпрямился, будто его ударили током. Его пальцы сомкнулись вокруг рукояти меча, но не выхватили его — лишь ощупывали холодную сталь, как слепой читает письмена. — Они не играли, — прошептал он, и голос его сорвался на последнем слоге. — Они жили. Тень застыла. Её руки, привыкшие к весу клинков, вдруг стали чужими — тяжёлыми и непослушными. Она вспомнила первое сообщение Грогны: "Мы дрались и вчера, и сегодня". Никаких "лвл", "фарма", "лута". Просто "дрались". Как будто... Глорфиндель смотрел на пергамент, и его пальцы не дрогнули, но золотистый свет, исходивший от него, стал тусклее, будто облачко заслонило внутреннее солнце. Он видел три правды в одном тексте. Первая — правда эльфов и людей, Детей Илуватора. Когда они убивали, они знали: это кто-то. Даже орки Утумно были кем-то. Вторая правда — правда существ вроде Хродгара, для которых весь мир был "лутом" и "ресурсом", бессмысленным набором предметов для сбора. Но третья правда... третья была странной. Орочья. Она тоже знала, что убивает кого-то. Просто этот "кто-то" был врагом, тарком, не-орком. И они смеялись над его смертью не потому, что не видели в нём жизни, а потому что слишком хорошо видели. — "Куртка тёплая", — прошептал Глорфиндель, и его губы дрогнули в чём-то, что не было ни улыбкой, ни гримасой. Он представил Грогну — маленькую орчанку, которая радовалась трофеям не потому что это "лут", а потому что это её стрелы теперь, её куртка. Она не собирала ресурсы. Она жила. Элладан вдруг резко встал, его стул с грохотом упал на пол. — Они не демоны Моргота, — сказал он, и его голос звучал так, словно он только что очнулся от долгого сна. — Они... они как мы. Только... "Только их Песня искажена", — мысленно закончил за него Глорфиндель. Он видел это сейчас ясно, как никогда. Орки чувствовали Арду и её музыку — но ту, что прошла сквозь призму веков ненависти, как свет сквозь грязное стекло. Они всё ещё чувствовали боль, радость, ярость. Просто... иначе. Глорфиндель медленно провёл пальцами по краю пергамента, где чернила слегка расплылись, будто бумага впитала не только слова, но и саму ярость, с которой они были написаны. — Она знает, что убивает кого-то, — продолжал Глорфиндель — Она знает, что насильники "дёргались долго". Так же, как знаем мы. — Она знает, что обдирает трупы, — прошептал он, и его голос вдруг стал мягким, почти нежным. — И она превращает всё это в унижение своего врага. В урок. В упрёк. И в своё торжество. — Пытку пленного — в заслуженную кару того, кто насиловал и убивал, — продолжал он. Его глаза, всегда такие ясные, теперь казались покрытыми дымкой. — Содранную с трупа куртку — в насмешку над тем, кто пришёл убивать ради "мелкого лута". Элладан резко обернулся к окну, где первые лучи рассвета уже золотили вершины гор. Его тень удлинилась на полу, сливаясь с тенями остальных — все они вдруг осознали, что стоят не перед демонами или духами, а перед... логикой. Жестокой, чужой, но логикой. Элладан медленно провёл пальцем по краю стола. Его ноготь оставил тонкую царапину на дереве, будто проверяя реальность этого места — столь же осязаемую, как и ту, из которой пришли Силенния и другие. — Она гордится этим, — сказал он. Не вопрос, не догадка — констатация. — Гордится тем, что поступает именно так, а не иначе. Глорфиндель кивнул. Его золотистые доспехи отразили тревожную дрожь пламени в очаге, когда он склонился над пергаментом. — Она пишет так, как говорят орки, — прошептал он, и его голос вдруг стал глухим, словно доносился из глубины пещеры. — Не "я взяла", а "у меня от вчера". Не "убить", а "драться до конца". Это... — он резко поднял глаза, — это не игрок. Она настоящая орчанка. Тень застыла. В её руке перо внезапно казалось непомерно тяжёлым. Она вдруг осознала разницу — как сама мысленно называла Грогну "NPC", пока читала её сообщения на форуме, ещё два дня назад, в теме про "сердце медведя-шатуна". Редкий и дорогой алхимический ингредиент. "Мы его съели" - "его же можно продать в Дейле за 50 золотых"- "оно было вкусное". Хотя та писала так, словно... — Но... форум... — начала Тень, но её слова оборвались, когда Глорфиндель резко поднял руку. Его жест был точен, как клинок, рассекающий воздух между ними. Перо в её пальцах дрогнуло, оставив кляксу на пергаменте — чёрную, как пропасть между их пониманиями мира. — Она не из них, — его голос прозвучал тихо, но с металлической чёткостью, заставив Силеннию непроизвольно отшатнуться. — Может, шаман, научившийся общаться в этом... форуме. Или бывший демон Моргота, переродившийся в орка, но сохранивший способность заглядывать за грань мира. — Она не просто говорит на их языке, — продолжил Глорфиндель, странно улыбаясь, кто мог сказать ему хотя бы вчера, что однажды он почти обрадуется орку... просто потому что угроза ещё хуже — Она живёт этим. Когда пишет «куртка теплая» — она чувствует эту куртку на своей коже. Когда говорит «дрались» — она помнит вкус крови на губах, запах пота и ржавчины. Тень внезапно почувствовала, как её собственные слова — «лут», «фарм», «респаун» — повисли в воздухе мёртвыми грузами. Они казались теперь плоскими, выцветшими, как старые монеты, стёртые тысячами пальцев. А слова Грогны... Они пахли дымом костров, железом и кровью. — Она дышит их ненавистью, — прошептал Хальбарад, проводя пальцем по строке, где орчанка называла людей «тарками». Его ноготь оставил лёгкую царапину на пергаменте, будто пытаясь проникнуть под чернила, к самой сути. — Она думает как орк. Слово «тарк» она выплёвывает в своего врага, так же как делают они. Видит мир их глазами. Падаль скользнул пальцем по пергаменту, ощущая шершавую фактуру чернил под подушечкой. В его голове крутилась старая поговорка его мира, та самая, что бабка шептала у печки, когда он ещё был мелким: «Пошёл за шерстью — вернулся стриженым». Она ложилась на ситуацию Грогны и Хродгара точнее удара топора по черепу. Он видел эту интонацию в каждом крючке её почерка — не злорадство, нет. Спокойное, почти домашнее удовлетворение мастера, отрубившего палец вору. И ничего более. Ну, разве что "тарк" резало слух — слишком уж орочье, слишком... личное. Как плюнуть в лицо. А "со вчера у меня" — это вообще чистая музыка, будто орчиха разговаривала с пергаментом, а не писала на нём. — Ты понял? — шепнула Тень, и её голос дрогнул, будто она боялась услышать ответ. Падаль перевёл взгляд с пергамента на Хальбарада. Вопрос вертелся на языке с той самой минуты, как капитан дунаданцев упомянул о точке возрождения. — Ты тогда сказал... — он сделал паузу, подбирая слова точнее кузнечных щипцов, — что удивился, будто Хродгар не повесил их сразу у той самой точки. Хальбарад замер. Его пальцы, до этого перебирающие рукоять кинжала, сжались в кулак. В трактире внезапно стало тихо — даже огонь в камине будто притих, ожидая ответа. — А если бы... — Падаль продолжил медленно, чувствуя, как каждое слово теперь падает в эту тишину, как камень в колодец, — если бы они пришли к тебе с претензией. За то, что ты их повесил. Как бы ты ответил? Хальбарад смотрел на Падаля, потом на письмо Грогны, потом снова на Падаля — и вдруг осознал, что его пальцы дрожат. Не от страха. Не от гнева. От чего-то куда более древнего, что просыпалось в его крови, как эхо давно забытой песни. Он видел эти же дрожащие пальцы у отца, когда тот рассказывал о первом убийстве не в бою, а в гневе. И у деда, когда тот вспоминал, как повесил мародёров у руин Форноста. Это дрожь тех, кто знает цену крови. — Если бы они пришли... — его голос звучал так, будто слова пробивались сквозь толщу лет, — я бы сказал им то, что сказал мой отец бандитам у переправы. — Он поднял глаза, и его взгляд встретился с глазами Падаля — "Вы выбрали этот путь сами. Я лишь показал вам его конец". Голос Глорфинделя прозвучал неожиданно мягко, как шёпот ветра в листве: — Ты повесил бы их снова. Падаль склонился над пергаментом, его пальцы дрогнули на строке «Приходи ещё, тарк». Он прочитал её вслух, и слова повисли в воздухе, как запах гари после пожара. — Не вижу разницы, — сказал он наконец, голос его был глух, будто из-под земли. Глорфиндель медленно провёл ладонью над пергаментом, не касаясь чернил, но свет от его руки заставил строки Грогны вспыхнуть ржаво-красным, будто проступила кровь под текстом. — Разница не в том, что сделано, и даже не почему — его голос звучал как ветер в руинах Ангбанда, — а в том, как. Хальбарад повесил бы их с тяжёлым сердцем. Грогна... — его пальцы вдруг сжали воздух над словами «Приходи ещё, тарк», — она радуется их боли. Но не потому, что любит страдание. Потому что для неё это правильно. Элладан резко поднял голову. Впервые за вечер его глаза отражали не ужас, а острое понимание. — Как эльф, казнящий предателя, — прошептал он. — Тот же гнев. Тот же холод в груди. Но... — Но орчиха смеётся, — закончил Глорфиндель. Его губы искривились в чём-то среднем между улыбкой и гримасой боли. — Когда мы скидывали в пропасть изменников в Гондолине, мы не смеялись. Но я чувствовал то же самое. Острое, ясное, чистое чувство, что мир стал лучше на одну каплю. Глорфиндель провёл рукой по пергаменту, и его пальцы остановились на слове "тарк". Чернила под его пальцами вдруг вспыхнули тусклым золотым светом, словно древняя руна, проступающая сквозь века. — Это не логика фана и ресурсов, — его голос звучал мягко, как шелест древних свитков в библиотеке Ривенделла. — Не та алчная математика, что двигала духами Моргота, считающими живых лишь топливом для своих машин. — Он поднял глаза, и в них отражалось что-то странное — не гнев, не печаль, а почти... признание. — Это та же самая мелодия, что звучит в сердце эльфа, карающего предателя. Та же нота, что слышит человек, вешающий насильника у переправы. Только... — Только спетая на полтона ниже. Искажённая всего на одну ноту: её смех. — Глорфиндель внезапно усмехнулся, и это выражение было настолько неожиданным, что Элладан инстинктивно отпрянул. — Мы вешаем молча. Мы убиваем с холодным лицом. Она же... — он ткнул пальцем в пергамент, — она смеётся. Не потому что не чувствует. А потому что чувствует иначе. Тень резко вдохнула. Её пальцы вцепились в край стола так, что ногти впились в дерево. — Мы веками спорим, что такое орки, — голос Глорфинделя звучал теперь по-другому — не как обвинение, а как старая песня, которую перепевают у костра. — Мудрейшие из эльфов говорят — это искажённые эльфы. Люди клянутся — это падшие люди. — Он провёл рукой по лицу, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то древнее, чем сама Арда. — Но все согласны в одном: Моргот не мог творить. Только искажать. Как ребёнок, рвущий свирель, чтобы сделать из неё дудку для своих игр. Падаль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел, как Элладан медленно опустился на скамью, будто ноги не держали его больше. — Он брал песни, что пели наши души... — Глорфиндель поднял ладонь к свету камина, и тень от его пальцев легла на стену, изогнувшись, будто скрюченная болью. — И добавлял к ним свои ноты. Не заменял — у него не было своей музыки для справедливости. Не стирал — пустота не может существовать. Просто... вплетал новые звуки в старые мелодии. Тень резко вдохнула. — Значит... — голос её сорвался, будто ржавая цепь, — когда она пишет «тарк» и смеётся, это... Глорфиндель медленно провёл рукой по воздуху, словно дирижируя невидимым оркестром. — Представь песню. Ту самую, что пели древние эльфы у вод Куивиэнен, когда впервые узрели звёзды. — Его пальцы сжались внезапно, исказив жест. — Теперь добавь к ней один диссонанс. Всего один. Но такой, что вся мелодия меняется. Элладан стоял неподвижно, но его пальцы дрожали так, будто он пытался удержать в них невидимые ноты Великой Песни. Он вдруг понял, почему слова Грогны резали слух — не потому что они были чужими, а потому что они были *почти* своими. Как эхо знакомого голоса, искажённое криком. — Он не создал орков, — прошептал он, и его голос звучал так, будто слова рвались сквозь тысячелетний лёд. — Он взял нас. И добавил... — его пальцы сжались в воздухе, будто ловя невидимую нить, — смех. Там, где эльф молчит, орк хохочет. Там, где человек казнит с тяжёлым сердцем, орчиха пляшет на костях. Мы казним молча, потому что правосудие должно быть безрадостным. Они смеются, потому что правосудие должно быть сладким. — Его пальцы дрогнули на слове "тарк". — Одна нота. Всего одна. Но теперь вся песня звучит иначе. Падаль ещё раз провёл пальцами по чернильным строчкам, и вдруг осознал пропасть между тем, что видел он, и тем, что видел Глорфиндель. Для него это была просто злая насмешка, та самая, которую бросили бы многие, чью подругу убили ради «лута». Ну да, немного грубее, с орочьим хрипом, но... обычная человеческая злоба, даже без мата. Но эльф стоял, будто перед ним разверзлась бездна, а его пальцы сжимались в кулаки так, словно он пытался удержать рассыпающийся мир. — Ты же не... — Падаль резко оборвал себя, вспомнив термин из старого форума — зловещая долина. Когда кукла почти как человек — и от этого страшнее трупа. Грогна для эльфов была именно такой: почти эльф, но смеющийся там, где они молчат, пляшущий на костях там, где они скорбят. Не чужой. Искажённый. Глорфиндель вдруг повернулся к нему, и в его глазах — этих древних, видевших падение Гондолина — мелькнуло что-то, отчего Падаль инстинктивно отпрянул. — Ты понял, — прошептал эльф. Не вопрос. Констатация. Тень резко вдохнула. Она смотрела на пергамент, потом на дрожащие пальцы Элладана, и вдруг её пронзило: они *чувствовали* эти слова. Не как текст. Как *боль*. Силенния вдруг спросила Глорфинделя. — Скажи... — голос её дрожал, — если у него не было мелодии для справедливости... Были ли у него свои мелодии для любви? Дружбы? Верности? Глорфиндель не ответил сразу. Его пальцы медленно разжали кулак, ладонь раскрылась к потолку, словно ловя невидимые ноты. Когда он заговорил, каждое слово падало, как камень в бездонный колодец: — Нет. Он брал наши. С любовью... — его губы искривились в чём-то, что могло быть улыбкой, если бы не глаза, — он сделал то же самое. Добавил ноту голода — и любовь превратилась в похоть. Вместо «я отдам тебе последний хлеб» зазвучало «я возьму тебя голыми руками». Падаль почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он видел, как Тень бессознательно прикрыла рот ладонью, будто пытаясь удержать в себе крик. — С дружбой... — Глорфиндель провёл ладонью по воздуху, и свет камина отбросил на стену тень, похожую на скрюченные пальцы, — вместо «я поделюсь с тобой хлебом» стало «я убью за тебя». Тот же ритм. Тот же пыл. Только... — его пальцы сжались в кулак, — теперь в сердце остаётся не тепло, а пепел. — С верностью... — голос Глорфинделя стал глуше, — он добавил подчинение. И верность превратилась в рабство. Ты всё ещё служишь. Всё ещё отдаёшь жизнь. Но теперь... — его ладонь упала на стол с тихим стуком, — теперь это не выбор. Это цепь. — Он перебрал каждую мелодию в наших душах... — Глорфиндель поднял глаза к потолку, где тени от огня танцевали, как духи забытых песен, — и исказил. Не заменил. Не мог. У него не было своих нот для этих песен. Он лишь... — его пальцы сделали в воздухе движение, будто скручивая невидимую нить, — добавил один диссонанс. Только один. В каждую. Падаль стиснул веки, пытаясь выудить из памяти страницы старых книг. "Орки — порождения тьмы, искажённые эльфы". В детстве он представлял их просто злобными гоблинами с темной кожей — этакими стандартными мобами для фарма. Даже фраза "Моргот исказил их" казалась тогда просто красивой метафорой для повышенного уровня агрессии и уродливой внешности. Как если бы перекрасили стандартного NPC в красный цвет и добавили бонус к урону. Пальцы Глорфинделя вдруг сжали край пергамента, и золотистый свет вокруг него померк, будто солнце за тучу. Падаль взглянул на эльфа — и впервые осознал, что значит "искажение" для того, кто видел Куивиэнен. Не смена текстуры кожи. Нечто куда более чудовищное: когда знакомый голос поёт незнакомые слова, когда родное лицо кривится в чуждой улыбке, когда в знакомой песне появляется нота, от которой стынет кровь. *** Элладан горько усмехнулся. — Значит теперь на «форуме» духов извне... прозвучало эхо мелодии справедливости Арды. Пусть даже искажённое. В устах... орчанки. Глорфиндель не ответил сразу. Его пальцы медленно сомкнулись в воздухе, как вокруг невидимой горловины, а взгляд стал остекленевшим, будто он видел не стены трактира, а что-то далёкое и страшное. — И этот... «Хродгар»... — он произнёс имя с ледяной интонацией, словно пробуя на вкус яд, — отступил перед её смехом? Тень застыла. Она помнила тот тред. И самое страшное — помнила, как ветка мгновенно опустела. — Не только, — раздался голос от входа. Йорик стоял обезоруженный, его перевязь с мечом и кинжалом висела в руках одного из дунаданских следопытов, второй следопыт аккуратно придерживал главаря контрабандистов за локоть, ещё не больно, но лучше не дергаться. Его глаза метались по комнате, выхватывая детали: Силенния, бледная, будто выпившая яд, Тень с ногтями, впившимися в дерево стола, Падаль, застывший над чернильным пергаментом, как над свежей могилой. И эльфы. *Они не должны были быть здесь.* — Он не единственный, кто отступил, — продолжил Йорик, ощущая, как следопыт слегка сжимает его локоть в предупреждении. Его голос звучал неестественно ровно — как если бы он читал текст со скрипта. — На форуме... после её ответа... полгильдии затихло. Но дело не только в смехе. Их потрясло "мы". Глорфиндель повернулся к нему медленно, будто его шею сковывали невидимые цепи. Его пальцы всё ещё сжимали воздух, но теперь казалось, будто он держит не горло, а нечто более хрупкое — может быть, нить. — Йорик по прозвищу Лысый? — Хальбарад скрестил руки на груди, его пальцы нервно постукивали по рукояти меча. Свет камина скользил по его лицу, высвечивая морщины, которые казались глубже обычного. Йорик кивнул, ощущая, как следопыт слегка ослабляет хватку на его локте — маленькая милость, но не доверие. — Не собираюсь отрицать очевидное, — ладонь провела по лысеющей макушке. Он намеренно не смотрел на Силеннию, зная, что её бледность сейчас — худший союзник. — Зашёл, чтобы удостовериться, что с моими людьми всё в порядке. Ваша охрана... — он слегка наклонил голову в сторону дунадана, державшего его меч, — убедительно пригласила меня внутрь. Глорфиндель не моргнул. Его пальцы, всё ещё сжатые вокруг невидимой нити, дрогнули, будто он услышал нечто, недоступное остальным. — Ты знаешь, почему она назвала его «тарком», — сказал он. Не вопрос. Йорик почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он помнил тот тред. Помнил, как Грогна вбросила это слово между строчками, будто плюнула между зубов. Помнил, как форум на секунду замер — не из страха, нет. Из стыда. И из осознания, что для Грогны "мы" это не форумные. А на форуме "они". Тарки. Йорик медленно перевёл взгляд со своих гильдейцев на эльфов, и в его глазах вспыхнул немой вопрос: "Что они уже знают?" Бритва же выглядел так, будто его вот-вот стошнит: он лихорадочно перебирал края пергамента с текстом Грогны, словно пытаясь найти в нём хоть одну лазейку для лжи. А Тень... Тень не смотрела ни на кого. Её глаза были прикованы к Глорфинделю с тем же ужасом, с каким кролик смотрит на удава. Силенния первая нарушила молчание. — Они знают про *лут*, про *очки опыта*, про *форум* — прошептала она, и её голос звучал так, словно она признавалась в убийстве. Йорик ощутил странное облегчение, как будто его только что вывернули наизнанку — но теперь уже нечего скрывать. Почти все самое болезненное они уже знают. Осталось лишь то, что даже он запрещал себе осознавать: мир вокруг — сервера, строки кода, алгоритмы и пинг. Он резко отсек эту мысль, как отрубают гниющую конечность. Здесь и сейчас — он должен играть по правилам Арды. — Вы знаете о «луте», — сказал он медленно, переводя взгляд с Глорфинделя на Хальбарада. Его пальцы непроизвольно сжались, будто он пытался удержать что-то неосязаемое. — Вы знаете, что мы называли убитых «ресурсами». Вы даже поняли про «форум»... — его голос дрогнул на этом слове, но он продолжил, — но вы не знаете, почему Грогна назвала его «тарком»? Тень резко подняла голову, её глаза метнулись к нему, полные немого вопроса: *Ты серьезно?* Йорик проигнорировал её. — Потому что он *тарк*, будь он трижды гном, — произнес Йорик, и его голос вдруг стал глубже, грубее, будто он намеренно копировал орочий выговор. Он даже плечо вперёд выдвинул, как будто готовясь к драке. — Он тарк, не в обиду будь тебе, Хальбарад, сказано... но он тарк гораздо больше, чем ты. Йорик провёл языком по губам, словно пробуя на вкус слово, которое сейчас произнесёт. Воздух в трактире стал густым, как смола, пропитанной запахом дыма и напряжения. — У орков слово «тарк» — как нож с двумя лезвиями, — начал он, и его голос внезапно приобрёл странную плавность, будто он цитировал что-то заученное. — Первое лезвие режет в сторону нуменорцев. «Тарк» — потомок тех, кто приплыл с Запада с мечами и звёздами на плащах. Глорфиндель не моргнул, но его пальцы, всё ещё сжатые вокруг невидимой нити, дрогнули — будто он только что услышал диссонанс в знакомой мелодии. — А второе? — спросил Хальбарад, его пальцы нервно постукивали по рукояти меча. Йорик усмехнулся — коротко, без веселья. — Убийца. Хальбарад стиснул зубы. Это было неприятно. Он немало мог рассказать и об орках, и об их милых привычках — о том, как они смеются, когда рубят головы, как пытают пленных, как в голодные зимы они не брезгуют человечиной. Мог бы сказать многое... но это был бы спор, который длится уже тысячи лет, даже не со времён Элендила, а с первых нуменорских кораблей, во Вторую Эпоху. Некоторые из этих кораблей везли жертв на алтари, и это тоже было надо помнить, чтобы не превратиться самому в нечто, что Илуватар стёр с лица Арды. Поэтому он решил вернуться к Хродгару. — Ты говоришь, будто знаешь, что значит это слово, — сказал он, медленно разжимая пальцы на рукояти меча. — Но ты не орк. Йорик усмехнулся снова, но на этот раз в его глазах промелькнуло что-то странное — не злорадство, а скорее усталое понимание. — Да, я не орк, — Йорик выдохнул, будто сбрасывая с плеч груз молчания. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, вспоминая холод горного ветра, пробивавшегося сквозь дыры в его плаще. — Но я хожу по диким краям два года. Я общался с орками. — Он резко поднял голову, встретившись взглядом с Глорфинделем. — И даже сегодня, возможно, видел эту Грогну. Тень замерла. Её пальцы впились в края скамьи, словно она пыталась удержаться от падения в пропасть его слов. Йорик продолжил, не замечая её реакции: — Ходил договариваться с Гракхом насчёт прохода каравана через горы. Видел нескольких орков, что сопровождали вождя. Среди них была... маленькая орчанка. — Он на секунду замолчал, будто перебирая в памяти детали. — В трофейной зимней куртке следопыта с капюшоном. Перехваченной человеческим ремнём, таким, какие делают в Рохане. Хальбарад взглянул на Глорфинделя, затем на Элладана — их молчание было красноречивее слов. В другой ситуации он бы уже выхватил меч. Контрабандист, общающийся с орками? Даже если не казнить, то как минимум выдворить за пределы дунаданских земель. Но сейчас пальцы Хальбарада лишь нервно постукивали по рукояти, а его голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал: — Если Хродгар трижды тарк, будь даже он гном, значит он убийца, верно? Сколько он убил? Йорик медленно провёл рукой по лысеющей макушке. Его глаза, обычно скользящие как нож в темноте, сейчас казались усталыми, почти прозрачными в свете камина. — Не считал. — Попробуй, — прошептала Тень, и её голос дрогнул, будто она боялась, что её услышат даже стены. Йорик почувствовал, как его веки дрогнули — непроизвольный тик, выдававший мгновенный расчёт. Хродгар не занимается квестами, он гриндит, так что все его очки это убийства. В голове пронеслись цифры: опыт за медведя-шатуна, за орка уровня Громуш, количество очков до 34-го уровня. Но знаменатель... знаменатель был неизвестен. Сколько именно нужно убить, чтобы подняться так высоко? Сто медведей в одиночку? Десять тысяч молодых орков? Пятнадцать? Его губы сами собой скривились в гримасе, напоминающей улыбку самоубийцы. — Не знаю, — ответил он наконец, и его голос прозвучал странно искренне в этой тишине. — Скорее всего... сотни. Тень резко подняла голову, её глаза расширились. Она всегда считала Хродгара просто занудным миньмаксером, вечно нывшим о балансе. Но сотни? Это уже не геймплей. Это мясорубка. Хальбарад с трудом размыкает стиснутые зубы. — Вместе с отрядом? — Его пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели от напряжения. Казалось, сам воздух в трактире застыл, ожидая ответа. Йорик качает головой. Его движение медленное, почти церемониальное, как будто он опускает флаг перед неизбежным. — С отрядом... — он делает паузу, его голос звучит неестественно ровно, будто он диктует отчёт о поставках угля, — тысячи. Тень впервые за вечер уронила кубок. Металл глухо ударился о пол, и эльфийское вино растеклось по доскам темной лужей, почти как кровь. Она даже не наклонилась поднять его — просто сидела, уставившись в пространство, будто цифры складывались у нее перед глазами: тысячи. Это же не просто убийство. Это бойня. — Ты... — Элладан начал и тут же замолчал. Его пальцы, обычно такие изящные и спокойные, теперь сжимали край стола так, что суставы побелели. — Ты понимаешь, что говоришь? — А ты сам? — Хальбарад сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Йорика, словно крыло хищной птицы. Вопрос повис в воздухе, острый как клинок. Йорик зажмурился, вызывая интерфейс. Перед его внутренним взором всплыли цифры — убийства, опыт, статистика. Его пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь раздавить невидимые кнопки. *Считают ли они животных?* — пронеслось в голове. Волки, кабаны, те самые медведи... — Двадцать семь за два года, — выдохнул он, открывая глаза. Цифра горела у него в зрачках, как застрявшая соринка. — Людей и орков. — Про одну эльфийку, Силеннию, он промолчал. Двадцать семь для купца — даже ходящего по диким землям, даже общающегося с орками — это слишком. Слишком много крови, слишком много смертей, чтобы списать на самооборону или случайные стычки. Хальбарад видел глаза Йорика, когда тот называл цифру — никакого раскаяния, лишь холодный расчёт, словно он перечислял мешки зерна в амбаре. Перед ними стоял не просто контрабандист. Перед ними стоял бандит и убийца. Но "двадцать семь" меркло перед тем, что вырвалось следом. "Тысячи". Словно удар топора по замёрзшему пруду — первый удар лишь оставляет трещину, но следующий раскалывает лёд на части. Глорфиндель стоял неподвижно, но его пальцы сжали край плаща так, что ткань затрещала. Элладан сделал шаг назад, будто отшатнувшись от запаха разложения. Даже следопыты Хальбарада, закалённые в боях с орками, переглянулись — у них у всех вместе не наберётся и сотни убитых. Тысячи. Слово повисло в воздухе трактира, как проклятие, вырезанное на древнем камне. Глорфиндель представил себе их — этих девятнадцать духов из-за Стены Ночи, скользящих через Эриадор, оставляющих за собой кровавый след, который даже орки Утумно не могли бы проложить так методично. Они двигались не как воины, не как бандиты, не как охотники за головами — а как жнецы, методично срезающие колосья в поле. Путники на дороге, даже не успевшие поднять руки в защиту. Орочьи кланы, вырезанные до последнего щенка. Патрули дунаданцев, исчезающие без вести. Племена троллей у Эттенмоора, оставшиеся лишь грудой костей. Купеческие караваны, превращённые в груду разграбленных повозок. Охотники, чьи стрелы так и не вылетели из колчанов... Йорик молчал, глядя на пролитую лужицу эля. Он отвечал на вопросы, но сам не понимал, что спросят дальше. Да и какая разница? Гриндеры вроде Хродгара вызывали у него только усталое отвращение. Эти гильдии давно поделили все горные перевалы на «фарм-зоны», методично вырезая одних и тех же орков раз в три дня — кланы возрождались по скрипту, а гриндеры даже не запоминали их лиц. Самое смешное, что эти же гриндеры ржали над ним в чатах. «Ролеплейщик Йорик», «консервная банка» — потому что он возил грузы вместо нормального прокача. Они считали его лузером, который «теряет время» на диалоги с NPC. А теперь... Теперь, после патча ИИ, они спрашивают у него советов, спрашивают, но даже не слушают ответы. Йорик прислал тому же Хродгару видео, как дунаданцы патрулируют лес после обновления... а его люди всё равно полезли на дунаданцев «лутнуть снарягу». Йорик резко вдохнул. Воздух в трактире вдруг стал густым. Он чувствовал, как цифры крутятся у него в голове: 27 убийств за два года. Для купца — много. Для бандита — мало. Для гриндера — смешная цифра за один вечер. Очаг треснул ещё раз, и на этот раз пламя вырвалось наружу, осветив лица собравшихся — одни были бледны, другие покрыты испариной, только лицо Йорика Лысого выражало усталость. Глорфиндель медленно поднял руку, и его пальцы, тонкие и изящные, сложились в жест, напоминающий печать. — Мы отправляемся в Ривенделл, — произнёс он, и его голос звучал так, будто он высекал слова на камне. — Все. Сейчас. Силенния резко подняла голову, её глаза метались между эльфами и гильдейцами. — Но мы... — она начала, но Глорфиндель перебил её, не повышая голоса. — Вы тоже. Все вместе. Владыка Элронд должен знать. За спиной у них Хальбарад уже отдавал приказы следопытам. «Седлайте лошадей. Быстро». Его голос звучал ровно, но между словами вклинивались паузы, будто он мысленно пересчитывал убитых. Глорфиндель стоял у двери, его профиль чётко вырисовывался на фоне заката. Он не смотрел на них — его взгляд был устремлён куда-то за горы, туда, где золотые вершины Эред Луин уже начинали темнеть. Элладан что-то шептал ему на ухо, и тень от его плаща дрожала на стене, как крыло раненой птицы. Глорфиндель заметил, как пальцы Йорика замерли на пряжке сумки, когда тот услышал его вопрос о слове «тарк». Но сейчас его мысли крутились вокруг другого — вокруг того, как Грогна в своём письме повторяла «мы». «Мы сражались». «Мы убили». Для духов из-за Стены это, должно быть, казалось чудовищным — перед ними стояло существо, для которого «мы» значило не их, не игроков, а жителей Арды. Но и для самого Глорфинделя это «мы» звучало не лучше. Когда-то давно, в дни пробуждения у Куивиэнен, это было «мы пели». А теперь, в мире, перекореженном злом, даже для эльфов «мы» всё чаще означало даже не «мы строили», а «мы сражались». Он закрыл глаза, и в памяти всплыли строки из песни, которую когда-то пели под звёздами в Дориате — о том, как эльфы, ещё до первого рассвета, слушали, как шумит ветер в листве. Теперь этот ветер звучал иначе. Йорик вздохнул и поправил сумку, будто собираясь что-то сказать, но в этот момент Силенния резко дёрнула его за рукав. — Они нас ведут не в Ривенделл, — прошептала она, и её голос дрожал, как тень от плаща Элладана на стене. — Они ведут нас к Элронду, чтобы он решил, что с нами делать. Ты понимаешь? Это не квест. Это суд. Йорик посмотрел на неё, потом на Глорфинделя, потом на вино, растёкшееся по полу. Он медленно покачал головой: — Точно не то, что думаешь ты. Они не ведут нас на казнь. Хальбарад сделал короткий жест рукой, и двое следопытов мгновенно выстроились перед ним, их плащи пахли хвоей и холодным горным ветром. "Отозвать всех от предгорий," — его голос звучал спокойно, но пальцы сжали рукоять меча так, что кожа на костяшках побелела. — "И оцепить круги возрождения. Каждого, кто появится — взять живым. Если сопротивляется — стрелять в ноги. Пусть знают: их время безнаказанных убийств кончилось." Один из следопытов, молодая дунаданка с коротко остриженными волосами, чуть замешкалась. "А если они... исчезнут? Как те, что растворяются в воздухе?" Хальбарад посмотрел на неё так, будто она спросила, можно ли поймать дождь в сито. "Тогда пусть Элронд разбирается. Но если хоть один останется — он ответит. За всех." За его спиной Йорик тихо постучал пальцами по пряжке ремня. Он знал, где находятся ближайшие круги — за оградой этого поселка, и ещё один, ближе к подножию Мглистых гор, в развалинах старой крепости. Там скоро должны были возрождаться гильдейцы Хродгара, растерянные и без снаряжения, те из них, кто не заходил после вчерашнего разгрома. а отложил возвращение на вечер. Мысль о том, что их встретят дунаданские лучники с натянутыми тетивами, заставила его губы дрогнуть в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Силенния, напротив, побледнела. "Они не поймут," — прошептала она, глядя, как следопыты спешно покидают зал. — "Они подумают, что это ивент. Начнут стримить, звать рейд..." Её голос оборвался, когда Глорфиндель медленно повернул голову в её сторону.