Часть 4. Элостирион. День 6. Старые враги.

Башня Элостирион врезалась в бледное небо Линдона, точно костяной палец, указывающий в пустоту. Здесь, в самом сердце затишья, хранился единственный Палантир, чей взор был обращен хоть и не на сияющие чертоги Валинора, но на остров Тол Эрессеа. Это была единственная возможность, способная передать весть о катастрофе тем, кто давно покинул эти берега. Элронд и Глорфиндель спешили к ней не за ответами, а чтобы предупредить: стена мира прохудилась. В Арду хлынули чужеродные духи, существа из-за грани, которые не подчинялись законам Эру, сея вокруг себя хаос и смерть. У подножия башни их встретили часовые в серебристо-голубых цветах Линдона и Серых Гаваней. Приветствие было безупречно вежливым, но голос стражника дрогнул, когда он сообщил, что Кирдан и Гилдор уже внутри. Когда Элронд поднял взгляд на вышедших к ним друзей, он внезапно отпрял, словно от физического удара. На лицах Кирдана и Гилдора застыло выражение, которое Элронд не видел с самого детства. Он вспомнил те страшные годы, когда еще подростком скитался с последней дружиной Феанорингов по лесам Таур-ин-Дуинат, занимая странную роль полу-пленника и полу-оруженосца при Маглоре. Тогда, когда великие крепости Белерианда пали одна за другой, а мир задыхался под натиском тьмы, в глазах воинов Первого Дома не было отчаяния. Там была лишь упрямая, безнадежная решимость тех, кто знает, что конца не избежать, но обязан идти до конца. Теперь эта же ледяная решимость смотрела на него из-под тяжелых век Кирдана. Кирдан медленно кивнул, и этот жест казался тяжелым, словно он нес на плечах свод самого неба. Его взгляд, обычно ясный и глубокий, как воды Моря, теперь казался затуманенным пеплом. Корабел Гаваней, который веками провожал уходящих за пределы мира, теперь сам выглядел как человек, стоящий на палубе корабля, который больше не имеет порта назначения. Он не стал тратить время на церемониальные приветствия, лишь коротко коснулся плеча Элронда, и этот жест был полон немой поддержки. — Пустота, Элронд, — голос Кирдана прозвучал как скрежет старого камня по стеклу. — Море больше не ведет туда, где должно. Он не смотрел на собеседника, его взгляд был прикован к горизонту, где серая дымка сливалась с пепельным небом. Кирдан медленно обернулся, и в его глазах, обычно глубоких и спокойных, теперь плескалось горе. — Корабль, отправившийся на Запад, вернулся вчера. Те, кто был на борту, не нашли Прямого Пути. Они не встретили сопротивления штормов или гнева Манвэ, нет. Они просто… уперлись в край. Стены мира стали прозрачными, а за ними обнаружилась лишь безмолвная мгла, в которой нет ни берегов, ни света Валинора. Команда вернулась в состоянии глубокого шока: они описывали это так, словно мир вокруг них внезапно превратился в декорацию, которая начала осыпаться, обнажая пустоту. Глорфиндель попытался что-то возразить, но Кирдан перебил его резким жестом руки. — Палантир замолчал неделю назад. Сначала это выглядело как замутнение, но затем связь оборвалась окончательно. Те, кто жаждал увидеть родичей на Тол Эрессеа, обнаружили, что их мысли и чувства не достигают цели, путь к Острову теперь закрыт не законом, а физической невозможностью. Мы больше не связаны с Западом. Мы заперты в мире, Элронд. Кирдан тяжело вздохнул, и в этом звуке слышалось все время, которое он провел, строя корабли для тех, кто больше никогда не уплывет. Он медленно перевел взгляд на Элронда, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую иронию. — Когда палантир стал показывать одно только белое марево, я сделал одну вещь. Я направил всю свою волю на этот камень, чтобы отправить предупреждение. Я обратился к Денетору. Элронд вздрогнул. Мысль о том, что связь с Западом может быть восстановлена, теперь казалась наивной мечтой. Кирдан сознательно перенаправил фокус камня. Он не просто закрыл дверь — он отвернулся от её, превратив уникальный артефакт в обычный палантир, один из тех, что вплетены в иерархию власти Средиземья, наравне с камнями Минас-Тирита, Ортханка или тем, что сейчас служил окном в бездну в Минас-Моргуле. Теперь этот камень был частью земной системы, лишенным божественного шепота Валинора. — Что вы ему сказали, Кирдан? — тихо спросил Элронд, чувствуя, как вокруг них сгущается холодный, липкий туман, который больше не был частью природного цикла. — Я предупредил его о бездомных духах, — ответил корабел. В этом определении сквозило глубокое, почти физическое отвращение, словно он произносил слово, обозначающее нечто гнилое и чуждое. — Я сказал ему, что сотни таких духов не являются душами погибших эльфов или даже тенями демонов Моргота. Они извне. Они входят в Арду через трещины в небе, не имея ни корней, ни судьбы, ни связи с Айнур. Для Кирдана игроки перестали быть гостями или даже заблудшими путниками. Они стали системной ошибкой, инородными телами в организме мира. Элронд представил, как Денетор, с его гордостью и склонностью к фатализму, принял эту весть. Однако недоступный Прямой Путь и молчание Тол Эрессеа пугали гораздо сильнее, чем жадность чужаков. — Кто способен на такое? — тихо спросил Глорфиндель, и в его голосе впервые за долгое время промелькнул настоящий страх. — Кто обладает силой, чтобы заблокировать путь в Валинор? Чтобы превратить Прямой Путь в глухую стену? Для Элронда и Глорфинделя эта тишина была страшнее любого крика. Она напоминала им кошмары Первой Эпохи, когда Валар закрылись от нолдор после кровавой Резни в Гаванях Альквалонде. Но тогда в мире была логика: грех вызывал кару, и Мандос провозгласил свое пророчество, чтобы предупредить Феанора и его последователей о грядущем. Глорфиндель помнил те слова, помнил, как стоял рядом с Тургоном, чувствуя, как дрожит земля от осознания неизбежности. Сейчас же связь была разорвана без предупреждений и обвинений. Это не было похоже на божественный гнев или суд Мандоса. — Мы не изгнаны, — голос Элронда прозвучал неожиданно резко, разрезав тяжелую тишину, повисшую над белой площадкой башни. — И мы не осуждены. В этом нет ни тени правосудия Манвэ, ни печати пророчеств Мандоса. Нас не выставили за дверь, нас просто... отрезали. Он медленно обвел взглядом присутствующих, и в этом жесте читалось глубокое, почти физическое недоумение. Элронд привык к трагедиям, имеющим причину, но сейчас он ощущал лишь холодную пустоту. Словно кто-то взял огромные ножницы и перерезал невидимую нить, связывавшую их с домом. Тишину, ставшую почти осязаемой, разорвал стремительный топот сапог по мрамору. Один из часовых, чье лицо было бледнее обычного, буквально влетел на площадку, едва не сбив с ног Глорфинделья. Он не стал соблюдать церемониал, лишь задыхаясь, выдохнул: — Палантир! Он ожил! В камне вспыхнул свет, кто-то ищет связи! Гилдор, до этого момента казавшийся застывшей статуей из скорби и усталости, резко выпрямился. В его глазах вспыхнул лихорадочный огонек. — Денетор, — выдохнул он, и в этом имени была не просто надежда, а отчаянная ставка на выживание. — Если наместник Гондора смог разглядеть в этом хаосе хоть какую-то зацепку, какой-то след, ведущий к причине разрыва… возможно, мы еще не безнадежны. Элронд шагнул вперёд, и камень под ним дрогнул, выдавая не физический вес, а тяжесть принятого решения. В этом движении была обреченность человека, который знает, что, открыв дверь, он уже не сможет её закрыть. Он протянул руку к Палантиру, и в этот миг его пальцы дрогнули — камень не просто отзывался, он тянулся к нему, словно живой, но не из любви, а из отчаяния. Кто-то ещё искал связь, кто-то, кто помнил старые пути. Но ответ пришел мгновенно, и этот свет сменился на ледяной, почти хирургический блеск. Слишком холодно. Слишком... расчётливо. — Саруман? — произнёс Глорфиндель неуверенно, чувствуя, как воздух вокруг них становится тяжелым, словно перед грозой. Однако образ в камне начал трансформироваться. Он плыл, как темный дым в безветренную ночь, постепенно собираясь в узнаваемые, пугающие очертания: высокий глухой шлем, увенчанный железной короной, и старый черный плащ, который казался не тканью, а самой пустотой, сотканной из теней между звездами. — Ангмарец, — прошептал кто-то за спиной Элронда, Этот звук был почти комичным, если бы не ледяной ужас, который принес с собой образ в Палантире. Облегчение пришло не от радости, а от того, что хаос наконец обрел имя. Когда мир рассыпается на пиксели и пустоту, появление старого, понятного врага кажется почти уютным возвращением к привычному порядку. Это было похоже на то, как если бы человек, задыхающийся в вакууме, вдруг почувствовал запах гари — ужасно, да, но по крайней мере это означало, что в мире еще остался кислород, чтобы что-то могло гореть. Король-Чародей не двигался. — Владыки Эльдар, — голос звучал не из палантира, а прямо в сознании, холодными иглами впиваясь в мысли. — Как трогательно, что вы собрались здесь, как птенцы в гнезде, когда над Ардой уже сгущаются новые тучи. Голос назгула прорезал зал, как ржавый гвоздь, вбитый в живое дерево. Он не просто звучал — он вползал в уши, оставляя за собой липкий след, будто кто-то провёл пальцами по мокрому стеклу. Элронд почувствовал, как мурашки побежали по его спине — не от страха, а от омерзения. Это был не голос, а его имитация, словно мертвые губы пытались сложиться в слова, которые уже давно потеряли смысл для говорящего. В этом звуке не было жизни, лишь эхо пустоты, которая теперь окружала их мир, и ледяная уверенность существа, которое больше не играет по правилам, навязанным создателями. — "Новые тучи", — повторил Глорфиндель, и его губы искривились в усмешке, лишённой всякой теплоты. — Как оригинально. В последний раз ты говорил то же самое у ворот Минас Итиля. С теми же интонациями. Назгул не ответил. Его пустые глазницы лишь мерцали, как два уголька в пепле, но Элронд поймал нечто странное — в них не было привычной ненависти. Вместо этого... расчёт? Нет, что-то более тонкое. Как если бы кузнец, привыкший ковать мечи, вдруг взялся за ювелирные щипцы. — Родня паучихи, — выдохнул Король-Чародей, и в его голосе послышался сухой, как треск костей, смешок. — Эти существа, что просачиваются сквозь разломы, не имеют ни плоти, ни чести, ни памяти. Но их голод… , этот голод знаком Арде. Они не просто охотятся, они поглощают. В их движениях, в этой жадной, хаотичной манере пожирать, я узнаю голод Унголиант. Элронд почувствовал, как внутри всё похолодело. Упоминание о Великой Паучихе, которая когда-то поглотила свет Двух Деревьев, перевело разговор из плоскости политического переворота в разряд экзистенциального ужаса. Если пришельцы были подобны ней, значит, они пришли не за властью над Средиземьем, а чтобы выпить этот мир досуха, оставив вместо него безмолвную, серую корку. — Ты хочешь сказать, что эти «бездомные духи» — порождения одной тьмы с ней? — спросил Глорфиндель, сжимая рукоять своего меча. — Или они просто пользуются той же жадностью? — Разница невелика, когда Арда превращается в пастбище, — отозвался Король-Чародей, и его образ в Палантире слегка исказился, словно по стеклу прошла невидимая трещина. — Они не служат никому. Они — голодные, которые обнаружили, что стены нашего мира стали прозрачными. И теперь они видят, что внутри всё ещё осталось что-то, чем можно насытиться. В своем мире они имеют тела, схожие с человеческими, но это не отменяет суть. Эльфы переглянулись. В этом коротком обмене взглядами промелькнуло нечто более глубокое, чем простое согласие. В памяти Глорфинделя всплыли слова Йорика Лысого, этого странного существа, которое с таким деловитым спокойствием чертило круги на карте, называя их «фармзонами». «Фарм». Слово звучало чуждо, почти как бессмыслица, но в контексте слов Короля-Чародея оно обрело зловещую ясность. Это был язык не воинов и не королей, а жнецов. — «Очки опыта», — едва слышно произнес Элронд, и в его голосе прозвучало глубокое отвращение. — Они не просто убивают. Они извлекают из нас нечто, что считают валютой. Саму суть нашего существования они превращают в цифры, в ступени для своего собственного возвышения. Глорфиндель почувствовал, как по коже пробежал холод. Он вспомнил, как Унголиант плела свои сети, окутывая мир непроницаемой тьмой, чтобы поглотить свет Валинора. Разве не то же самое делали эти пришельцы? Паучиха, будь она разумна в человеческом понимании, наверняка бы оценила эту методичность. Она не просто ела — она поглощала, чтобы стать больше, сильнее, чтобы её голод стал законом этого мира. Эти «бездомные духи» не были завоевателями, они были потребителями, для которых великая история Арды была не более чем набором ресурсов, которые нужно эффективно «собрать». — Мы для них не враги и даже не рабы, — добавил Кирдан, и его голос дрогнул. — Мы просто… содержимое.. Король-Чародей в Палантире медленно наклонил голову, и этот жест был полон ядовитого сочувствия. — "Интересно, владыка Ривенделла, заметил ли ты странность? Все твои драгоценные Бездомные — эльфы, люди, даже гномы. Но где орки? Где тролли?" Его голос стал тише, почти интимным. — "Почему никто не пришёл к ним?" В башне воцарилась тишина. Кирдан перехватил взгляд Элронда — в его глазах читалось то же недоумение. Действительно... за все эти дни ни одного сообщения об орчьих "игроках". Кроме... — "Грогна," — выдохнул Элронд. Ангмарец медленно провёл пальцем по поверхности палантира, и камень ответил мерцанием, выхватывая из пелены теней два образа. Первый — маленькая орчанка, едва достигающая плеча массивного урука. Второй — призрак человеческой девушки у костра, чуть размытые очертания её пальцев дрожали, обхватывая колени, пока Келордир говорил что-то, заставляющее Линиэль/Настю отвернуться. — Они уже принадлежат Арде, — произнёс назгул, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ледяной насмешки. — Одна — из-за любви и мести. Другая — из-за стыда. — Он наклонил голову, будто рассматривал насекомых под стеклом. — Забавно. Ни то, ни другое мне не очень... понятно. Но пусть так. — Тебе не понять, — вдруг сказал Кирдан, и его голос, обычно такой ровный, дрогнул на последнем слове. Он выпрямился, будто вспомнив о своём возрасте и ранге, но пальцы всё ещё цеплялись за край плаща. — Ты ведь никогда не знал ни любви, ни стыда, Ангмарец. Ты выбрал Пустоту добровольно. — Пусть так, — Король разомкнул пальцы, и отражение Грогны и Насти рассыпалось в палантире, как дым от потухшего факела. Его плечи слегка подались вперёд — небрежный жест, странно человеческий для существа из Пустоты. — Поговорим лучше об других духах, что зовут себя то "героями", то "игроками". Эльфы переглянулись. В этом молчании, в коротком обмене взглядами, вспыхнула тонкая, как лезвие, искра надежды. Ангмарец говорил о пришельцах, о «фарме» и о поглощении сути мира, но он не упомянул Прямой Путь. Он говорил о разломах, через которые просачивались чужаки, но не о той глухой, непроницаемой стене, что внезапно выросла на пути в Валинор. Если бы Король-Чародей был тем, кто перерезал нить, связывающую Арду с Западом, он бы обязательно этим похвастался. Его тщеславие было ещё более огромным, чем его мощь; он не смог бы сдержаться, чтобы не насладиться видом их беспомощности. Значит, эта катастрофа не была частью его плана. Либо он сам был лишь зрителем, либо разные фракции тьмы, подобно старым вождям орков, действовали несогласованно, мешая друг другу в жажде власти. Эта мысль, парадоксально, принесла облегчение. Разрозненный враг — это враг, которого можно изучить, которого можно обмануть. Если даже Назгулы не контролировали блокировку Прямого Пути, значит, существовала сила, стоящая выше их иерархии, — некая третья сторона, для которой и эльфы, и призраки, и даже сами «игроки» были лишь деталями в сломанном механизме. — Твои амбиции всегда были велики, Ангмарец, — медленно произнес Элронд, стараясь, чтобы голос не выдал его облегчения. — Но ты говоришь о духах, в то время как небеса над нами закрылись. Ты, с твоим взором, пронзающим завесу, не заметил, что путь к Западу больше не существует? Король-Чародей замер, и эта внезапная статичность была страшнее любого движения. В Палантире возникло ощущение, будто само время в зале Минас-Моргула сгустилось, превращаясь в вязкую смолу. Он не моргал — у него и не было век в привычном понимании, — но в глубине его пустых глазниц что-то дрогнуло. Вопрос Элронда не просто прозвучал, он ударил в самую точку, которую Ангмарец привык считать невозможной: он столкнулся с чем-то, что не входило в его расчеты. Потом он скрипнул. Этот звук не был голосом; это был скрежет старого железа о камень, звук, исходящий из самой сути его изможденного бытия. — Значит... — выдохнул он, и в этом коротком слове смешались недоверие и какое-то странное, почти забытое любопытство. — Значит, Валар либо окончательно бросили вас, считая Арду неудачным наброском, либо... они столкнулись с силой, с которой не смогли совладать даже они сами. Назгул медленно выпрямился, и его силуэт в камне стал более четким, лишенным прежней насмешливости. — Они не раз так делали, но они бы предупредили, хотя бы Ульмо, — продолжал он, и теперь в его голосе звучала холодная, аналитическая логика. — Даже в своем высокомерии Валар не оставили бы вас в неведении, когда вокруг начала смыкаться пустота. Вы были их любимчиками из Детей Илуватара, драгоценными первенцами Эру. Если они молчат, значит, молчание — это единственный ответ, который они могут дать. — С моим взором я смотрел не туда, Элронд, и Прямой Путь всегда был выше моих сил, — голос Короля-Чародея стал внезапно плотным, лишенным привычного эха пустоты. — Пока вы с привязанностью к прошлому оплакивали закрытые врата Запада, я вглядывался в иную трещину. Не туда, где кончается мир, а туда, откуда он начинается для тех, кто называет нас «контентом». Я смотрел на те узкие, дрожащие щели, через которую в наше Средиземье просачиваются эти духи, считающие себя хозяевами. Ангмарец медленно провел костлявой рукой перед Палантиром, и черный камень отозвался резкой, почти болезненной вспышкой алого света. Из глубины сферы, словно масляное пятно на воде, всплыла странная зернистая волна. Она медленно, с каким-то вязким упорством, наползала на клочок знакомого мира где-то в Сумеречье, стирая текстуры и превращая живой лес в серый шум. От этой волны тянулись тонкие, как паутина, светящиеся нити, уходящие далеко за горизонт, в пустоту, которую не могли описать даже эльфы. И там, в центре этого сплетения, стоял сам Король-Чародей. Его пальцы, затянутые в черную кожу, цеплялись за эти нити, а на одном из них пульсировало зловещим огнем кольцо. — Nyx_Override, — произнес Назгул, и в его голосе, обычно ледяном, сейчас сквозило нескрываемое раздражение. — Вчера, девять часов утра по их исчислению. Попытка «фикса» заставы Келордира... целиком. Он резко щелкнул пальцами, и изображение в камне взорвалось, рассыпаясь мелким цифровым песком. — Мне, конечно, плевать на этих эльфийских щенков, — добавил он, глядя на застывших собеседников, — но сам факт... Элронд почувствовал, как у него свело челюсть. Он слишком хорошо помнил эту заставу на севере Сумеречья — место, где была вечно беспокойная граница с землями орков, а с юга проникали пауки. Он видел перед глазами сомкнутые кроны вечнозеленых дубов, припорошенные первым снегом, и патрули в зеленых плащах, которые в любую минуту были готовы сорваться с мест. Хотя эти воины подчинялись не Ривенделлу, а королю Трандуилу, Элронд знал Келордира лично. И мысль о том, что жизнь двух десятков живых существ, эльфов, была сведена к «багу», который пытались «пофиксить», вызвала у него приступ тошноты. — Ты... вмешался? — спросил Кирдан, и его голос звучал так, будто он проглотил осиное гнездо. Ангмарец склонил голову, его голос скользил по грани между насмешкой и холодным любопытством. "Мне было интересно, справлюсь ли я с ней. Она даже не поняла...". Элронд почувствовал, как по спине пробежал холод. Он слышал это слово раньше — на в разговорах эльфов и людей, оказавшихся вместилищем Бездомных. Тогда это казалось просто странностью. Теперь же слова назгула придавали им зловещий смысл. — Она пыталась исправить "код", поставить "патч" — продолжал Ангмарец, его пальцы сомкнулись в воздухе, будто ловя невидимую нить. — Писала другим... о каких-то "багах". — Его губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой. — Забавно. Они до сих пор думают, что это просто игра. — Но я был не единственным, кто заглянул за занавес, — голос Ангмарца внезапно стал тихим, почти заговорщицким. — Ведьма из Золотого леса тоже смотрела туда же, куда и я. Её взор куда тоньше и прозрачнее моего, она видит не только трещины, но и сами нити, из которых сплетена эта иллюзия. В Палантире возник образ: золотой свет, прорезающий бесконечную тьму, и тонкая, как волос, серебристая нить, которая с резким звуком лопнувшей струны перерезала пространство. — Колдунья не просто наблюдала, — продолжил Назгул, и в его тоне промелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с раздражением. — Она поставила свою печать на одну из щелей в Стене Ночи. Ту самую, через которую просачивались самые хищные из этих духов — те, кто не довольствовался простым «фармом», убивая все живое вокруг. Те, кто вползал в плоть молодых и доверчивых, подменяя их прямо на глазах у родителей, оставляя в глазах детей холодную пустоту, а в сердцах отцов — невыносимую, гнетущую тревогу. Элронд вздрогнул. Он вспомнил сообщения из отдаленных поселений о детях, которые вдруг перестали узнавать своих близких, начали говорить на странном, механическом языке и смотреть на мир как на набор цифр и ресурсов. Он считал это проявлением безумия или влиянием темных сил Саурона, но теперь пазл складывался в нечто более жуткое. Это не было одержимостью в привычном смысле — это была замена, вытеснение одной сути другой, более эффективной и безжалостной. — Значит, она сражается с ними, — тихо произнес Глорфиндель, сжимая пальцы. — Пока мы обсуждаем потерю путей в Валинор, Галадриэль ведет войну на невидимом фронте. Ангмарец вытянул слово из палантира, как занозу из плоти: "Фо-рум." Он произнёс его с усилием, будто язык сопротивлялся чуждому звуку. Его пальцы сжались в воздухе, словно пытаясь ухватить форму букв. "Кхамул написал им объявление войны там... буквами их языка." Палантир дрогнул, выплевывая строки текста на странном языке — багровые буквы на чёрном фоне, мерцающие в темноте. Элронд прочитал: «Мы знаем ваши имена. Мы смотрим в ваши глаза. Мы видим ваш мир». Глорфиндель резко выдохнул через нос — звук, похожий на шипение раскалённого железа в воде. — Они испугались? — спросил Кирдан, проводя рукой по древку топора. — О, да. — Ангмарец наклонил голову, и его шлем издал скрип, словно череп, перекатывающийся по каменному полу. — Тысячи сообщений за час. Но... — он сделал паузу, и палантир показал строки обсуждения: «новый ивент?», «крутой рп-квест», «это пранк». — Они ничего не поняли. Его пальцы скользнули по палантиру, и камень ответил вспышкой, выхватывая из темноты новые образы: форум игроков, где сообщение Кхамула уже набирало сотни просмотров. Элронд различил строки кода, врезанные в текст объявления как ножом — "ошибка 1379: недоступно по требованию властей Арды. Требуется токен Владыки". Ниже мелькали скриншоты ответа техподдержки, где белые буквы на чёрном фоне гласили: "Технические работы проводятся по инициативе Высших Сил". Каждый символ дышал холодом, словно выкованный в Мордоре. — Они... ищут токен? — Голос Кирдана звучал так, будто он говорил о яде, случайно пролитом в вино. Его пальцы сжали древко топора, когда палантир показал десятки открытых вкладок с поиском "где взять токен Владыки?". Ангмарец рассмеялся — звук, похожий на треск ломающегося льда. Палантир дрогнул, показывая новое сообщение: "Может, это новый ивент? Где фармить токены?" Глорфиндель вдруг резко выпрямился. — Они думают, что это... задание? Ангмарец лишь наклонил голову. — Они всегда так думают. Кирдан резко вдохнул. — Ты намеренно разделил их. Одни ищут ответы в игре, другие — в призрачном мире, который они называют кодом, третьи играют в загадки Кхамула на форуме... — А четвертые уже убегают, — закончил Ангмарец, и впервые его голос приобрёл оттенок... почти удовольствия. Элронд почувствовал холодок вдоль позвоночника — тот самый, что возникал при виде северного ветра, гнущего сосны к земле. Да, это был его почерк. Тот же метод, что и в войнах прошлого: Король-Чародей не просто атаковал, он заставлял врагов видеть угрозу там, где её не было, и слепить глаза перед настоящей опасностью. Сколько раз за века ангмарских войн они сами тыкались как слепые котята в паутине ложных следов, не понимая откуда последует новый удар, куда исчезло от взора разведчиков вражеское войско, откуда, когда и где вынырнут из метели волчьи всадники, с радостным, каким-то девчоночьим, визгом. Они ждали его войска у Амон-Сул, потом пытались перехватить в Рудауре. потом метнулись к Тирн-Гортад, теряя людей и коней в пурге. А потом пришла весть, что ангмарцы взяли Тарбад, войдя в него по старому нуменорскому подземелью. — Он играет с ними, — прошептал Кирдан, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто понимание тактики. Это было узнавание. Только сейчас полем боя Короля-Чародея стали не только просторы средиземья, но и незримый мир, который его сегодняшний враг именует "коды" и "форумы". Тогда, в те ангмарские войны, даже эльфы чувствовали себя как дети, заблудившиеся в собственных снах. А люди... Кирдан помнил их глаза. Не страх битвы — с этим они справлялись. Страх куда хуже: ощущение, что правила изменились, а тебе не сказали. Когда разведчики возвращались с одинаковыми докладами: "Там ничего нет", а на рассвете находили их перерезанные горла и следы, ведущие в никуда. И нарастающая с каждым днем паника. Кирдан провёл пальцем по краю палантира, где свет камня дрожал, словно отражение в треснувшем стекле. Его взгляд скользнул к Элронду — немой вопрос в глазах. "Почему он здесь?" Назгулы никогда не делились планами, если только это не ловушка. Но Ангмарец стоял спокойно, его пустые глаза отражали мерцание палантира, как два крошечных чёрных солнца. — Ты прав, — внезапно сказал Ангмарец, будто отвечая на невысказанную мысль Кирдана. Его голос звучал странно — не триумфально, а почти устало, как если бы он признавал поражение в игре, правила которой уже давно перестали иметь смысл. — Мы преуспели. И вы. — неожиданное признание прозвучало как удар тупым клинком по рёбрам. — Ваши тюрьмы полны кричащих духов, Галадриэль закрыла одну из щелей. Кхамул уже проник в их мир... Палантир дрогнул, выдавливая из своих глубин новое видение: тёмную комнату, где силуэт тощего человека со странной надписью на тунике, знакомой склонился над светящимся экраном. На мониторе мелькали строки: Народ, как пройти квест Владыки? Человек зашипел, знакомым каждому древнему эльфу шипением и стукнул по клавише. — Кхамул уже проник в их мир, — продолжал Ангмарец, и его пальцы сжались в воздухе, имитируя жест захвата. — Но это не победа. Это даже не шаг к ней.