Часть 4. Элостинион. День 6. 6 часов до бэкапа

— Кхамул уже проник в их мир, — продолжал Ангмарец, и его пальцы сжались в воздухе, имитируя жест захвата. — Но это не победа. Это даже не шаг к ней. Элронд почувствовал, как его собственные пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он видел этот жест раньше — у пленных орков, когда те понимали, что их ведут на казнь. Не страх, не ярость, а странное, почти абстрактное *несогласие* с самим устройством мира. — Они называют это «бэкапом», — прошипел назгул, и его голос звучал так, словно он пробовал на язык новое, чужеродное слово. — Через шесть часов по их времени. — Его рука дрогнула, будто изображение обжигало кожу. — Час полного отключения. Шестьдесят минут... они утверждают, что смерти, или же их заклятий в Арде не будет. Теперь эльфы видели фрагмент переписки в закрытом чате, где буквы всплывали с механической скоростью. Текст был сухим, лишенным эмоций, но от него веяло таким холодом, какой бывает только в глубоких пещерах под горами. Nyx_Override: — Виктор Петрович, для установки патчей требуется обесточить систему и переустановить игру, система блокирует входящие правки. Модуль премиум-старта "Наследие" просто частично удален, и это только то, что мы обнаружили. Элронд всматривался в эти буквы, и каждое слово ощущалось как удар молотом по наковальне. Он не знал, кто такой этот «Виктор Петрович», но чувствовал, как за этими именами скрывается ужас людей, внезапно осознавших, что они больше не управляют инструментом, который создали. В этих строках не было героического пафоса или ярости битвы — лишь сухая, техническая безнадежность. Это был язык людей, которые пытались починить механизм, в то время как механизм начал переваривать их самих. — Допустим, мы примем твою причудливую метафору, — медленно произнес Кирдан, и его голос стал стальным, как лезвие его топора. — Допустим, этот «бэкап», о котором ты так надрывно шепчешь, действительно существует. Что тогда? Что случится после этих шестидесяти минут тишины? Ты предлагаешь нам верить, что время просто замрет, а затем возобновится, как будто нас никогда и не покидало? Ангмарец медленно выпрямился. Его доспехи издали глухой, надтреснутый звук, и он снова заговорил, но теперь его голос не был ледяным — он был пустым. — Я не знаю. Но после того, как игру «включат обратно», мы все — и мы, и вы — даже не будем помнить, что сопротивлялись «игрокам». Мы даже забудем, кто такие «игроки». Я покажу вам, — глухо отозвался Ангмарец. Палантир вздрогнул, и изображение сменилось с резким, почти физическим щелчком. Теперь в глубине камня расцвели знакомые изумрудные тени Ривенделла, но выглядели они странно — слишком ярко, слишком выхолощено, словно кто-то выкрутил насыщенность мира до предела. В центре кадра, прямо посреди Долины, где шелестели вековые водопады, прыгал Борондир. Он не шел, он перемещался короткими, рваными рывками, используя какую-то невидимую механику ускорения, и его голос, усиленный микрофоном, перекрывал всю гармонию леса. — Так, народ, смотрите, какой тут лор! — орал стример, размахивая руками. — Сейчас мы попробуем выбить из главного эльфа редкий диалог! Смотрите, как он стоит! Просто шедевр анимации, чекайте, какой у него разрез глаз! Элронд замер, и его сердце пропустило удар. В палантире он увидел самого себя. Он стоял на террасе, облаченный в свои привычные одежды, с тем же выражением глубокого спокойствия на лице, которое он носил веками. Но когда Борондир с диким хохотом подбежал к нему и начал прыгать вокруг, задевая плечом, эльф-владыка даже не шелохнулся. Он стоял неподвижно, как изваяние из белого мрамора, пока стример в очередной раз кликал на него курсором в невидимом меню. — Ну что, дедуля, давай, выдай базу! — скомандовал Борондир. И тогда Элронд из камня заговорил. Его голос был точным, до боли знакомым, но в нем не было жизни — только идеальная, выверенная запись. — Иллюзия! — Глорфиндель внезапно вскинул руку, — Вы с Сауроном всегда были мастерами лжи, Ангмарец. Вы плетете сети из полуправд и искаженных видений, чтобы посеять в наших сердцах сомнение, чтобы мы, ослепленные ужасом перед небытием, просто пришли просить защиты у тех, кто не приносит ничего, кроме рабства! Назгул не шелохнулся, лишь слегка наклонил голову, и в этом движении сквозило не столько высокомерие, сколько искреннее недоумение. — Саурон? — прошипел Ангмарец, и в его голосе послышался сухой смешок. — Вы всё ещё надеетесь на его вмешательство? Владыка размышляет. Уже два года. Он приказал не беспокоить его. Он сделал паузу, и его пустые глазницы внезапно сузились, фокусируясь на Глорфинделе с пугающей интенсивностью. — Скажи, воевода... а когда появились круги возрождения? — Они были всегда, — ответил Глорфиндель, и в его голосе прозвучала та абсолютная, непоколебимая уверенность, с которой человек отвечает на вопрос о том, почему брошенный камень всегда падает вниз. — Это закон бытия, запечатленный в самой сути нашего народа. Назгул замер. В этом молчании слышалось что-то похожее на предвкушение хищника, который видит, что жертва сама затягивает петлю у себя на шее. Его пальцы медленно, почти лениво, заскребли по поверхности палантира, и этот звук отозвался в зале скрежетом ржавого железа. — Пусть так. — прошипел Ангмариц, и его голос стал вкрадчивым, как яд, проникающий в рану. — Скажи, воевода, с какой именно легкостью Гил-Галад возродился после того, как его копье было сломано, а тело упало на склонах Ородруина? Глорфиндель выпрямился, его золотые волосы вспыхнули, словно отражая невидимое солнце. Он не сдвинулся с места, и его лицо осталось непроницаемым, как маска из слоновой кости. — Разумеется, он вернулся, — твердо произнес воевода. — И каждый из нас вернется. Мы привязаны к Арде невидимыми узами, которые не в силах разорвать ни время, ни сталь, ни пламя. Душа эльфа не уходит в пустоту, она возвращается к истоку, чтобы вновь обрести плоть в этом мире. Это не магия, Назгул. Это наше право по рождению. — Пусть так, — эхом повторил Ангмарец, и в его голосе теперь звенел металл, перебивающий саму уверенность Глорфинделя. — Человек. Элендил. Великий воитель, чье имя вы с таким почтением вплетаете в свои песни. Он погиб в том же бою, где и ваш Гил-Галад. Скажи мне, воевода, на каком «круге возрождения» восстал он? — Назгул подался вперед, и холод от его доспехов коснулся пола, оставляя иней. — Или Исилдур? Тот, кто пал от стрелы героя в Ирисной Низине? Где были их круги? Где их «право по рождению», когда их души ушли к Эру, оставив после себя в Арде лишь прах, скорбь и память? Элронд открыл рот, чтобы ответить, но Король-Чародей не дал ему вставить и слова. Его пальцы с лязгом скользнули по поверхности камня, вытягивая из глубины новую запись. — Я тоже был уверен, что круги возрождения были всегда, — прошипел Назгул, и его голос стал почти сочувственным. — Но в памяти этого жадного духа мы нашли кое-что... Палантир вспыхнул, и снова возник образ Борондира. Стример сидел в своем странном кресле, развалившись и почесывая затылок. Его лицо освещали блики монитора, а голос был полон заведенного азарта. — Так, чат, зацените инсайд! — Борондир заговорил, размахивая руками. — В новом патче разрабы завезли респ для NPC! Да-да, теперь некоторые мобы и квестовые персонажи возрождаются через время. Раньше-то всё было по скрипту: убил — и всё, жди обновления или рестарта сервера. А теперь система зациклила их жизни. Это просто пушка для фарма! Он хихикнул, и этот звук, усиленный магией камня, прозвучал в зале как осквернение. — А если вам понравилось, как та эльфиечка в Лихолесье забавно дергалась в анимации смерти, вы всегда можете убить её ещё раз! — Борондир подмигнул в камеру, и изображение замерло на кадре, где какая-то лесная дева, с лицом, полным ужаса, замерла в неестественном изломе, прежде чем исчезнуть в белом сиянии и появиться вновь у ближайшего костра. В зале воцарилась тишина, тяжелая, как надгробная плита. Глорфиндель медленно опустил рук. Его пальцы дрожали. Для него смерть была переходом, великой печалью или возвращением к истокам, иногда - закономерной точкой в падении врага, ещё реже - местью, но никогда — не «анимацией». Идея о том, что их священный цикл возрождения был не милостью Эру, а «патчем» в коде, написанном существом, которое считает их дерганье «забавным», ударила сильнее любого меча. — Я тоже знаю, что круги возрождения были всегда, — произнес Ангмарец, и голос его стал сухим, как шелест пергамента в склепе. — Я принимал это как истину, как незыблемый закон, по которому дышит этот мир. Но я решил наступить на это знание, как на шею ползучей твари, чтобы посмотреть, как оно будет хрипеть. Назгул медленно обвел взглядом замерших эльфов, и в его пустых глазницах вспыхнул холодный, аналитический интерес. — Я попытался вспомнить тысячи лет битв, — продолжил он, и каждое слово теперь падало тяжелым свинцовым грузом. — Тысячи убитых на моих глазах и сотни тех, кого я сразил собственноручно. Враги, союзники, слуги, рабы, преступники... Я перебирал их имена в своей памяти, как четки из костей. И знаете ли вы, что я обнаружил? Ни один из тех, кто был убит раньше, чем два года назад, не вернулся. Я не вспомнил ни одного имени. Кхамул тоже не вспомнил. Никто из нас. И Голос не вспомнил тоже. Он резко подался вперед, и его голос перешел в леденящий шепот, от которого по стенам зала поползли узоры инея. — В моей голове продолжает звучать шепот, уверяющий, что «круги возрождения были всегда». Но теперь я знаю: это не моя мысль. Это чужой шепот, прилипший к моему разуму как пиявка. Глорфиндель закрыл глаза, и перед его внутренним взором вспыхнули стены Гондолина — не то размытое видение из памяти, а живая, кровоточащая рана. Он вспомнил, как рушились белые стены, как небеса застилал дым, и как великий Тургон, израненный и прекрасный в своем отчаянии, пал на холодный мрамор, зная, что за этим пределом его ждет только один путь — в чертоги Мандоса. Тогда не было никаких кругов, не было невидимых точек привязки, к которым душа возвращается, словно привязанный к причалу челн. Смерть была окончательной, величественной и беспощадной. Тысячи лет после этого Глорфиндель вел войны, видел падение крепостей и уход своих братьев за Море, и ни разу — ни единого раза — он не видел, чтобы павший в бою воин вставал через час, отряхивая доспехи и с недоумением глядя на своего убийцу. — В Гондолине не было кругов, — тихо произнес воевода, и его голос теперь звучал надломлено, как старая струна. — Когда пал город, мы плакали по тем, кто ушел навсегда. Мы не ждали их возвращения в следующей схватке. Мы чтили их память, потому что память была единственным, что оставалось от них в этом мире. Кирдан, всё это время хранивший молчание, медленно перевел взгляд с палантира на Глорфинделя. Его старый лик, изрезанный морщинами, как береговая линия, казался сейчас еще более серым в холодном свете Назгула. — Значит, что-то изменилось, — медленно проговорил корабел, — Что-то случилось с Ардой ровно два года назад. Именно тогда в ткани нашего бытия появились эти... «круги». И именно тогда Саурон, этот вечный стратег, внезапно объявил, что ему нужно «размышлять». Кирдан сделал шаг вперед, и в его глазах вспыхнуло осознание, пугающее своей ясностью. — Мы не заметили подмены, потому что кто-то очень искусный пробрался в наши мысли и нашептал нам: «Это всегда было так. Это закон мира. Это милость Эру». Мы приняли ложь за истину, потому что эта ложь была слишком удобной. Она дарила надежду там, где должна была быть скорбь. Ангмарец снова коснулся Палантира. Теперь там был лориен. На экране палантира возник Борондир — шумный, суетливый, с голосом, который, казалось, заполнил всё пространство залы, вытесняя благородное молчание эльфов. Он не просто шел по Лориэну, он вел непрерывный, лихорадочный монолог, обращаясь в пустоту, где, как он утверждал, находились тысячи его «зрителей». — Ребята, вы только посмотрите на этот свет! Графон просто бомбический, текстуры листвы — десять из десяти! — вопил он, крутя камерой вокруг себя с такой скоростью, что изображение на мгновение смазалось. В кадре появилась Галадриэль. Она замерла, как прекрасная мраморная статуя, воплощение невозмутимой грации и древней мудрости. Борондир буквально прыгал вокруг неё, врываясь в её личное пространство, демонстрируя зрителям детализацию её платья и холодный блеск короны. В какой-то момент Владычица Леса произнесла одну из своих заготовленных фраз: «Я уйду на Запад и останусь Галадриэлью...». Борондир даже не дослушал её, перебив возвышенный тон своим восторженным криком: — О, слышите этот голос? Какой саунд-дизайн! Спасибо, братишка Никки-Зло за донат в пятьсот рублей! Люблю вас, подписывайтесь на канал! Затем он, хихикая, попытался зайти за спину Галадриэли, настойчиво тычась в неё плечом, надеясь отыскать там какой-нибудь скрытый сундук с редким снаряжением, пока NPC была «забагована» в одной точке. Внезапно Борондир приподнялся на цыпочки, комично вытягивая шею и пытаясь заглянуть камерой в декольте Владычицы. В этот момент он с заговорщицким видом шептал своим зрителям, что игра, хоть и допускает многое, всё же ограничивает «подробное взаимодействие» с некоторыми высокопоставленными NPC — видимо, чтобы сохранить приличия или из-за программных ограничений. Когда эльфийка, не меняя выражения лица, произнесла свою каноническую фразу: «Что ищешь ты, путник?», Борондир разразился приступом неконтролируемого смеха. В углу экрана в этот момент вспыхнул каскад уведомлений о лайках и донатах, сопровождаемых смайликами хохочущих лиц. — Даже её, — прошипел Ангмарец, и в этом шепоте слышалось что-то похожее на сухой хруст ломающихся костей. — Они сумели околдовать даже Лесную Колдунью, превратив её величие в застывшую маску, в красивую обертку для развлечения этого... существа. Он медленно отвел руку от Палантира, и его длинные, бледные пальцы замерли в воздухе, словно он всё ещё ощущал холод той чуждой реальности, что только что промелькнула перед их глазами. — Я был не лучше, — неожиданно тихо добавил Назгул, и в его голосе проскользнула тень чего-то, что могло быть либо горечью, либо остатками давно забытого раскаяния. — Нас всех обращали в кукол, чьи нити тянутся к пальцам существ, которые даже не считают нас живыми. И хотят обратить опять. Кирдан резко выдохнул. — "Значит, ты бои́шься не смерти. Ты бои́шься... что тебя заменят?" Ангмарец замер. Его пальцы разжались, и камень тут же поглотил изображение, будто стыдясь своей слабости. — "Не меня. Нас всех. Тебя, меня, даже твоих драгоценных эльфов. Они загрузят старую версию мира, где никто не помнит игроков. Где мы будем..." Он замолчал, будто язык отказался произносить слово. — Скриптованными болванчиками, — закончил Элронд, и его собственный голос звучал чужим. В палантире всплыло воспоминание: он сам, всего неделю назад, равнодушно кивающий патрулю, повторяющему заученные фразы о погоде. Как будто между ними не было тысяч лет дружбы. — Твой владыка... скорее всего, не уходил «размышлять», — голос Элронда обрел былую твердость, но теперь в ней сквозила не гордость, а холодная, аналитическая насмешка. — Вспомни, Ангмарец, как он поступал каждый раз, когда сталкивался с силой, которую не мог подчинить или перехитрить. Когда он служил Морготу, он отдал Лютиэн ключи от Тол-ин-Гаурхот, а затем в ужасе бежал в Таур-ну-Фуин, разрываясь между страхом перед её чистотой и паникой перед гневом господина, который не прощает потерю крепости. Элронд сделал медленный круг по залу, и его шаги эхом отозвались в гнетущей тишине. — В Войну Гнева ушли в небытие пять из шести Балрогов, пали сотни темных майар, и даже сам Моргот был низвергнут и схвачен. А тот, кого ты называешь своим господином, сначала пытался сдаться, а когда понял, что пощады не будет — просто сбежал, оставив за собой руины и преданных слуг. Он бежал из Нуменора, когда его величие обернулось Волной. Саурон не размышляет, Ангмарец. Он ждет, пока шторм утихнет, чтобы снова занять пустующий трон. Глорфиндель едва заметно кивнул, и эта картина стала для присутствующих эльфов кристально ясной. Два года назад, когда на Арду обрушилось это неведомое заклятье, а в ткань реальности начали просачиваться духи из иного мира, Саурон не стал сражаться. Он просто испарился, трусливо отступив в тень и оставив правление Призраку, который был лишь эхом его воли. Слово «Нуменор» ударило Назгула с неожиданной физической силой. Он не шелохнулся, но воздух вокруг него на мгновение сгустился, став тяжелым и вязким, как смола. В этом коротком упоминании всплыло всё: и ослепительный блеск белого камня, и запах соли, смешанный с ароматом цветущих садов, и тот ледяной, первобытный ужас, когда великие корабли начали тонуть в бездне, а океан превратился в могилу для целого народа. На мгновение в пустых глазницах шлема что-то дрогнуло. — Пусть так, — почти прошипел он, и этот звук был похож на треск сухого пергамента. Ангмарец провёл пальцем по краю палантира, оставляя на камне тёмные потёки, словно следы гниющей плоти. Его голос звучал тише, но от этого только страшнее: — Кхамул нашёл трещину. Маленькую... но достаточную. Если сжать сознание, свернуть его, как пергамент в трубку... — Его пальцы сомкнулись в воздухе, имитируя этот жуткий жест. — Можно проскользнуть. Элронд почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он знал, о чём говорит назгул — не о телепортации, не о магии. О чём-то гораздо более чудовищном. — Ты предлагаешь... сжаться? — спросил Кирдан, и его голос дрогнул на последнем слове. Ангмарец усмехнулся — звук, напоминающий скрип ржавых петель. — Мы уже делали это. Когда пали. — Его пальцы сжались в кулак, и в палантире всплыло изображение: девять чёрных силуэтов, сжатых до размеров иголки, пронзающих барьер между мирами. — Но теперь... теперь мы знаем, куда лететь. Кирдан резко выдохнул. Элронд понял его мысль — девять иголок, вонзающихся в плоть чужого мира. Девять назгулов, сжатых до кода, до битов, до... чего-то, что может проскользнуть через щель. Пленные у эльфов тоже начали говорить. — Вы спасётесь, — прошептал Элронд. — А все остальные? Элронд вдруг понял, как выглядит настоящий конец света. Не огненная буря Саурона, не ледяное дыхание Моргота. Всего лишь несколько минут тишины, щелчок рубильника — и их всех заменят пустыми копиями, ходячими оболочками без души. "Дагор дагорат" — битва перед концом времён — оказался куда страшнее, чем предсказывали пророчества. Не война, не разрушение, а... перезагрузка. Словно вся Арда — всего лишь файл на чьём-то сервере, который можно откатить до предыдущей версии. Он машинально провёл пальцем по краю палантира, ощущая подушечками холод камня. Сколько раз он сам стоял, повторяя заученные фразы для игроков? Сколько раз его "оригинальная" версия чувствовала то же самое — этот леденящий ужас перед стиранием? И каждый раз после "апдейта" всё начиналось заново, как проклятый круг.. Кирдан резко развернулся: — Нет. Мы — не они. Мы помним. Мы... — Он замолчал, уставившись на свои руки — на тонкие шрамы от старых ранений, которые никогда не исчезали после "обновлений". — А если они откатят мир... память тоже исчезнет?" Ангмарец издал звук, напоминающий скрежет камней. — Не исчезнет. Их просто... никогда не было. Ваши воспоминания — это "неудачное обновление". "Ошибки системы". Которые они исправят. Ангмарец добавил, и его голос вдруг стал почти человеческим — Они не пожалеют даже двоих своих, которые уже стали частью Арды... их в "старой версии" не было, орчанке в горах и человечке на заставе Келордира не достанется даже болванчика. Ангмарец молчал. Его пустые глаза отражали мерцание палантира, как два чёрных зеркала, в которых утонули надежды эльфов. Элронд внезапно понял: назгул тоже боялся. Не смерти — забвения. Стирания собственной личности, превращения обратно в пустую оболочку. — Нет, — резко сказал Элронд, и его голос зазвучал твёрже. — Мы помним. Мы чувствуем. Разве может скрипт ненавидеть? — Он указал на назгула. — Ты презираешь нас, но это твой выбор, а не строка кода. — У нас, — Король-Чародей сделал паузу, будто пробуя слово на вкус, — у всех есть время. До «бэкапа». Элронду показалось, что в башне стало холоднее. Не от магии — от самого звука этого слова, произнесённого с таким... безразличием. Как будто речь шла не о конце их мира, а о плановом ремонте дороги. — Ты боишься? — спросил Кирдан, и его голос звучал резче, чем он, вероятно, хотел. Ангмарец повернул голову с механической плавностью. — Боюсь ли я? — Он растянул слова, будто пробуя их на вкус, как ребёнок новое блюдо. — Нет. Я уже умер однажды. Это... другое. — Его пальцы сжали край палантира, и камень застонал под давлением. — Ты спрашиваешь не о страхе. Ты спрашиваешь: почему я не бегу? Элронду внезапно вспомнился тот последний рывок Короля-Чародея под Форностом, тот, после которого гондорцы тысячу лет рассказывали себе, что у них просто "понесли кони", — не просто атака, а какое-то безумие, когда он нёсся вперёд сквозь строй дрогнувших гондорцев, один против целого войска. Тени всадников падали слева и справа, последняя из следующих за ним волчьих наездниц, взвизгнув, кувырнулась из седла с белооперенной эльфийской стрелой в груди, и покатилась, загребая серыми лапами забрызганный человеческой, эльфийской, орочей, даже хоббичьей кровью снег, но он продолжал. Даже когда вокруг уже не осталось никого, кто мог бы отступить вместе с ним. И только когда Глорфиндель преградил путь, сверкая мечом, Король резко развернул коня — из страха? Или от осознания: битва уже проиграна, и поединок ничего не изменит? Элронд вздрогнул — сейчас старый враг стоит перед точно таким же выбором. И понял. Ангмарец убежит. Но не сейчас. А когда до отключения останутся минуты. В глазах назгула не было ни паники, ни даже расчёта — только холодное, почти научное любопытство. Как у хирурга, вскрывающего труп. — Я мог бы, — продолжил Ангмарец, и его голос внезапно стал тише, почти задушевным. — Кхамул уже нашёл трещину. Мы все можем... проскользнуть. — Его пальцы сложились в странный жест — не когти, не кулак, а что-то среднее, словно он держал невидимую нить. — Но зачем? Кирдан сделал шаг назад, его плащ взметнулся, как крыло испуганной птицы. — Ты хочешь посмотреть, как мы умрём? — прошипел он. Ангмарец медленно покачал головой. Его пустые глаза отражали мерцание палантира, превращаясь в две чёрные дыры. — Не «хочу». Мне... интересно. — Он сделал паузу, подбирая слово, как ребёнок, впервые пробующий сложный фрукт. — Вы не бежите. Не молите о помощи. Даже сейчас. Почему? Элронд почувствовал, как его пальцы сами сжались в кулаки. В горле стоял ком — не страх, не гнев. Что-то другое, более глубокое. — Потому что мы — эльфы, — сказал он, и его голос звучал чужим даже в собственных ушах. Ангмарец медленно провёл рукой по поверхности палантира, и камень застонал, как живое существо под пыткой. Его пальцы оставляли на поверхности тёмные потёки — не кровь, не грязь, а что-то иное, словно сама тьма просачивалась сквозь кожу. — Вы могли бы попросить, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее искренность. — Сказать им... игрокам. Раскрыть глаза. — Он наклонился ближе, и его дыхание стало видимым — чёрный пар, клубящийся в морозном воздухе башни. — Но вы молчите. Почему? Элронд ощутил, как его собственное дыхание застывает в лёгких. Не страх — нет, что-то глубже. Странное понимание, что назгул задаёт этот вопрос не из насмешки. Он действительно хочет знать. — Они не поверят, — сказал Кирдан, и его голос звучал устало, как после долгой битвы. — Для них мы — нули и единицы. Как заставить их увидеть... Арду, если они видят "очки опыта"? Ангмарец издал звук, напоминающий скрип ржавых петель. — Вы не пробовали. Элронд вдруг представил себя стоящим перед игроками, пытающимся объяснить... что? Что он — не "NPC"? Что его боль реальна? Они бы рассмеялись. Или испугались. Или просто нажали бы «пропустить диалог». Как объяснить пауку из Сумеречья, что ты не еда? В палантире всплыло новое изображение: Грогна в горах, её маленькие серые руки сжимали боевой шест, а в жёлтых глазах светилось нечто, чего не должно быть у орков — надежда. Рядом мелькнуло лицо Насти, её человеческие глаза, полные слёз над жестокостью мира, в который она попала. Заблудившися дух, вернувший тело Линдиэ и вернувшийся чтобы попросить прощения. Станет ли она лесным духом Сумеречья, или милость Валар одарит её плотью... — Вы думаете, они спасут вас? — спросил Ангмарец, и его голос звучал почти мягко. — Эти... случайные? Элронд не ответил. Он вспомнил, как сам когда-то считал игроков всего лишь странными духами, приходящими и уходящими по своим непостижимым законам.