План "Д"

Москва, 2001 год. Первая неделя января. С её документами он решил вопрос за три дня. С жильём ещё за два. Теперь у неё была прописка (комната в общежитии на окраине), паспорт и даже трудовая книжка с единственной записью: «Санитарка, госпиталь имени Вишневского, 1996–1999». Кто бы мог подумать, что полковник ФСБ так лихо подделывает документы? — Ты мог бы пойти на повышение, — заметила она, разглядывая своё новое удостоверение личности. — Организуешь подпольный цех по производству паспортов. Деньги, слава, почёт. — Не смеши, — он отобрал у неё паспорт и сунул в ящик стола. — Цех будет только для тебя. И ты — единственный клиент. — Звучит как монополия. — Звучит как забота о государственной безопасности, — поправил он. — Твоё существование — угроза. Я её локализовал. — То есть я теперь под надзором? Он поднял на неё глаза — серьёзные, даже суровые. — Ты теперь под моей ответственностью. Это хуже надзора. За тебя отвечаю головой. — Чьей? — Моей, естественно. Твоя мне не нужна — она пустая. Она притворно обиделась, но он уже вышел на кухню, греметь кастрюлями. --- Он неожиданно оказался хорошим кулинаром. В смысле умел готовить ровно три блюда: яичницу, гречку с тушёнкой и картошку. Но готовил он их так, будто от этого зависела судьба Родины. — Ты слишком сосредоточен, — заметила она, наблюдая, как он с хирургической точностью режет лук. — Это еда, — ответил он, не поднимая глаз. — Еда требует дисциплины. — Еда требует вкуса. — Вкус — это субъективно. — Сергей, у тебя соль рассыпана по всей плите. Он посмотрел на бардак, потом на неё. — Это стратегическое размещение. — Соль не рассыпают стратегически. — А я рассыпаю, — он вернулся к луку. — И вообще — кто здесь готовит: ты или я? — Ты. Но я комментирую. — Комментарии отставить. Обед через двадцать минут. Она сдалась. Села за стол, взяла в руки его старую кружку ту самую, с отколотой ручкой, которую он привёз из Припяти. Он заметил, но ничего не сказал. Только желваки чуть напряглись. За обедом он ел быстро, деловито, не поднимая головы. Она ковырялась в тарелке. — Не нравится? — спросил он. — Вкусно, — соврала она. — Не ври. Я вижу. — он отодвинул свою пустую тарелку, посмотрел на неё. — В следующий раз готовь сама. Но имей в виду: я придирчив. — Ты просто невыносим. — Я полковник, — ответил он с каменным лицом. — Полковникам нельзя быть выносимыми. Это подрывает авторитет. Она подавилась картошкой. --- Вечером он работал за столом разбирал какие-то бумаги, делал пометки. Она сидела на диване, делая вид, что читает. На самом деле она смотрела на него. Без кителя, в одной рубашке с закатанными рукавами, он выглядел... по-другому. Домашнее не значит мягкое. Он и дома был собран, подтянут, контролировал каждое движение. Но была в нём какая-то тяжёлая, опасная красота как у старого оружия, которое ещё может выстрелить. — Чего уставилась? — спросил он, не поднимая головы. — Рассматриваю тебя, — честно ответила она. — Результат? — Офицерский перекос позвоночника, хроническая бессонница и паранойя. Он отложил ручку, повернулся к ней. — Ты сейчас надо мной смеёшься? — Немного. Он встал, подошёл к дивану, сел рядом. Ближе, чем обычно. — Я не люблю, когда надо мной смеются. — А что ты любишь? Он долго молчал. Смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. — Я не знаю, что я люблю, — сказал он наконец. — Я слишком долго не позволял себе ничего любить. — А сейчас? Он наклонился ближе. Остановился в сантиметре от её лица. — Сейчас, — его голос сел до хрипоты, — я боюсь, что если позволю — не смогу остановиться. Она не отодвинулась. Не отвела взгляд. — А ты пробовал? — Нет, — ответил он. — Но я много тренировался. В голове. Она улыбнулась. — Тренировки в голове не считаются. — Уставом считаются, — он усмехнулся — коротко, почти зло. — Карате в уме. Гроссмейстер. — Сергей, — она коснулась его щеки. — Прекрати прикрываться приказами. Тебя никто не контролирует. — Я сам себя контролирую, — он перехватил её руку, сжал пальцы. — И я себе не доверяю. Она притянула его за воротник. Поцеловала не спрашивая, не дожидаясь. В этот раз поцелуй не был робким. Не был пробным. Он был требовательным, жадным, почти злым как человек, который слишком долго отказывал себе в воде и наконец-то дорвался до источника. Он ответил. Грубо, тяжело, с рычанием, которое вырвалось из груди помимо воли. Его руки вцепились в её плечи, притягивая ближе, сминая свитер, нарушая все дистанции, которые он так старательно выстраивал. — Чёрт, — выдохнул он ей в губы, не разрывая поцелуя. — Ты специально... — Да, — прошептала она. — Специально. Он отстранился на секунду. Глаза — тёмные, расширенные, в них плескалось что-то первобытное, опасное. — Ты знаешь, чем это кончится? — Догадываюсь, — она провела пальцами по его губам. — Покажи. Он схватил её за запястья, заломил руки за голову, прижал к спинке дивана. Не больно — жёстко. Властно. — Я не буду нежным, — предупредил он. — Я не умею. — А я и не прошу. Он наклонился, впился поцелуем в шею — требовательно, оставляя следы. Она выгнулась, вцепилась в его плечи. Комната поплыла. Потом он резко остановился. Замер. Дышал тяжело, часто. — Нет, — сказал он, отстраняясь. — Не сейчас. Она смотрела на него — растерянная, сбитая с толку. — Почему? — Потому что, — он провёл рукой по лицу, сглотнул, — если мы сейчас... я не знаю, кем я стану после. А мне нужно быть собой. Чтобы не испортить. Она опустила руки. — Ты испортишь, если будешь постоянно себя останавливать. — Может быть, — он поднялся, отошёл к окну. Спиной к ней. — Но я не привык делать что-то сгоряча. Я планирую. — Секс планируют? — Всё планируют, — ответил он, не оборачиваясь. — Даже секс. Особенно — секс. Чтобы не было потом... эксцессов. Она встала, подошла к нему, обняла со спины. — Ты невыносимый человек, Костенко. — Я в курсе, — он накрыл её руки своими. — Мне уже говорили. Она уткнулась носом ему между лопаток. — Сколько тебе нужно времени на планирование? Он помолчал. — Думаю, до завтра. — До завтра? — она отстранилась. — Это была шутка? Он повернулся к ней. В глазах — ни тени улыбки. — Я не шучу, когда дело касается... такого. Она выдохнула. Рассмеялась — нервно, с облегчением. — Сергей, у тебя точно всё в порядке с головой? — С головой — да, — ответил он. — С сердцем — большой вопрос. Поэтому я и хочу всё обдумать. Сердце у меня ненадёжное. Оно тебя уже запомнило, хотя мозг нет. Это ненормально. Она коснулась его груди, там, где билось сердце. — А может быть, это — самое нормальное, что в тебе есть. Он посмотрел на её руку, потом ей в глаза. — Завтра, — сказал он. — Всё будет завтра. А сейчас... иди спать. Я в спальне. На диване. Отдельно. — Ты боишься, что не сдержишься? — Я боюсь, — сказал он честно, — что ты снова исчезнешь, а у меня не останется даже воспоминаний о том, как это было. Поэтому я хочу запомнить. Каждую минуту. Сознательно. Она кивнула. Пошла к дивану. Уже ложась, услышала его голос из темноты: — Аня. — М? — Ты будешь здесь завтра? — Буду. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда спокойной ночи. Он ушёл в спальню. И закрыл дверь. Не на ключ — она проверила. Но дверь была закрыта. В первый раз за много недель. Она уснула с улыбкой. --- Наутро он был прежним собранным, сухим, колючим. Приготовил кофе, поставил перед ней кружку. Сам сел напротив, сцепив пальцы на столе. — Я всю ночь не спал, — сказал он без предисловий. — Видно. — Думал. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что будет, если... — он замолчал, подбирая слова. — Я принял решение. Она отставила кружку. — Решение? — Да. План «Д». — он поморщился. — Д — «дерзкий». Или «дурацкий». Не важно. — Ты придумал план на то, как переспать со мной? — Я придумал план на то, как перестать сходить с ума, — поправил он. — Это разные вещи. Она не сдержала усмешку. — И что в твоём плане? — Во-первых: мы оба взрослые люди. Во-вторых: никто никому ничего не должен. В-третьих: если ты исчезнешь — я не буду искать тебя по всей Москве с собакой. — С собакой? — переспросила она. — Это фигурально. У меня нет собаки. Я кошатник. — Ты не кошатник. Ты подкармливал одного кота пятнадцать лет назад. — Это делает меня кошатником по убеждениям, — ответил он с каменным лицом. Она рассмеялась. Он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Короче, — он встал, обошёл стол, остановился перед ней. — Я не умею красиво говорить. Не умею быть романтичным. Я умею работать, стрелять и командовать. Если тебе этого мало — лучше уйди сейчас. Пока я не... привык. Она поднялась, встала напротив. — А если я не хочу уходить? Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по её щеке — жёстко, почти грубо, но она чувствовала дрожь. — Тогда, — сказал он хрипло, — план «Д» вступает в силу. И ты пожалеешь. — Почему? — Потому что я не отпущу, — он сжал её подбородок, заставил смотреть в глаза. — Я не умею отпускать. Я привязываюсь. Мёртвой хваткой. Это больно. — Сергей, — она коснулась его губ пальцем, — мне уже больно без тебя. Что может быть хуже? Он не ответил. Вместо этого наклонился и поцеловал — грубо, властно, без нежности. Она ответила тем же. В этот раз он не остановился. Не попросил подождать до завтра. Не ушёл в спальню. Он подхватил её под бёдра, поднял, прижал к стене, не отрываясь от губ. Она обхватила его ногами, запустила пальцы в его волосы. — Ты уверена? — выдохнул он между поцелуями. — Более чем, — ответила она. — Тогда терпи. Я предупреждал — я жёсткий. — Я тоже не сахарная, — она укусила его за нижнюю губу. — Проверим. Костенко усмехнулся — и в этой усмешке было что-то хищное, опасное, от чего у неё подкосились колени. — Ну что ж, милая, — сказал он, неся её на диван. — Покажи, на что способна. — А ты — на что способен ты, — парировала она. Он опустил её на диван, навис сверху, глядя в глаза. — На многое, — сказал он тихо. — Но ты об этом пожалеешь. — Не угрожай, — она провела рукой по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки. — Действуй. Он действовал. --- Они лежали в темноте. Одеяло сбилось в ком, подушка упала на пол. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом в её плечо. Она гладила его по голове — мокрые волосы, напряжённая шея. — Ну как? — спросила она тихо. — Молчи, — пробормотал он. — Не могу говорить. Она улыбнулась в потолок. — Так плохо? Он поднял голову, посмотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Не растерянность, нет. Похожее на изумление. Как у человека, который всю жизнь пил растворимый кофе, а тут вдруг попробовал свежемолотый. — Это было... — он запнулся, — я не знаю слова. — Обычно говорят «хорошо». — Недостаточно, — он перекатился на спину, уставился в потолок. — Я так не... не знал. — Что не знал? — Что можно... — он замолчал, потом усмехнулся — не только чувствовать животный инстинкт и похоть, а ещё и любить. — А у тебя? — А у меня, — он повернул голову, посмотрел на неё, — тактическое преимущество. Я тебя теперь никуда не отпущу. — Это угроза? — Это обещание, — он притянул её к себе, укутал в одеяло. — Спи. Завтра на работу. — Мне не на работу. У меня выходной. — А мне на работу. Значит, будешь ждать. Как верная жена. — Я не жена. — Пока нет, — сказал он. И замолчал, будто сам испугался того, что сказал. Она не стала спрашивать. Просто прижалась к нему, чувствуя, как ровно бьётся его сердце. Уже не паника, не страх. Спокойствие. Впервые за всё время. Он уснул первым. Она ещё долго смотрела на него строгое лицо во сне стало чуть мягче, исчезли складки между бровями, разжались кулаки. Он выглядел почти беззащитным. Почти счастливым. — Спи, Сергей, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Он что-то пробормотал во сне — неразборчиво, но тепло. Она поцеловала его в висок и закрыла глаза. За окном светало. Начинался новый день. --- Утром он проснулся раньше неё. Выбрался из-под одеяла бесшумно, как диверсант. На кухне заварил кофе, приготовил яичницу, нарезал хлеб. Всё делал с видом человека, который только что подписал важный международный договор. Она вышла заспанная, в его рубашке натянула, не спрашивая. Он посмотрел на неё, хмыкнул. — Устав нарушаешь, милая. — Хоть он ее так не первый раз называет, но от чего-то ее сердце в этот миг стало биться сильнее. — Какой устав? — Форма одежды не по погоде. — Здесь тепло, — она села за стол, взяла кружку. — И вообще — у меня теперь есть ты. Ты меня согреешь. Он кашлянул. — Личный состав не должен разводить панибратство. — Сергей, — она отпила кофе, — мы вчера... — Я помню, — перебил он. — Не надо отчётов. — Я и не собиралась. Я хотела сказать: это было неплохо. Он поднял бровь. — Неплохо? — Ну хорошо, — поправилась она. — Очень хорошо. Он сел напротив, сложил руки на столе. — Я не буду это комментировать. — Потому что нечего сказать? — Потому что, — он помолчал, — мне понравилось. Очень. Я не хочу, чтобы это звучало... пафосно. Она улыбнулась. — Ты боишься быть пафосным? — Я боюсь быть слабым, — поправил он. — А пафос — это слабость. — Нет, Сергей. Пафос — это когда врут. А ты не врёшь. Он посмотрел на неё долго. Потом взял её руку, переплёл пальцы. — Я не умею быть... нормальным, — сказал он. — Но с тобой я, кажется, учусь. — Это уже прогресс. — Прогресс, — согласился он. — Ещё лет пять — и я, возможно, научусь говорить «я тебя люблю». Она замерла. — А ты хочешь научиться? Он сжал её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он. — Чтобы я мог не учиться, а просто... быть. С тобой. Всё остальное — слова. Она не стала спрашивать про любовь. Она и так знала он её чувствует. Просто не умеет называть. Как слепой от рождения не может описать радугу. Завтрак прошёл в тишине. Но это была уже не та тишина, которая давила а та, которая согревала. Костенко ушёл на службу. Перед дверью задержался, обернулся. — Аня, — сказал он. — М? — Тот кот... Семён. Я не просто его подсунул соседке. Я звонил ей каждый год. До двухтысячного. — Спрашивал про кота? — Спрашивал, как она, — он усмехнулся. — Но кот был предлогом. — Ты хотел сохранить связь с Припятью. — Я хотел знать, что хоть кто-то выжил, — поправил он. — И выжил. Семён прожил долгую жизнь. Умер во сне. Соседка сказала — улыбался. — Коты не улыбаются. — Этот улыбался, — он открыл дверь. — Увидимся вечером. Не скучай. — Постараюсь. Он ушёл. Она осталась в его квартире, в его рубашке, с его запахом на коже. И впервые за долгое время ей не было страшно. Потому что он сказал не «я люблю», а «я хочу, чтобы ты осталась». И этого было достаточно. Больше чем достаточно. Потому что полковник Костенко не умел врать. Особенно в таких вещах.