You rise, I fall, I stand, You crawl, You twist, I turn, Who's the first to burn?

В объектив он вообще не помещается. Может быть, я делаю ему комплимент в своей голове, но скорее всего — я не особо умела пользоваться фотоаппаратом. Я — актриса театра в маленьком, неизвестном городке, а не фотограф. Инструмент мне выдали у Колизея пару дней назад, и небрежно бросили сквозь приоткрытое окно гелика что-то типа «разберешься, а если что, чат джипити в помощь». Эти люди в черном всегда так сообщают о работе. Относятся, как к уличной ободранной кошке, но зато платят стабильно, даже напоминать не надо. Не их же дело обучать меня новой профессии, в которую я углубляюсь всего на несколько дней? Позавчера я вообще разносила шампанское на свадьбе прокурорского сыночка, и поднос я научилась держать по туториалам с ютуба. Кому этот серьезный подход нужен? И вообще, последняя смска, которую я получила сегодня от анонима, была «самое главное капучино и пробиотики», и ни слова про дорогущий кэнон, который у меня сейчас в руках! Да, фоткаю я клиентов постоянно, но не на метровый и тяжеленный аппарат! Айфона хватало. Поэтому остается импровизировать. К сожалению. Соблюдать четкое расписание и не отходить от плана — мой конек. Дева в гороскопе не отпускает, но вроде бы, ни один из актеров «Сверхъестественного» не усомнился в моем профессионализме. Кручусь, сажусь на карточки, назначаю позы, говорю «да, да, отлично, повернись вон туда», многозначительно смотрю в экран фотоаппарата, словно что-то понимаю в этих кнопках, и даже показываю большой палец вверх! Ну, так я видела в фильмах. Дженсен был последний, чьи фотографии должны были оказаться в моей камере. Ну, и не только фотографии, но еще рано переходить к третьему этапу. Гуглить своих клиентов я давно перестала, чтобы не накопать на них чего-нибудь хорошего и не расплакаться. Было по глупости. Проходили. Я даже отказывалась от денег, лишь бы у этого бедного миллиардера детей не забирали. Или бывшего политика за решетку не посадили, ведь у него мать прикована к постели. Сентиментальную дуру пришлось в себе вырезать, как кусок тела, который был очевидно лишним. Операция без анастезии, приятного мало, рана зарастает до сих пор, щиплет и отдает в другие органы до сих пор. Может, я тогда выбросила сердце, уже не помню, уже особо ничего не чувствую, потому что теперь только бизнес, и ничего личного. Только билеты в Рим и Deftones в наушниках, чтобы настоящие мысли заглушить. Сейчас впитываю только реальность: какой-то актер; знаменитый, но не по-голливудски знаменитый; закрытый и сдержанный, но чуть что — бросится на помощь; по слухам остроумный и проницательный, а еще — не изменщик. Фантастика какая-то! Все это было в смсках. А дальше — мои наблюдения: Красивый, вижу в объективе. Карамельная кожа переливается на солнечном свете. Крем, тоналка или подарок от вселенной? Я бы сказала, что в теории, такую кожу нельзя портить татуировками, но кусочек крыла, тянущийся с плеча, дополняет образ мачо-недотроги. Ничего особенного на нем не надето: тёмное поло, подчёркивающее широкие плечи, узкие чёрные брюки и потёртые коричневые ботинки, похожие немного на ковбойские. Как будто он оделся, особо не задумываясь о внешнем виде, но привычка выглядеть великолепно вшита под кожу, как чип. И почему же Дженсен Эклз выпущен в единственном экземпляре? Издевательство над человеческим видом какое-то. Гардероб в одном его чемодане дороже моего арендованного ауди на соседней улице. Внезапно накрывает нерабочее желание запечатлеть каждый миллиметр крупным планом, но наше с ним время ограничено. Со всеми ограничено, но другие — не моя цель. Красивый (смотрю в объектив), даже хочется сказать пиздец какой красивый, но я не говорю, потому что таким делают комплименты каждый день, и он уже к ним привыкший. Эго и так в космосе. Улыбнется, скажет спасибо, поэтому пошел он к черту. А нет. Мне писали что-то про флирт и мягкие улыбки. Господи, как же я ненавижу схемы соблазнения… Опускаю камеру к губам, и, зажмурившись от палящего солнца, загадочно рассматриваю свою модель. Прислоняется плечом к стене, ноги внизу скрещены… — Все кадры потрясающие. Может, из уважения к другим, скорчите какую-нибудь гримасу? И это несомненно заставляет его усмехнуться и оценить комплимент, завернутый в тупую шутку. Делает вид, что смущается, когда прячет улыбку. Даже попытка в оригинальность не впечатляет сукина сына. — Из уважения к другим — нет, — отвечает ровным и холодным тоном, растягивая шутку про его идеальность, но шутка ли это… — Но если тебе нужно для портфолио, конечно. А может и зацепила, раз он идет мне навстречу, исполняя больше, чем требует контракт с Римской конвенцией. Я уж не знаю, какими связями воспользовались люди в черном, чтобы запихнуть в расписание актеров очередного фотографа, да мне и неинтересно! Но ограничения точно есть. Остальные поглядывали на наручные часы, благодарили и убегали. Соблюдали ограничения. А он уже готов их слегка нарушить. Или… расширить. Ну, потому что он, видимо, настолько хороший. Что даже на секунду сдвигает брови к носу, скашивает глаза и кривит губы. За эту смешную гримасу хочется влепить ему пощечину, потому что даже она не портит идеальное строение лица. Хотя, не стану отрицать, становится на пару секунд живым. Опровергает мои неозвученные обвинения, что он целиком нарисован в фотошопе. Я успеваю щелкнуть, и наиграно хихикаю, словно дурацкая фотография действительно получилась. Меня предупреждали, какую роль рядом с ним нужно сыграть. И я играю. Смотрю в экран камеры молча. — Что, перестарался? Все так плохо? То ли он начинает волноваться в шутку, то ли всерьез, я еще не успела проанализировать его реакции до конца. От стены он все-таки отрывается, выпрямляется и ждет моего ответа с вытянутой шеей… как будто это поможет ему заглянуть в мою камеру. Но я в роли, подождите. Взгляд по-хищному, исподлобья поднимаю, губы растягиваю в сдержанной улыбке и возвращаюсь к экрану. — Теперь это компромат? — добавляет. Знает же, как в яблочко пошутить так, что я за секунду врастаю в землю. Моя улыбка замерзает. Подошва прилипает к траве. Фотоаппарат в руках вот-вот хрустнет от силы сжатия. Но одного взгляда на Дженсена достаточно, чтобы понять, с какой дурацкой ухмылкой он приближается. Поддерживает игривое настроение. Идет расслаблено, уверенно, этой своей «я знаю, что я здесь самый ахуительный, и не только здесь» походкой. Позволяю себе уделить секунду внимания его походке: не восхищаюсь, а представляю, как сжимаю его невозмутимое лицо двумя пальцами и говорю «а теперь кто?». Вызывает одновременно интерес и раздражение от этого интереса. Его вопрос — всего лишь очередной прикол, а не истерический вопрос, который они выблевывают мне потом в слезах, ползая на коленях. Каждый раскрывается по своему. С Дженсеном особенно любопытно. Тяжело его представить в слезах, молящего о пощаде. От него чистотой и аккуратностью пахнет за километр, и еще немного том фордом. Не без капельки блядства, а? Фотосессия утренняя, поэтому он свежий, довольный и в приподнятом настроении. В общем — планку держит при любых обстоятельствах. При любых ли? Фигурально и физически? В изменах не замечен. Пьяным не арестовывали. С фанатками не флиртует. В его ноутбуке и телефоне ни одной запрещенной фотографии. Самое ужасное, что откопали — он, с сигарой в зубах. То ли он блевотно хороший со всех сторон, то ли профессионально ведет вторую жизнь… Я об этом не знаю и люди в черном не узнали, поэтому к Дженсену другой подход. Не люблю этот подход, но люблю деньги. Выбор очевиден. Его наглость позволяет подойти ко мне вплотную и заглянуть в камеру. Закрывает своей головой солнце, создавая нужную тень на черном экране. Я не жду его реакции, когда томно, наигранно вздыхаю: — Это очередное доказательство, что у Вас нет неудачных ракурсов, — приближаю его гримасу на сенсорном экране двумя большими пальцами. — Думаю, стоит удалить, чтобы не раздражать интернет. Стоит он близко, практически склоняется надо мной, но я все равно поворачиваю к нему голову с поднятыми в ожидании бровями. В поле зрения попадает нижняя часть его профиля. Гладко побритый. Походу, это все-таки увлажняющий крем на его лице переливается. Оказываемся так близко, что выдохами через нос задеваем личное пространство друг друга. Мне все равно, я изучаю потенциальные реакции клиента, а у него какой повод? Близость с чужими — не проблема, или с симпатичными — не проблема? Он бы мог перенести вес тела на другую ногу, чтобы отдалиться на пару сантиметров ради приличия. Мог бы. Так где же его обещанное приличие? Ага, он лишь шумно усмехается над моим ухом, одобряя очередную попытку пошутить. Или он понимает, что я обваливаю его поверхностными комплиментами? И втайне наслаждается? — Или можешь просто оставить себе, — вижу боковым зрением, что пожимает плечами, и не ленится опустить взгляд ко мне, которая ниже его на голову. Говорит тихо, и я уже плохо отличаю вежливо-шутливый тон от невежливо-флиртующего. Пристальный взгляд прожигает дыру в щеке, и если я подниму голову, то взаимно нарушу рабочую атмосферу. А я поднимаю. Выкручиваю шею назад, чтобы наверняка поймать его оценивающий что-то взгляд. Ни о чем не думает? Или бессовестно меня впитывает? В нос сильнее пробивается дорогой запах древесины от его поло, но я не подаю виду. Ровно дышу и решительно смотрю в его зеленые, ни в чем меня не подозревающие, глаза. Были бы зеленые, если бы не были такими черными сейчас. Все это время я генерировала очередной остроумный прикол, который бы Дженсен, у которого на лице написано «ебанный интеллектуал», оценил. — Я либо удалю, либо распечатаю обои с Вашим лицом себе в комнату. Решайте. Он оценивает моментально, потому что дарит мне несколько секунд искреннего смеха. Миллионерского. Я получаю в виде одобрения полный набор: и содрогающиеся плечи, и он закидывает голову назад, и кладет свою руку мне на плечо. Невзначай, по-дружески. Голое плечо, вообще-то, потому что на мне надето летнее платье на бретельках. Даже меня, всю такую фальшивую и ненастоящую, пробивает на несдержанную улыбку. А его тяжелая рука, слава Богу, возвращает в реальность. За шкирку вытаскивает из тины промелькнувшей фантазии. Во-первых, рука горячая и мощная, я с такой не справлюсь, а во-вторых — это все еще категория прелюдий. Дженсен, продышавшись с другой рукой на животе, шутливо направляет в меня указательный палец: — Жду фото-отчет из твоей комнаты. Ага. Кто только не ждет от меня сегодня фото-отчет, выстраивайтесь в очередь, суки. Расписание не резиновое. И если ему верить, то фотосессия окончена. Моя работа на конвенции в принципе окончена, потому что все фотосессии были до нее, а сама конвенция вот-вот начнется. Конец? Но надо смотреть шире, мыслить масштабнее, потому что всегда есть альтернативное расписание. Как только Дженсен отворачивается, я поднимаю запястье, чтобы взглянуть на свои эпл часы. Он такой пунктуальный, что аж становится скучно. Замахиваюсь удочкой: — Еще четыре часа до начала, — бросаю ему ненавязчиво в спину. — Вы идете в ресторан? Нагло. А есть выбор? До двери черного входа ему оставалась пара метров, но он любезно останавливается. Сохраняет идеал в каждом движении. Все эти шутки и хлопки по плечу такие естественные, что кажется, сыгранные не раз. Любая импровизация — уже ожидаема, и он к ней готов, выучил наизусть вас и самого себя. Коктейль из эмоций он пьет каждый день, и уже выработался иммунитет. Не пьянеет, быстро забывает, чтобы завтра выпить еще. Как и меня — симпатичную и молодую вычеркнул из головы за минуту. Обидно? Нет, ведь я такая же, просто изучаю недоступного клиента. Он уже держит телефон в руке, а внимание сконцентрировано на чем-то личном; на мысли, которую он ставит на паузу, чтобы в пол-оборота ответить. — О, нет, я не голоден, — отмахивается с фирменной улыбкой, подарив еще несколько секунд теплого, фальшивого взгляда. — Спасибо. Не позволяю ему отвернуться. — Может, капучино? Бросаю бомбу, после которой человечество стирает с лица земли. Пузырь, возникший вокруг нас, спасает. Отключенные от остатка планеты, подключенные взглядами друг к другу. Отвлеченное внимание медленно возвращается ко мне, ведь я поймала его на крючок удочки и тяну… Его телефон все еще в руке, но на лице — зарождается новая мысль, с которой он задумчиво начинает кивать вдаль. — Может капучино, — отвечает слегка вопросительно, потому что все еще не решил до конца — хочет ли он выпить кофе. И не только кофе. Решает. Осматривает меня, как дорогую вещь на витрине. Деньги есть, но речь не о деньгах. Окатывает меня любопытным взглядом с головы до ног, проверяя — хочет ли он и это тоже… — С утра не пил кофе. А что ты еще с утра не делал? Ладно, оставим эти приколы… Проходят секунды, которые мы бессовестно заполняем молчанием. Едва улыбаемся, как будто речь идет не о кофе, но… о чем же еще? Со сдержанной и довольной улыбкой ждет, когда я приближусь. Босоножки в ходьбе по траве не помогают. — Я вообще не функционирую без кофе, — подчеркиваю нужду в капучино, когда равнодушно огибаю его и нетерпеливо наваливаюсь на дверь черного входа первой. Без усилий веду повседневную беседу, незаметно притягивая леску, потому что клюет… Его взгляд прослеживает за каждым шагом. Дверь открываю, придерживаю, оборачиваюсь через плечо и жду. — Как же ты отработала все утро? — а он и не планирует прерывать бессмысленный поток сознания. Делает вид, что ему интересно мое физическое состояние. Вежливый. Телефон убирает в задний карман. Жизнь, работа, погода, настроение… ох уж эти прелюдия. Выравнивает неспешную походку с моей, руки сует в передние карманы джинс, словно он вообще никакой не актер с плотным расписанием дня. Он бы все равно отдыхал эти свободные четыре часа перед началом, и что плохого, если в этот отдых добавить человека, коллегу, фотографа? Не придерешься. Закусываю нижнюю губу, взглядом неловко копаясь в своих босоножках. — Это будет моя третья чашка, — слегка дергаю головой к нему, но на мои кокетливые глаза падает челка. Успеваю только заметить его удивленную улыбку наоборот. — А Вы как отработали все утро? Наши одиночные шаги начинают сливаться с активной, отельной жизнью. Мимо пробегает консьерж с двумя гремящими чемоданами; несколько женщин в строгих юбках пищат и машут моей знаменитости (он машет в ответ, вежлив не только со мной); в конце коридора постукивает посуда. Наш союз разрезает пробегающий костюм с чемоданчиком. Дженсен отвлекается, пропускает незнакомца, выгибая плечо, но возвращает близость плеч при первой же возможности. Уже не понятно, где начинаются рамки приличия и расширяются ли они на его усмотрение… — Научился действовать автономно, — не забывает ответить на вопрос о функционировании без кофе. Он тошнотворно вежливый, и со всех сторон невыносимо приятный. Не забывает показать два пальца официанту и вернуть тихое внимание ко мне. Я добавляю, что хочу капучино на соевом молоке. Официант лыбится так, словно только что сорвал куш в лотерее. Пока готовят два капучино, Дженсен молча удерживает зрительный контакт. Позвала я, но командует и платит, очевидно, он. Немое согласие. Немые исследования друг друга, которые ни к чему не приведут. Отсутствие последствий манит. Как интересно. Будто бы нам есть, о чем говорить. Давай притворяться? У стойки бармена случайно отзеркаливаем позы друг друга, когда одним локтем на нее облокачиваемся. Вынуждаем друг друга сдержанно улыбнуться, и съесть эту улыбку как можно быстрее, ведь причины нет. Кроме одной, непозволительной, и он не позволяет. Железный и непробиваемый, вердикт. Можно было бы углубиться в его психологический портрет, пока шумит кофе машина: ничего не чувствует либо чувствует по расписанию, что-то болит внутри, но он же мужчина, к врачу только если сломает ногу, популярности нажрался так, что приходится игнорировать рвотный рефлекс на ежедневной основе при виде фанатов… Можно было бы углубиться, но я больше не копаюсь в душах клиентов, чтобы не добраться нечаянно до своей. Я осторожно повторяю за ним и съедаю очередную улыбку. Голодным он быть не может. Уже лет так двадцать. По морщинам на лице видно. Но… — …Но переодически надо заправляться кофе, — продолжаю наш поверхностный разговор про автономное существование, прикрывая им бешенный психологический анализ в голове. Редко попадаются такие закрытые, что ни одного пятнышка в биографии не найдешь. Что пахнет вкусно, что поло поглаженное, что ботинки не затертые. Как будто он родился со звездой на лбу, которая осветила ему жизненный путь. — Желательно не тремя за утро, — припоминает мне мою выдуманную обсессию с кофе в форме подкола. В ответ Дженсен получает закатанные глаза. И ни капли лишнего внимания его притягательной персоне, потому что только так я могу вытащить пойманную рыбу. Его взгляд прослеживает за движением моей головы, за покачнувшейся челкой, за мимолетной улыбкой на губах, которая оценивает его шутку. Он наслаждается не мной, а отражением себя во мне… Ну прям типичный пример нарциссического расстройства: психологам только брать указку, да нахаживать круги вокруг самовлюбленной статуи! И мне все равно, какими благотворительными организациями он прикрывается. От моего наметанного глаза не скроешься. Две чашки капучино нам приносят быстро, даже сверхбыстро, как будто секунда промедления будет стоить официанту работы, а Дженсен, даже не позволяет чашкам коснуться барной стойки. Забирает их налету в руки. Я уже поняла — он не делает ничего необычного; просто выдрессировал манеры. Джентельмен всегда, ведь вдруг его снимает скрытая камера? Надо выдержать образ красавчика без недостатков… Уголок рта тянется наверх от мысли про скрытую камеру. — Желательно вообще высыпаться, — оправдываю свое выдуманное, чрезмерное потребление кофе. На выдохе плюхаюсь в кожаное, белое кресло. Две чашки приземляются на стеклянный, кофейный столик. Беседа льется сама собой: как будто кран прорвало, потому что мы, мать его, созданы друг для друга, и вот-вот заговорим о ролях мужчины и женщины в семье, чтобы каждый поставил галочки в своих списках. Ну, если Дженсену будет интересно, то в моем списке условий у него одни крестики. Кроме пункта ебанутой красоты, конечно же. — Ну, это уже жанр фантастики… — на выдохе садится в свое кресло Дженсен, комментируя мой совет про «выспаться». Садится, как царь батюшка, естественно. Колени в стороны, спина прямая, взгляд прямо и точечно попадает в цель напротив. Хищный, но на привязи, и поводок у него самого в руках. Продолжает изучать, но молча. Не кормит эксклюзивами. Но эй, не на ту напал: закидываю ногу на ногу, оголяя колено под черным, шелковым платьем. Смотрю в ответ. Как будто уже бодаемся, но еще рано. Он не успевает сузить с интересом глаза, потому что их сужаю я: — А ваша жизнь сейчас — в каком жанре? Что бы Дженсен не ожидал — этот вопрос заставляет его на секунду смутиться. Дергает бровями, ослабляя схватку взглядами. Не с журналистом вроде присел выпить кофе, а по ощущениям — над головой повис пушистый микрофон. Ему мерещится, еще рано, в белоснежном отельном ресторане занято всего пара столиков. Пока в голове кипятится ответ, я резким движением наклоняюсь к столику за капучино. Спокойствие Дженсена непоколебимо. Его взгляд прослеживает, и встречает меня уже потеплее. Отвечает без запинки: — Моя жизнь уже давно комедийный триллер. Что бы я не ожидала — этот ответ заставляет меня повременить с первым глотком. Чашка застывает у губ, закрывая их вместе с носом так, что его взору оставались только мои сверкнувшие чем-то глаза. Он так внезапно бывает искренним, что тяжело понять: выученная ли это трагическая роль или маска человека, выигравшего в лотерею, трещит по швам. Не знаю, Дженсен, и не давай мне повод интересоваться тобой дальше внешнего вида. Он ведь говорит это без намека на улыбку. Хватает мою поверхностную тему и отправляет камнем на глубину. Обозначает тон беседы, в котором хочет продолжить. Любитель контроля. Это он просто не знаком со настоящим любителем контроля — со мной. Мне хочется злобно расхохотаться уже в кресле, ведь если он, супер звезда с миллионами на счету, воспринимает свою жизнь, как триллер, то у меня для Дженсена плохие новости. Приставка комедия скоро исчезнет. Добавим каплю мелодрамы. Делаю глоток теплого капучино, и тянусь рукой непонятно куда вниз по креслу… — Я бы посмотрела такой… — хочу продолжить тематику фильмов, но пальцы находят только кожаную текстуру кресла. Глаза расширяются в нарастающей панике. — Черт, где мой телефон? — шепчу себе под нос, не ввязывая в возникшую проблему Дженсена. Даже не смотрю на него, а взглядом общупываю ближайшие поверхности. Ближайшие пустые. Вытягиваю шею в сторону барной стойки. — Кажется, оставила на стойке, сейчас я… Ради приличия поднимаюсь на несколько сантиметров от кресла. Но Дженсен одним рывком опережает: — Сейчас принесу. Даже не задает вопрос, даже не смотрит, даже не дожидается моей заготовленной реакции восхищения, а просто решительной походкой отдаляется. Притянутая к ушам улыбка исчезает, как только он поворачивается спиной. Видел бы он меня настоящую, он бы захотел долбануть меня головой об стену. Любую гадость я делаю с невозмутимым лицом. В фотоаппарате открываю разъем для второй карты памяти и достаю мини флакон с прозрачной жидкостью. Действую незамедлительно, без дрожащих рук или отдышки. Наклоняюсь к столу, и тянусь к его капучино, чтобы вылить содержимое за раз. Тайминг соблюден. Пустой флакон сую обратно и захлопываю крышечку разъема. Когда откидываю свои черные локоны назад, то в поле зрения уже попадает мой случайно забытый айфон на барной стойке. Рука с татуировкой протягивает его мне. Вежливо, аккуратно, а я, прежде чем забрать, прогуливаюсь невежливо взглядом от пальцев до выпирающих вен на предплечье. Оцениваю уровень сложности третьего этапа, пока не наступившего. — Спасибо, — с легкой улыбкой поднимаю к нему невинно голову. Получаю короткую, вместо «пожалуйста», в ответ. — Так что? — умело возвращаю тему разговора со дна, когда Дженсен падает в кресло. — Комедию я еще могу понять, — берет наконец-то в руки свой капучино, на который я не обращаю внимания, — а откуда взялся триллер? Делаю глоток своего и вскидываю наверх брови, не прерывая кокетливый зрительный контакт. Он делает глоток своего, но задумывается с вытянутыми губами. Морщит лоб в попытке сформулировать предложение правильно, по учебнику, даже когда не на работе. Дисциплина у него тошнотворная. — Чувство ответственности, — кивает сначала в сторону, но поспешно возвращает глаза ко мне. — Внимание, — да он же рисует портрет, который был нарисован мною десять минут назад! Мое эго в восторге. — Постоянное напряжение. М, любитель накидать на себя пуху. Один ходячий ред флаг с зелеными глазами. Серьезная тема волнует его только сейчас, но первая вспышка камеры в комнате фотосессий выбелит воспоминания. Наполнит дешевым светом. Коктейль из девичьих духов опьянит. Он с гордостью сожрет все то, что делает его жизнь триллером: не спеша, с ножом и вилкой, соблюдая этикет, прожевывая каждый отвратительный кусок, который потом застрянет в горле. Даже великолепный, итальянский капучино он наверняка считает отвратительным, потому что приготовлен в отеле, а значит — далеко от дома. А я… моя работа в жанре детектива окончена минуту назад. Капучино можно оставить и перейти к следующему этапу, но я нарочно растягиваю время. Задумчиво клацаю черными ногтями по чашке, не прерывая наш взаимный анализ. Он дает мне ровно то, что мне нужно видеть: симпатию, ни к чему не обязывающее внимание и холод. Конечно же, холод, чтобы прочертить границу допустимого, и чтобы я попыталась ее пересечь. Кошки-мышки он любит, но только если он будет кошкой. А если нас двое? Он узнает мои желтые глаза? Я не пытаюсь пересечь границу, а его это удивляет. Заставляет смотреть пристальнее, зарываться во мне глубже, лезть под платье и кожу… А я молчу и тяну время. Что, уже нельзя совместить приятное с полезным? Тем более, когда Дженсен считает себя самым умным в каждой комнате. Очаровательно. — Думаете, Вас преследуют? — мой хищный и хитрый взгляд встречается с его, наполненным сдержанным интересом. Куда он потом выплеснет всю эту… накопленную эмоцию? Но моя интонация даже не пахнет серьезностью. Еще чего! Никаких намеков до начала спектакля, как бы сильно мне не хотелось потыкать его стальное эго палкой. Моя наигранная гримаса детектива вынуждает его усмехнуться, опустив покачивающуюся голову вниз. — Надеюсь, что нет, — произносит все еще с улыбкой. Жадно сглатывает капучино, в нетерпении продолжить. — Ну, по словам Клиффа, нет. Незапланированное любопытство выталкивает из меня вопрос: — Клиффа? Мне остается последний глоток, но я останавливаю себя. Импровизационный сценарий только что родился в голове. Сука, иногда так тяжело не выходить за рамки прописанной роли… — Телохранитель, — разбрасывается информацией легко, что подчеркивает некомпетентность телохранителя. Видимо, информация давно общедоступная, и никакими секретами с незнакомкой он не делится. — И просто хороший друг. Да, смешно, но я отрываюсь от спинки кресла и приближаюсь к нашей общей территории, к столику. Игриво приподнимаю плечи, оборачиваюсь по сторонам. Осторожно подбираю слова в шуточной обертке неформальной беседы. На самом деле — информацию хочу вытянуть ключевую. — Он и сейчас Вас охраняет? — закусываю губу в улыбке. — Силой мысли? — добавляю щепотку преувеличенной загадочности, и обвожу руками круг в воздухе, типа магический шар… Где мои контракты в кино? Успеваю восхищаться самой собой. Лишь бы не столкнуться с его эго в стратосфере и не взорваться в межгалактическую пыль. Нет, но чувствую, что наш зрительный контакт искрит, как наэлектризованный провод. Дженсен верит моей наигранной, детской интонации и снова красиво усмехается, в этот раз с вырвавшимся смешком. Не удерживаю свою назойливую улыбку, когда слежу за его. Сука. — Не сомневаюсь в его способностях, — на усмешке проговаривает он, протягивая пустую чашку на стол между нами. Намекает на точку в разговоре, — но пока что — он охраняет номер. Мой план рушится на глазах; я точно слышу, как трещины разбегаются молниями на моей стеклянной маске, но профессионализм не позволяет негативной эмоции отразиться на лице. Соблюдаю спокойствие с застывшими, приподнятыми уголками губ. Выгляжу наверняка жутко, поэтому закрываюсь последним глотком капучино. Предлог провести время вместе иссяк. Причина нашей встречи — черная жижа на дне чашки.

Рука Дженсена тянется за айфоном в его заднем кармане джинс. Взгляд сбегает. Я теряю его. Срочно дефибриллятор. Разряд. — Какой-то странный вкус кофе, — громко прокашливаюсь после того самого, последнего глотка. Морщу нос, рассматриваю жижу на дне чашки, снова не рассчитывая на помощь, — не замечаете? — с легкостью интересуюсь, будто вопрос не жизни и смерти. Отыгрываю. Сдерживаю обморок. — Живот плохо реагирует. И голос мой куда-то поплыл, и глаза начинают закрываться. Отдышка, Боже, и где я научилась отыгрывать приступ?.. Чашку дрожащим движением опускаю на стол. — Вроде, обычный капучино, — рука Дженсена так и не успела вытащить из заднего кармана телефон. Остался там. Руку возвращает: обе складывает в замок у себя на коленях, когда наклоняется вперед, ближе ко мне, волнуется. Актерская жизнь подождет еще пару часов, а он и не против ее отложить. Встревоженное внимание целиком направлено на меня. Как мило. — У тебя аллергия на что-то? Блять, на что у меня может быть аллергия, думай-думай… Да какая разница? В сумке точно валяются несколько пачек таблеток. Хорошо вяжется с любой аллергией. Тем более, сам Дженсен не продержится больше десяти минут. Тело сгибается пополам. Руку кладу на живот и слегка сжимаю ткань черного, шелкового платья. — Я не переношу лактозу, но… — вспоминаю модную аллергию двадцать первого века, но продолжаю жалобно скулить себе под нос, — тут же соевое молоко, — аж закатываю глаза, — должно было быть… — намеренно игнорируя присутствие Дженсена и его обеспокоенный, впивающийся в меня взгляд. — Спасибо, я-я пойду, — оторваться от кресла тяжело, ведь нужно не забывать про подкашивающиеся коленки, — кажется, в номере были пробиотики… А еще и головокружение накрывает, у-у-у… Честно говоря, с полузакрытыми глазами действительно тяжело передвигаться среди стеклянных столиков. Было бы тяжело, но я не успеваю сделать и одного неуклюжего шага, как меня под руку хватает герой-спаситель — Дженсен Эклз. Что-то он долго. Я уже думала, придется падать в обморок, а обмороки я еще не отработала в театральном. Ничего не говорит, просто решительно ведет обратно в коридор. Впивается пальцами в мое тонкое предплечье так, что хочется отдернуть руку. В очередной раз он подтверждает мою сырую теорию: связывать будет непросто. Раз драка неизбежна, может не будем медлить? Придется напрячь все мои отсутствующие мышцы, чтобы узел получился тугой. — Какой номер? — уточняет на подходе к лифтам. Проработку детального плана прерывает горячий шепот над ухом. Щекотно. Пытаюсь не реагировать, ведь боль в животе должна перевесить, но на один миг — уголок рта дергается вверх. Видимо, Дженсен уверен, что у меня и слух пропадает, но я лишь глубоко и прерывисто вздыхаю. Опрокидываю голову назад, как будто вот-вот упаду на спину, но Дженсен крепко обхватывает талию. Жар в теле — уже не шутка. — Т-т-триста третий, — отыскиваю информацию в своем фейковом, затуманенном состоянии. На самом деле вспоминаю, где лежат веревки. Свободной рукой Дженсен нажимает кнопку лифта, чьи металлические двери с приятным звонком раздвигаются. Меня заводят внутрь, но теперь нежно надавливая горячей ладонью на спину. На голую спину. Сука. Помимо его кожи чувствую кусочек холодного метала. Среди пальцев. На пальце. Кольцо. Сука. Пора бы жидкости в его капучино начать действовать. Пора бы ему перестать быть таким сильным и заботливым, иначе меня пробьет на сочувствие. Пора бы мне действительно выпить пару таблеток из своей сумки. Металлическая стена лифта встречает спину ледяным укусом. Нас. А, нет, облокачивают только меня, а сам Дженсен (я пытаюсь не открывать глаза) дышит передо мной. Склоняется надо мной статуей. Руки с меня не спускает, впивается, контролирует. Не задает тупых вопросов «как ты?», чтобы лишний раз не напрягать. Только внимательно смотрит, наблюдая за изменениями на лице. Каждый странный вздох вызывает у него реакцию: то крепче сжимает плечо, то приближается, то пытается исцелить напряженным взглядом. Нихера во мне уже не исцелить, Дженсен. Разница между нами лишь в том, что я притворяюсь два дня, а не всю жизнь. Вижу его полностью. Да… я все-таки приоткрываю веки. Не смогла удержаться, чтобы не посмотреть напоследок в его невинные глаза. Светятся искренним, зеленым. И в дополнение к игре я получаю настоящий ком в животе. Как говорится, пранк вышел из-под контроля. Двойственное чувство. На секунду мне кажется, что я не смогу завалить свою знаменитую цель. Если буду смотреть ему в глаза — не смогу. А если бы пришлось бегать за Дженсеном со сковородкой, как в прошлом месяце за чикагским банкиром, мне бы не повезло. Старику было восемьдесят, одного удара по затылку достаточно, а… А Дженсен? Дженсен бы поймал мою руку в процессе замаха. Сжал бы, сукин сын, и не отпускал. И не ударил бы в ответ. Смотрел бы глубоко в глаза, пока бы я не заплакала от осознания беспомощности. Так вот: я готова заплакать от осознания беспомощности прямо сейчас, и дело не в его физическом преимуществе. Есть что-то другое, особенно в моменты, когда посторонний, фоновый шум давит на уши, но его молчание и дыхание рядом — громче. Привлекает внимание больше, чем дребезжащий лифт. Звуки меркнут на его фоне. Да и кто угодно другой на его фоне — тоже. Я же фотографировала сегодня весь каст: я знаю, о чем говорю. Металлические двери раздвигаются. Меня аккуратно отлепляют от стены, как любимый плакат. Сначала двумя руками, а потом, так как мое состояние живота заметно ухудшилось, берут за талию, а одну мою руку кладут на широкие плечи. В той руке телефон, и мне бы надо снять чехол, чтобы достать ключ-карту. Именно этим я и пытаюсь заняться, когда второй рукой тянусь к своей же руке, которая перекинута через плечо Дженсена. Выгляжу по-идиотски, потому что утыкаюсь в его шею носом. Ох уже этот Том Форд. И Дженсен Эклз тоже. По моим неловким движениям понятно, откуда такая внезапная тяга к телефону. Ногтями хочу поддеть край чехла. Дженсен терпит это ровно две секунды, прежде чем закатывает глаза и забирает телефон из моей руки, как у непослушного ребенка. Триста третий он находит быстро, в нескольких шагах за углом, и так же быстро достает ключ-карту из чехла. Профессионально, одной рукой, ловким движением двух пальцев. Делает дела одновременно: прижимает меня к нему, хватает ключ-карту зубами, возвращает в руку и прикладывает к сенсорному замку. И откуда у него столько сил? Он должен быть уже в отключке по моим расчетам. А он даже заходит со мной в номер и спрашивает: — Где?.. Где-где… бархатный, зеленый стул вон там, у стены. А я никак не могу выйти из роли больной расстройством желудка, поэтому поднимаю слабую руку в сторону зеленого, бархатного дивана. На нем моя черная сумка. Нужных таблеток там нет. Но откуда ему знать? И зачем? Напротив дивана стоял такой же. Диван-близнец. Меня укладывают туда, как ебанную, спящую принцессу, и я наигранно обнимаю живот двумя руками. Сумку безбожно ворошит. Выкидывает таблетки, ключи, фотографию меня с моей мамой, таблетки, таблетки, да когда уже волшебная жидкость начнет действовать? Слышу: — Здесь куча таблеток. Какие тебе нужны? Лексапро, селекса, эскета… — его голос слабеет, а буквы в непонятных названиях смешиваются в кашу, но читать он не перестает! Упрямый и дотошный. Лишь бы не пришлось брать в руки сковородку, — у тебя тут целая аптека, одни антиде… де… — видимо, драку удалось избежать, а как хотелось… Он и так слишком много знает. Я не рассчитывала, что он действительно успеет залезть в мою сумку. Но вот дочитать названия препаратов не успевает. Кладу голову на бок, чтобы узреть картину целиком: с сидячего положения на диване он особо никуда не сдвинулся. Руки выпадают из сумки и остаются лежать открытыми ладонями к верху, в компании таблеток. Голова расслабленно падает на спинку дивана, упираясь в него щекой. Пред истерическое состояние догоняет. Закашливаюсь остатками смеха, которые удерживала в горле. Как быстро сменяются роли. Какая ирония, Дженсен! А вкус у капучино действительно был странным, только не у меня. Глубоко, тяжело и облегчено выдыхаю. Закрываю глаза на секунду. На секунду — мы выглядим как два обдолбанных наркомана в отельном номере. Оба на диване среди таблеток. Ничего необычного: типичное утро пятницы голливудской звезды. Ни одна уборщица бы не удивилась. И вообще — кто тут голливудская звезда? Хочет или не хочет, а мой талант ему придется признать. В перерывах между стонами. Накрывает жуткое наитие с ним поспорить, пока он спокойно лежит в отрубе, по-прежнему невыносимо красивый, но теперь пассивный и беспомощный. На предплечье остались следы от его пальцев. Кто бы мог подумать! Не от драки! Полчаса назад я мечтала схватить смазливую морду и сжать двумя пальцами, но теперь — я даже взглянуть на Дженсена с ехидной улыбкой не могу. Что у него за тихая суперспособность? Его неподвижное лицо уже внушает чувство вины. Аж где-то в горле застревают извинения, которые хочется выплюнуть наружу. Бывает… …себя настоящую я избила до полусмерти, но не до конца. Она просыпается и кричит внутри, я слышу, но игнорирую. Не играю ни со временем, ни с моральными границами. Ни первого, ни второго не существует. Из-под дивана достаю веревки.

***