You sit and stay, I don't obey, Where do we land in the Black Sea?

***

Я смотрю на Дженсена, и мне кажется, что он обязательно меня убьет. Не позвонит в итальянскую полицию, нет, а расправится со мной лично, как только освободит руки от веревок. Сидит прямо, дергает накаченные плечи, уперто молчит и бешенным взглядом вырисовывает план побега, но понимает: только через мой труп. А кто обещал, что добыча компромата обойдется без прелюдий? Никогда не обходится. Каждый богатый ублюдок в отчаянии отдирает кожу от мяса по-своему. До третьего этапа, все они — пустая бумага, как бы сильно они не пытались доказать свою ценность. Все эти напыщенные павлины — как белые фотографии, которые проявляются в специальных условиях. Условия? Ну, когда как… Кого-то достаточно ударить сковородкой по голове. Кому-то приставить нож к горлу. Удивительно, как угроза жизни заставляет человека назвать код от сейфа, который он не мог вспомнить в процессе вежливой беседы. Дженсена бить не хотелось. Такое лицо? Тоже самое, что разрушить статую Микеланджело: работа у меня морально неприятная, но я все же ценитель высокого искусства. Тем более, от Дженсена не хотели денег. Он не банкир, укравший миллионы. Кажется, его заказ связан с контрактами на фильмы, от которых он должен отказаться (типа, занимает места молодых актеров), поэтому вариант с уговорами не подходит. Уже уговаривали. Уже настаивали. Даже завуалированно угрожали. Но Дженсен, видимо, уверовал, что его супергеройские силы не ограничиваются экраном. Время сюсюканья кончилось. Теперь сбоку от зеленого, бархатного стула-кресла стоит моя камера на штативе, а на стуле Дженсен. Руки связаны за спиной. Ступни также зафиксированы у ножек стула. Веревка, затянутая вокруг груди, вжимает его лопатки в спинку. Я же говорила — комедия кончится, и останется только триллер с Дженсеном Эклзом в главной роли. Никаких разговоров. Один экшн с девушкой сверху, потому что сам он не будет. Приравнивается ли это к измене? Конечно, нет: он же не виноват. Но кто мечтает о видео с твоим членом в случайной незнакомке, которое разлетится по всему интернету, как горячие пирожки? Может, кто-то и мечтает, но не чистоплотный, осторожный, и пример для подражания — Дженсен Эклз. Для него это крах. Может, не карьеры, но морального состояния точно. А что уж там про жену и детей говорить, у-у-у… лучше не разгонять худший сценарий, иначе я не смогу доделать работу без слез. И так уже с хрустом сжимаю челюсть, пока облокачиваюсь на входную дверь и играю с Дженсеном в игру «кто первый моргнет». Естественно, никто не поддается. Мы уже играли в нее, когда сидели в ресторане. Я уже смотрела пристально, проверяя его скромное поведение на прочность. Он уже смотрел пристально, но с приподнятым уголком рта, потому что ему тогда было интересно узнать меня, чтобы забыть… это его личная игра в комедийном триллере, чтобы чувствовать контроль над матрицей. Одно наслаждение выдумать правила и следовать им, но сейчас — поводок у меня. И за это — он наверняка телепатически отправляет мне проклятия. Намек на приятное, поверхностное взаимодействие растворился в воздухе, в котором мы, озлобленные и ядовитые, дышим. Так вот. Сейчас он смотрит с одним единственным интересом: прибить меня гвоздями к этой ебанной, входной двери, чтобы быстрее поменяться ролями жертвы и охотника. Ну, потому что он привык к роли охотника, ха-ха, ладно, сейчас не время писать шутки для стендапа. На моем лице черная, медицинская маска, чтобы самой случайно не стать знаменитой в мире компромата, и первым делом, после того, как пациент очнулся, он зацепился взглядом за маску. Он же понял за секунду, кто перед ним. Шелковое, черное платье на бретельках и такие же, черные волосы. Да, Дженсен, тварь, шлюха, ведьма и все такое, можешь не начинать… Конечно, он попытался спросить, что тут происходит, и что мне нужно, но почему-то замолчал после моего молчания. Оглянулся и увидел камеру с красной, горящей точкой в углу. И предстоящий ужас ему резко стал понятен. Поэтому уже минуту Дженсен молчит, а я, по своему излюбленному сценарию жду, когда клиент успокоится, но… сукин сын назло разрушает и мои планы, потому что даже не начинал слезную истерику. Даже с позиции жертвы давит аурой. Прибивает мысленно к двери, к которой я прислоняюсь. Чувствую издалека руку, нежно, но сильно сжимающую мою шею. Слышу шероховатый шепот над ухом: «а теперь что?». От этой одной звуковой галлюцинации заправляю черный локон за ухо. «Что будешь делать с компроматом, на котором мы кончаем вдвоем?» Ладно, хватит. Прокашливаюсь так, словно Дженсен без умолку разговаривал вслух и надоедал мне несколько минут, но на деле? Глаза в глаза. Вскрывает прямым, обжигающе холодным взглядом. Ненавидящим. Сдерживающим агрессию, ведь он человек культуры. Взглядом «я прожил много, и это не худшее, что случалось». Даже где-то там, внутри, промелькнула капля разочарования… То ли во мне, то ли в своем психологическом анализе. Он ведь, дурак, согласился выпить кофе с незнакомкой, потому что понравилась. Ну и специфичные же вкусы у тебя, Кристиан… Дженсен. Чувствую себя липкой и запутанной в паутине собственных мыслей. Как будто наступила в болото, из которого не могу поднять ногу, но я упрямо поднимаю. Секундная стрелка над диваном напоминает о строгом расписании у нас обоих, все люди взрослые и занятые, отложим детский сад, делаем дела и по домам. Приходится оторваться от двери. У нас есть час. — Как? Босоножка не успевает коснуться ламината, как разражается гром в исполнении главного героя. Главный герой сериала, главный герой всех ваших жизней, какая уже разница… Тихим, монотонным голосом, словно Дженсену жизненно необходимо подчеркнуть незаинтересованность в сложившейся ситуации. Как будто спрашивает от скуки, заполняет пустоту еще большей пустотой, но красивой, многообещающей, напускной, по привычке, короче… Даже не уточняет, что «как?», потому что пару айкью в моих глазах успел рассмотреть еще в ресторане. Обосрался не везде. Пока следил за самым важным (новый человек, разговор, распорядок дня), упустил из виду мелкую деталь, от которой не ожидал подставы. Делаю еще шаг в его сторону. Раскрываю загадку: — Капучино. Ну, если ему настолько интересно знать, пусть знает; пусть смакует эту информацию сколько угодно! Пусть прокручивает ее в мыслях, как стеклянный шарик со снегом со всех ракурсов, чтобы попробовать угадать — откуда ждать плохой погоды? Нужно выучить урок. Но неприятность в том, что это не урок, а одно единственное последствие неверных решений. Переобуваться поздно. Но вряд ли он планировал. Времени отстреливаться колкостями нет. Злиться конкретно на меня — смысла нет. И так понятно, что я не заказчик и… не особо одаренная фанатка. Мой разум слишком трезво мыслит для влюбленной без ума девчонки. Он же видит и видел: коленки не подкашиваются, покраснения на лице нет, отдышки и запинок нет… может, он даже удивлен. В широко распахнутых, зеленых глазах — загрузка: взглядом бегло обрисовывает воспоминание, в котором он подносит чашку к губам. Ошибка. Дженсен шумно, искренне усмехается куда-то в сторону, в надежде сбежать от самого себя… Сочту за комплимент. А пока что — делаю еще шаг. — Это Даниил? Прерывает приближение хищника. Напряжение, которое он искусно удерживает под стальной кожей, скоро полопает капилляры в его глазах. Настолько спокойно сидеть и не дымиться — вредно для психики, но Дженсен старается. И только бесконечные вопросы начинают портить его непоколебимый образ: он волнуется, он раздражен и он хочет немедленно выяснить правду. Но показывать свое нетерпение не хочет, не по-мужски, не его стиль, от принципиальности не отказывается даже в экстремальных ситуациях. Почему? Я ведь могу и рассмеяться… А его эго итак уже изрешетовано моими колкими ответами. Что полчаса назад. что сейчас. Ладно, не буду добивать, но я неожиданно улыбаюсь и останавливаюсь. — Кто? — наклоняюсь вперед со сдвинутыми к носу бровями. Как говорится, просвети меня в свой лор, Дженсен, потому что времени на изучения твоей Википедии я не выделила. И если ты подозреваешь какую-то Даниил, то у тебя больше врагов, чем кажется. Невидимая нить, которая связывает нас, не отпускает. Это единственная неподдельная вещь, которая тянется за нами еще с заднего двора отеля: мы невольно повторяем друг за другом. Дженсен, на удивление, тоже сводит брови и, насколько позволяют веревки на руках, наклоняется вперед. Мы оба смотрим в недоумении. — Моя жена, — прощает мне незнание его личной жизни, и, скорее всего, уверен, что я притворяюсь. — Она устроила проверку? Боже. Настолько все хуево в твоей жизни? В наших? Не говорю, но на половине моего лице можно прочитать субтитры с вопросительными знаками в конце. И теперь Дженсену особенно понятно, что я не в курсе. И жена не в курсе. И я точно не пытаюсь играть роль железной леди, потому что больше невыгодно. Мне не за великолепно отыгранную роль платят, а за великолепно качественный видео-файл. Поэтому и не играю, а отдыхаю: удивляюсь, усмехаюсь в черной маске искренне. — Если вы так развлекаетесь, я не осуждаю, но… — приходится добавить жеста в виде открытых, поднятых в защиту ладоней, — могу порекомендовать семейного психолога. Но при этом не забываю приближаться. Вообще-то — наши колени должны вот-вот соприкоснуться, и если бы вид Дженсена Эклза меня не слепил, я бы начала действовать. Но я не могу игнорировать невыносимое притяжение между коленями, как будто если начать, то нас обоих убьет током. Но от него уже пахнет солнцем, от которого хочется отвернуться. Совершенное творение космоса, до которого дотронуться не судьба. Только смотреть. И то, смотреть придется сквозь боль в глазах, как будто их пытаются на живую выковырять. Так гласит легенда о Дженсене: нельзя касаться, чтобы не сгореть, но и нельзя смотреть, чтобы не сгореть. Ну, или я сама эту легенду только что выдумала, и что?.. Какие только поэмы не напишешь, пока смотришь ему в глаза. Он не сдается. Осанка ровная, дыхание ровное, взгляд ровный… как будто меня принуждают заниматься сексом на камеру, а не его. Раз он такой спокойный, а адреналин запустил кровь к моим рукам, то я могу потянуться к ремню на его черных, скини джинсах и не обжечься. Мы еще и оба в черном, как будто выбирали дрескод для свидания. Только кусаемся взглядами, как мистер и миссис Смит. Пальцами дотрагиваюсь до металлической бляжки. Холод ошпаривает. — Что ты хочешь? — и его холодный голос тоже. Вибрация его низкого голоса будоражит желудок. Это прирожденный талант — заставить профи своего дела усомниться в отточенных навыках. Я застываю, потому что сомневаюсь. Все остальные много разговаривали, и часто мимо темы, часто плакали, часто предлагали лично мне чемодан денег, невольно помещая меня на пьедестал. Я могла улыбаться, громко смеяться, недовольно цокать, демонстративно молчать, потому что сценарий читала только я. Потому что написан он — моим почерком. Я главная! Я дергаю за нитки, привязанные к их нервным окончаниям, сука! Вдруг чувствую, что какая-то нитка оказалась привязанной ко мне. И меня дергает. Я управляю, но немного управляют и мной. Вздыхаю, закатываю глаза и злюсь сама на себя. Нахуй позерство. Сглатываю подкатившую желчь в горле, но остатки транслирую через глаза. Маска закрывает все остальное, поэтому сжигаю его черными лазерами. — Если честно, я… — возвращаюсь к ремню, бляжке, и игнорирую зрительный контакт, на котором Дженсен настаивает, — ничего не хочу. И один Бог знает, что я имею в виду: уничтожение карьеры Дженсена или секс. Ничего из этого не хочу. Не отказалась бы от нормального капучино у себя дома, потому что этот отельный, итальянский, из их дешевой кофема… — Что они хотят? Мечту обрывают на полпути. Его вопросы учащаются. Скорость перезарядки учащается. Пульс, наверняка, учащается, если учесть капельки пота на его лбу. Сдувает боковую челку с виска. Стреляет уже не с умом, а с нарастающей паникой, промахивается… эх, Дженсен. Он умный и он знает, что ключевые вопросы останутся без ответа, но ему жизненно необходимо спросить. Сидеть смирно и терпеть унижение не может. Уже забывает про попытки казаться непробиваемым. Я же говорила: броня трещит, жмет, сдавливает артерии; он потеет, готовый взорваться искренней ненавистью. Ремень расстегиваю полностью, позволяя двум концам повиснуть. — Уже ничего, — пуговицу на джинсах расстегиваю с тем же невозмутимым видом. — Только видеофайл, который я им отправлю. Дженсен резко двигает бедрами так, чтобы мои руки рефлективно дернулись в стороны, подальше от него. Ножки стула скрипнули по ламинату, как ногти по стеклу. Отвратительно. Мы в кадре, Дженсен, улыбаемся и машем, на нас направлена камера! Что за импровизацию ты тут исполняешь? Терпение лопается капиллярами в глазах, и кто знает, какой из них окажется последним… Возможно, это его первая и последняя попытка вырваться из плена веревок. Не получилось, значит брыкаться и позориться больше не будет. Его спокойствие нарушают две вещи: капли пота на лбу и быстро вздымающаяся грудь. Я знала, что взглянуть на Дженсена, лишенного возможности контролировать, будет увлекательно. Ажиотаж оправдан. Под маской не видно мою натянутую улыбку, которая посвящается его кратковременной истерике. Руки возвращаю к джинсам, чтобы стянуть их с трусами Келвин Кляйн. — Смешно, — но теперь на очереди тихие, истерические усмешки. Не дергается, а улыбается куда-то в сторону, потому что не выносит и половины моего наглого лица. — Это… — кивает, разговаривая со стеной, тумбочкой, холодильником, или куда он там смотрит на пике психоза, — очень смешно. Стягиваю медленно, стараюсь аккуратно: все еще не задалась целью причинить ему боль или дискомфорт. Комментирую его предистерические смешки: — Это хороший способ снять стресс. Ладно. Моральный дискомфорт все же доставляю, когда издеваюсь и отстреливаюсь сарказмом. Мне же тоже нужно справляться со стрессом! У всех свои способы. Мой способ — втыкать в сердца тонкие иголки. — А все эти антидепрессанты ты глотаешь до того, как разрушить хорошему человеку жизнь, или после? — вдруг выпаливает Дженсен на одном дыхании, развернувшись с новым выражением лица ко мне. Кивает в сторону разбросанных таблеток на диване за моей спиной. — Чтобы справиться с чувством вины? Он безжалостно засаживает нож прямо сквозь ребра. Видимо, готовился. Высматривал, целился, и попал. Без прелюдий и предупреждений, а я, вообще-то, воспитанная. Нарисованную мишень на лбу я чувствовала, но не знала, когда прилетит. Прилетает. Это полный крах его личности. И если бы я не познакомилась с ним полчаса назад, я бы не придала словам значения. Но я застываю в немом восхищении, ужасе… Можно обойтись без секса. Дженсен Эклз, который беспощадно вскрывает девушке зашитую рану, чтобы порвать там еще пару сухожилий — вот он, компромат. Вот, что нужно людям в черном, а не дешевое, банальное порно, который любой ИИ сгенерирует… Прощаю его, если что. Ситуация стрессовая: он пытается опрокинуть все рычаги, в надежде, что какой-то отвечает за команду «стоп». Но эй. Не надо меня недооценивать. Варианты ответов неверные! Вообще-то, таблетки я пью и до и после работы, чтобы в истерическом припадке не броситься под первую машину. Не угадал, ха! Я, как шкура животного, только человека, высушенная и не живая. Ясно? Ясно? Один один, потому что капилляры в глазах скоро полопаются у нас обоих. Сбиваю дыхание. Зеркалю. Мы одинаково задыхаемся, забирая друг у друга кислород. Я останавливаюсь окончательно, когда опускаю руки. Дженсен получает заслуженный, бешенный, впивающийся в него клыками взгляд. Да я готова разорвать эту его пульсирующую вену на шее, чтобы доказать, насколько ахуенно я функционирую под таблетками. Я была такой мягкой, и ради чего? Меня фигурально раздевают до гола. Никакого железа под кожей нет: такие же дурацкие, человеческие органы, которые реагируют на слова. Живот делает скачок. Виски сдавливают голову. Пальцы дрожат, но чтобы не сдаваться, я хватаюсь за бархатные подлокотники стула. Ну раз так будем разговаривать… Оставляю между моим и его лицом сантиметры. Для полного погружения рывком стягиваю маску на шею. Он не может не увидеть отвращение, в котором изгибаются губы: — Думаю, ты сам жрешь таблетки на завтрак, чтобы хватало сил отыграть роль этого хорошего человека. Встретились как-то две пластиковые куклы, которые вдруг стали живыми и искренними, сука… И взорвались. А светом взорвавшейся звезды мы восхищаемся и не думаем, как же больно, наверно, было, разлетаться в одиночестве на атомы… Мы разлетаемся на куски вдвоем, но одни. Наблюдаем за трагедией в первом ряду, но не поможем. У каждого свое. У него кожа сейчас разойдется по швам, как молния. Я расстегнула ее везде, ясно? И под ней — сука, настоящий Дженсен. Какой настоящий? Ну, по крайней мере, не из воска. С бьющимся сердцем, надеюсь. С нервами на пределе, надеюсь. С жуткой, искренней ненавистью, которую он взрастил за несколько минут ко мне (взаимно), но также — с блевотной, необъяснимой жалостью к другому человеку, потому что тот другой человек — тоже человек, и у него сбито дыхание, у него сбегает взгляд, у него вырывается из ребер окровавленное сердце, а из горла поток несвязных предложений, типа Прости меня, блять, Дженсен, но ты притворяешься на своей работе, я на своей, и если тебе будет легче — я не хочу не тебя, а не хочу делать больно тебе, потому что ты похож на зеркало, от которого хочется отвернуться, которое хочется закрыть полотенцем, чтобы старая я, мертвая я, вдруг не восстала и не убила новую меня, и так по кругу, понимаешь, Дженсен! Но я просто молчу. И если бы ему было что сказать, он бы сказал. Он может прямо сейчас рассмеяться в сторону из-за нервов, но нет: продолжает смотреть в глаза. А самое тупое последствия взрыва: счет возвращается к ноль ноль. Мы оба обосрались, потому что ни в какую маску супергероя уже не поверим. Дженсен целился и попал. Я целилась полчаса назад, но не думала, что нажму на курок. Нажимаю и попадаю. И что теперь, а? Счастлив? У нас что, от любви до ненависти? Его по-прежнему красивое лицо усмехается. Уголок рта тянется наверх. — Это моя профессия, — поднимает подбородок, вскидывает брови, играет желваками. — Я же сказал: комедия и триллер. Смотреть в глаза недостаточно. Я по очереди смотрю то в левый, то в правый, чтобы он тоже прочувствовал мою устойчивость. — А это моя, — дергаюсь вперед, тут же сжимая губы в тонкую линию. Теперь он видит все: долгое отсутствие губ соперника в поле зрения притягивает Дженсена к ним. Старается не смотреть, но его взгляд, маска, суть — предательски падают. — Триллер в жанре триллера с примесью триллера, — утрирую, драматизирую, не могу не оправдывать посещения театрального кружка. Мои гримасы не сочетаются с его покерфейсом. У меня складки на лбу ходуном ходят от эмоциональных качелей, на которые Дженсен нас посадил: от безразличия, до отвращения, до ненависти. Надо успокоиться, глубоко выдохнуть, набраться сил и… …Въебать сильнее по его раздутому эго. — Если тебе интересно, — отлепляю затекшие ладони от подлокотников и выпрямляюсь, но только на секунду. В следующую секунду уже собираю волосы в хвост, — я вообще не хочу. Выделяю слово «вообще», чтобы развеять оставшиеся недосказанности. Хотя, изогнутых в отвращении губ недостаточно? Ну или, заметно по крайней мере, что стеснительного румянца на щеках нет, потому что я не нервничаю, не крашусь, не влюблена, потому что каждый мой неровный вздох — бизнес и ничего личного. — А я так надеялся, — продолжаем бодаться, даже когда время обоим заткнуться. Ну, или хотя бы сомкнуть губы, а какие там уж звуки вырвутся… Стадия отрицания у Дженсена затягивается. Глаза блестят попытками сжечь ведьму издалека. Он весь светится саркастическим настроем. Ага… я игнорирую. Опускаюсь на колени: сначала левое, потом правое. Придерживаясь за него колени. Зеленый цвет в глазах заметно тускнеет. Ноги, тело, плечи, бедра — Дженсен целиком начинает ерзать и лихорадочно сглатывать подступающие матерные слова. — Ты серьезно? Видимо, стадия торга, но отвечать на вопросы не собираюсь. Мне неинтересно. Я тихо злюсь и игнорирую. Решительно поддеваю края джинс вместе с боксерами, и с небольшим усилием, рывками, стягиваю ниже коленей. Мы оба перестаем дышать. Что тут скажешь… Как с глянцевых страниц плейбоя. Порно индустрия много теряет. Прям много. Гладко выбритый. Пахнет чем-то дорогим даже здесь. Не потому что всегда готов, а потому что должен наслаждаться собой ежесекундно. Спать с кем попало? Лучше простое, человеческое подрочить, чем начищенный алмаз откажется в компании уличных булыжников. Да, я знаю, за кого он меня принимает. Только из соображений чистоплотности он не мог позволить себе свободу. Любой шаг в сторону с красной дорожки — и наступишь в грязь. Он привык жить звездой среди звезд. Исследовать темноту космоса ему не интересно. Эгоистично, но вслух, он, конечно, не расскажет о своих истинных намерениях. Вслух — только размытые фразы, в которых каждый может бултыхаться, как хочет. «Люблю вас всех, ценю ваше внимание, спасибо каждому, и чем я заслужил?» на репите. А слова знаменитого актера, которому хочется отсосать, всегда принимают за чистую монету. Такие правила. Я не хочу, я не принимаю, я просто внешний наблюдатель. И мои наблюдения беспристрастны: Дженсену предстоят долгие оправдания, почему его член в приподнятом состоянии. Будь я в приподнятом настроении пятиминутной давности, я бы задушила его издевательским вопросом. Изогнутой бровью хотя бы, но честно? Даже поднимать к нему глаза не хочу. И так потратили время на соревнование остроумных ответов. Кто проиграл? Дженсен проиграл, когда согласился выпить кофе, конечно же. Раскрываю влажные губы, чтобы заглотить полностью. Прерванный, хриплый скулеж: все, что я слышу сверху. Как я и думала: сдержанное, озлобленное, сквозь стиснутые зубы и губы, потому что Дженсен может подстраивать под себя любые правила, но не биологию. И брыкаться особо нет смысла, потому что от приятного, горячего ощущения внизу не хочется сбегать. Раз изнасилование неизбежно, как говорится… Раз неизбежно, то я сделаю все, чтобы он возненавидел себя за то, что не может контролировать ситуацию. Меня, себя, нас, как угодно. Может отворачивать голову сколько угодно, и притворяться, что его тело не причастно, но член твердеет на мокрых губах. Я подключаю руку, а он хрипит, по-прежнему с упрямо закрытым ртом. Если бы он открыл его, он бы матерился полустоном и полушепотом. И кому вообще будет адресован этот мат? Кого винить? Все его попытки в серьезность и непоколебимость испаряются на моих глазах. Потому что я держу голову поднятой, даже с его членом во рту. Нет, я вообще не люблю наблюдать за реакцией, но этот экспонат заявлен таким безэмоциональным и непробиваемым, что невозможно не посмотреть пару минут. Зрительного контакта нет. Он откидывает голову назад, на спинку стула. Шея мокрая, вздохи через нос тихие и частые, как будто веревка вокруг его груди вот-вот порвется. Как тот, кто безжалостно рисовал мишень на моем лбу, вдруг уперто отворачивается, чтобы не смотреть вниз? Пытается держаться с достоинством, игнорируя неизбежное удовольствие. Если он заплачет, то только потому что проиграл самому себе. Неисправимый, самовлюбленный, упрямый: по мере перечисления оскорбительных эпитетов ускоряюсь. Углубляюсь. Сверху слышу только хрип. Сама не замечаю, как делаю назло. Я обещала не отдаваться эмоциям, чтобы не раскиснуть, но сейчас я отдаюсь эмоциям, потому что укололо. Сбегаю в мир банальщины, чтобы моя суть меня не догнала. Злюсь на себя. Прямо как Дженсен. Шутка про антидепрессанты, которые нужны нам обоим, уже не шутка. Мне кажется, что его маска терминатора похожа на мою, и сука, если я сейчас начну распутывать наш запутанный клубок из детских травм… Вместо этого злюсь, и уже не смотрю ему в глаза. Даже забываю прислушаться, а слушать есть что. Каждую минуту, уже секунду… его сдержанное, обрывистое мычание сквозь настойчиво сжатые губы. Бедрами двигал в начале, чтобы показательно увернуться, а сейчас послушно сидит, откинутый к спинке. Он такой принципиальный, что невольно начинает мне нравится. А с учетом обстоятельств, это не приятный для меня исход. Я же железная леди, а не потекшая фанатка. А если он узнает, что… а он узнает. Градус моей озлобленности повышается, когда я понимаю, что узнает, поэтому глотаю член как можно глубже, чтобы кончик достал до гландов, чтобы виноваты были мы оба; чтобы Дженсен, наконец-то, приоткрыл губы и не удержал: — Сука… Но на последних буквах губы уже сомкнул, когда понял, что дал слабину. Ничего. Я сочту за комплимент. Не могу не проследить кончиком языка по линиям выпирающих вен. Черт, я должна была догадаться, когда в ресторане увидела выпирающие линии на предплечье. Здесь также, только больше, а значит, еще чувствительнее. Он никогда не узнает об этом, но в каждое движение я закладываю признание. Как бы невзначай, между строк, и если он поэт — он прочитает меня. Он поймет, что я не смогла возненавидеть его по-настоящему. Злит, больно попал, да, но ведь он бодается не специально, а в защиту. Я не безжалостная: могу оценить хорошие качества. Оценила так, что даже жалею. Жалею, что буду гордо молчать, пока он не кончит, и я не выключу камеру. Лишь бы самой не… …Да это все компромат на тебя, ладно? А на меня не нужно. На меня, в любом случае, не видно. Кому интересно, мокро там или нет? Ты заметишь, почувствуешь, сожмешь, но кому ты расскажешь, а? Вот именно. Мычу с членом во рту, и вынуждаю Дженсена притихнуть. Прислушивается ко мне, и я понимаю — мне еще припомнят. Но мне есть что припомнить тоже. Соперничество не заканчивается, а вот время… Время поджимает. Он готов, я готова, а мы здесь не за минетом. Рукой тянусь к дивану, чтобы попасть в сумку. Роюсь недолго и достаю один единственный презерватив. Вряд ли Дженсен слышит шуршание, пока пытается отдышаться с опрокинутой головой. Даже не видит. А когда чувствует, что я натягиваю, то издает что-то вроде утомленного смешка. На очереди смирение, и он… точно смирился. Слюни вообще не нужны, потому что смазки будет достаточно, но для вида я облизываю пальцы и провожу пару раз по нятянутой резине. Между его бедрами и подлокотниками оставалось место ровно для колен, которые я туда помещаю. Сажусь сверху. Наконец-то — побуду выше его. Когда еще? Его молчание меня доводит. Не пойму до чего, но доводит. Игнорирую уже не такой внимательный взгляд на себе, пока делаю грязную, мужскую работу: рукой направляю член Дженсена Эклза в себя. Мне некогда смотреть ему в глаза. Я задыхаюсь сквозь нос, сжимаю губы, и притворяюсь, что мне поебать. Ввожу. Теперь голову опрокидываю я, хватаясь одной рукой за подлокотник, а другой… а другой за плечо Дженсена, потому что оно было ближе. Теперь он знает, с какой силой и почему я впиваюсь пальцами в его кожу сквозь плотную ткань поло. Как будто и так не чувствует, с какой легкостью он заходит в меня. Подозрительно легко, туго и скользко. Думает, наверно: потекла сейчас или пока фотографировала? Его щенячий взгляд, просящий внимание, становится невыносимо игнорировать, но я испытываю себя на прочность. Возвращаю голову вперед, закрываю глаза, пока черные пряди неряшливо падают на половину лица. Резинка с волос слетела. — Ты соврала мне, — шепчет его низкий голос так, что камера не зацепит. Я же говорила: он узнает, прочувствует и припомнит. Подчеркнет, что мы оба немного виноваты. Я виновата больше, чем он. Я игнорирую, пытаясь начать двигаться и не свести себя с ума. — Это… — сдаю себя, когда шепчу на выдохе и обрываюсь, чтобы вдохнуть, — это просто биология. Тем самым, дарю и ему оправдание. Я же говорила: я не изверг. Это просто биология, когда у мужчины на тебя встает, а тебе очень сильно нравится сосать его член. Да, формат свидания нестандартный, и вообще — никто никого не приглашал, но в этом и магия человеческих взаимодействий, понимаете? Понять за пять минут, что вам срочно надо потрахаться, и если это не случится, то разозлимся мы друг на друга еще больше. А сейчас — мы откладываем злость на потом. Ну или мы оба настолько соблазнительно-злющие, что загнали себя в угол. Я волнами двигаю бедрами, пока Дженсен съедает губы. Откидывает голову, но теперь, когда я перед ним, быстро возвращает, чтобы посмотреть и увидеть: я съедаю губы точно также. Пытаюсь двигаться в неудобные для себя стороны, чтобы не давить на заветную точку и случайно не кончить от одного его члена, но мне предательски хорошо даже тогда, когда я замираю. Когда просто чувствую его в себе, а еще хуже — взгляд на себе. Его веки не до конца открыты. Приоткрытые губы — сухие, потому что он начал дышать и иногда позволять себе выпускать стоны ртом. Если он еще раз застонет, я не выдержу. Влажная челка падает на его виски так, словно он готов прямо сейчас фотографироваться для плейбоя. Словно готов сожрать меня, как только дотянется зубами. Я же говорила… выглядит бесподобно, не стараясь. Я выгляжу так, словно кончу быстрее него, и буду выглядеть полной дурой. Стоны смешиваются, перебивая друг друга. Дженсен забывает про манеры перед камерой. Теперь его интерес на сдерживающейся мне. Сдерживающей его имя. Произношу, стону только в голове: Дженсен. Твое имя больше не произносится с саркастическим окрасом. Теперь оно только черное. Ассоциирую с черным, с твоими черными глазами сейчас. Смотрим. Опускаю голову, чтобы соединить еще и взгляды. Наши глаза выглядят интимнее, чем процесс. Вот почему я не смотрела: чтобы не кончить быстрее. Быстрее, быстрее, быстрее, я ускоряюсь, чтобы ускорить его, но ускоряю себя, до низа не опускаюсь, потому что длину не осиливаю, больно; обе мои руки сжимают его мощные плечи, а он даже не ерзает, не отталкивает своим видом, а притягивает, смотрит. Минута тишины в номере обрывистых, уже свободных вздохов. — Развяжи руки. Не шлюха, тварь или слезь с меня, ебучая дура, а «развяжи руки». Надо быть сумасшедшим, чтобы сказать такое. Надеется на мое помутненное сознание, или из-за своего помутненного сознания не отдает отчет в словах? Просьба странная. Отвлекает. И давно мои пальцы на его ключице, а черные волосы закрывают и мое и его лицо тоже? От загустевшего воздуха дышим глубже. Наши взгляды скрыты от камеры. Почему мне наплевать? — Ага, чтобы ты задушил меня… — шепчу с улыбкой, сдаюсь физически, но не морально. Но Дженсен додумывается улыбнуться широко, обнажая блядские зубы. — Если тебе такое нравится. И двигает бедрами вверх, засаживая до предела глубоко. К сожалению, сдерживаю всхлип. Пальцами обхватываю его мокрую шею, впиваясь ногтями. Сжимаю глаза, губы, стенки, замедляю движение вверх-вниз, чтобы продолжить разговор в адеквате. — Нет, — тяжело и горячо дышу над ним, всматриваясь своими полуоткрытыми в его полуоткрытые. — Я хочу умереть от старости, а не от удушья Дженсеном Эклзом. Уже не знаю, шучу ли я или говорю от чистого сердца. Не понимаю свои намерения. Давайте не будем честно. Хватит честности. Иначе от моего честного ответа Дженсен гордо рассмеется и нашепчет что-нибудь еще своим незаконным голосом, чтобы довести. Отказываюсь от чего-то, пока сжимаю его шею, но с большим и указательным пальцами на линии его челюсти. Так хотелось потрогать его еще на улице, с камерой в руках, и теперь я подтверждаю: гладкий и дорогой, как мрамор. — Я тоже хочу умереть от старости, а не в тюрьме, — его движения бедрами не мешают ему внятно разговаривать: все-таки, поймал волну самоконтроля, до которой я еще не доросла. — У меня вся карьера впереди. И без сарказма — он прав. Дженсен не променяет красные дорожки и вспышки камер на тюремную камеру. Его поднимающаяся и опускающаяся грудь предает. Нет отрицания наслаждения, но есть нотки соревнования в выдержке. Он знает, что именно хотят поймать на камеру, поэтому будет весело, если поймают не его, а меня. Как же весело, я сейчас сдохну. — Ты просто хотел похвалиться? — насчет успешной карьеры, очевидно. Не упускает момента напомнить мне, кто здесь настоящая звезда, пока трахает меня из пассивной позиции. Терпение, чтобы подчиняться, лопается. Весь его уставший вид кричит о том, что даже с этой усталостью он сильнее меня. Даже с этой невыносимой пульсацией внизу. Интересно, чья она, я уже не понимаю. Я снова начинаю задыхаться, складывая локти на его плечах, склоняясь над ним… как будто он должен помочь мне не раскиснуть, но он делает все, чтобы я окончательно размякла в отсутствии его рук. Потому что так сильно хочется его руки, что можно начать кричать от одного желания. И он видит мое метание. Видит, как дрожащими руками я обнимаю себя, вытираю лоб, сминаю свою шею, пытаюсь обойти стороной грудь… И жалости ко мне не испытывает. — Развяжи, — повторяет он, не сбивая мучительно-медленный темп. — Мне нужно. А это уточнение заставляет меня остановиться. И движение, и дыхание, и критическое мышление: все на помойку. Столько лет работы, чтобы одно «мне нужно» от Дженсена Эклза заставило задуматься… кому продать душу, чтобы услышать это еще раз? Играет ли он, или ему действительно нужно освободить руки, иначе он не кончит? Без поводка в руках, а ошейника на мне? Может, он и играет, но я почему-то наклоняюсь вниз, за его спину, чтобы развязать веревки. Его мобильник спрятан, номер закрыт на ключ. Единственное, чем я рискую, это дракой бытовыми приборами. Блять, все всегда заканчивается беготней вокруг кухонного гарнитура. Пока я лежу, переваленная через него, его губы упираются в мою ключицу. Пересохшие губы теперь соленые из-за меня. Он бы мог ничего не делать, но он проводит кончиком языка по коже, пробуя на вкус. Прикрываю глаза, пальцы теряют контроль на секунду. Клянусь, если бы он мог дотянуться, он бы разорвал мне сонную артерию. Если бы я была хоть немного в себе, я бы заметила, что какого-то черта — веревка на его груди тоже была развязана, но не мной. Я недооценила Дженсена, пока прислушивалась к его хрипению. Я допустила ошибку, пока концентрировалась на скользящих движениях внутри. Побоялась смотреть ему в глаза, а надо было. Веревки еще не успевают спасть с его запястий, как он рывком притягивает меня к себе. Блядство. Вжимает, ударяет, парализует движения, не позволяя двигаться, пока бедрами вонзается больно и глубоко. Я не удерживаю продолжительный стон, зарываясь своими пальцами в его волосы. Выдираю их, потому что в моей позе больше не за что держаться. Одна его рука ложится по диагонали на спину, протягивается от поясницы к лопаткам. Он уже касался моей спины около лифта: нежно и легко. Теперь? Дерзко, сурово и чересчур тяжело. Пальцы вонзаются в мою голую, горячую спину, наверняка оставляя белые вмятины. Точно так же чувствую текстуру кольца на его пальце. Невольно думаю… все так плохо? Он откидывает голову на спинку, мои губы оказываются перед его. Меня вынуждают. Я знала: он сожрет меня, если доберется. Добирается. Вжимает большую ладонь в мой затылок, чтобы притянуть. Он же сказал. Ему нужно. Наши мокрые губы вонзаются друг в друга, чтобы продолжить борьбу. Я сжимаю зубы, он кусает и оттягивает губу в ответ, я рычу и вжимаюсь сама сильнее, чтобы залезть в его рот языком, недовольно мычу, а он злится, и вытягивает язык навстречу, позволяя ярости овладеть им. Где-то в миллисекундах друг от друга слышатся сука, блять и все по списку… Целуемся, лишь бы не убить друг друга. Все такое мокрое, и я уже не понимаю, где. Слюни, пот, может быть, капли крови — какая разница? Я готова выдрать его волосы, а он любезно готов выдрать мои. Другая рука… блять, другая рука. Другая рука просачивается между мной и им. Между мокрой одеждой, которую и так хотелось сорвать еще в начале, но Дженсен не тратит время. Рука проскальзывает по моему согнутому бедру под задранное, шелковое платье. Кожи касаются его металлические часы, заставляя меня вздоргнуть. Теперь вырваться пытаюсь я, но рука, держащая мой затылок, возвращается к лопаткам, и срабатывает, как бетонированная глыба. Вторая — лезет под ткань трусов. Кладет два пальца туда, куда я боялась. С учетом его решительности, давление должно было отдавать сильным жжением, но прикасается он мягко и нежно, понимая, что особые старания уже нужны. Я ерзаю, но его пальцы продолжают круговые движения. Прерывисто дышу, в отрыве от его губ. Уворачиваюсь, чтобы не потерять сознание. Часто, очень часто издаю невнятные звуки, это конец. Обеими руками, со всей ненавистью обнимаю его затылок. Слышу издевательское: — Что будем делать с компроматом, на котором мы оба кончаем, а? Даже не знаю. Ничего? Уеду из страны, забрав карту памяти из фотоаппарата в чемодане? Животную натуру Дженсена раскрыли, конечно, но мою слабую и податливую? Не позволю увидеть никому. Это должно умереть вместе с нами, ясно, Дженсен? Отвлекающие маневры не помогают. Бешенный монолог в моей голове вырывается никому не нужными остатками: — Дженсен… Сжимаюсь, больше не контролируя тело. Пик напряжения скидывает меня со скалы. Стараюсь стиснуть зубы, но всепоглощающее расслабление не позволяет. Тихий всхлип, писк. Горячие разряды тока разливаются от низа живота до пяток и обратно: в кончики пальцев, в грудь, в шею. Тело покрывается щекотливыми мурашками. Ноги дрожат и содрогаются несколько секунд, пока Дженсен просто впитывает предсказуемую победу. Мне бы еще немного спокойствия, но… Меня хватают и бросают животом на диван. Диван с моей сумкой и таблетками оказывается ближе к стулу, поэтому приземление не мягкое. Таблетки водопадом валятся на пол. Черная сумка зажимается где-то между диваном и Дженсеном. Я не успею даже подумать, как сильно мне он нужен внутри, как Дженсен снова заходит. И теперь — все по другому. Он вдалбливает меня в диван, игнорируя глухое, обрывистое мычание. На руку наматывает распущенные волосы, чтобы потянуть мою голову наверх. Теперь стоны слышно отчетливо. Думаю: сволочь. Теперь его стоны — слышу отчетливо над ухом. Теперь его очередь, потому что ему было нужно. Теперь я вспоминаю, как же сильно он зол на меня за временный контроль. Так зол, что готов еще час в грубой форме доказывать, почему главным должен быть он. И даже если он хочет — я не имею права заметить первой, что он хочет. Все его резкие движения сейчас — сплошная злость. Взрыв перегретого двигателя; тех эмоций, которые он удерживал, привязанный к стулу. Потому что по чужим правилам он не играет. Ему нужно доказать — почему он прав, даже если и так понятно. Если бы он хотел разговаривать, он бы шипел мне на ухо: понятно? А я бы отвечала: да-да, ты лучший, только не останавливайся. Даже если я и так готова умереть, лишь бы в следующей жизни повторить. Последние толчки резкие и медленные. Он теряет силы. С губ срывается стон, сквозь сжатые зубы. Я чувствую горячую жидкость, заполняющую презерватив. Там внутри мокро все, и уже не разобрать, кто виноват больше. Волосы рывком отпускает, я падаю на диван, Дженсен остается во мне и пытается отдышаться. Мы оба. Жаркий воздух номера не дает вдохнуть кислород. Хочется, как в фильмах, задать вопрос: «кто мы друг другу теперь?» Но я знаю, что теперь точно никто. И возможно, еще намечается попытка убийства, но кто кого, не знаю, а если честно? Хочется просто поваляться на диване, пока кости восстанавливают прочность. По ощущениям — он их раскрошил. И рикошетом попало в него самого. Дженсен переваливается на бок, чтобы не сдавливать мое тело неуважительно долго. Вспоминает о манерах. И я, наконец-то глубоко вздыхаю, упираясь щекой в диван. Дженсен дышит наверх, в потолок. На диване мы не помещаемся, поэтому он продолжает лежать боком, плечом упираясь в мое плечо. Душить не пытается. Так… кто мы друг другу? Все-таки? Я вспоминаю реальность. — Я… — силы хватает только на первое слово, а дальше, молчу несколько секунд. Меня не торопят, — …все равно отправлю запись. Нужно восстанавливать отобранный контроль и… возвращаться на работу. Я на свою, Дженсен на свою. — Не отправишь, — на одном шумном выдохе отвечает он, продолжая отлеживаться на боку. Ладно, видимо… будем просто спорить в горизонтальном положении? Предупреждаю на выдохе: — Тогда нам придется драться за карту памяти. Ничего необычного для меня. Рутина. И закрываю глаза, готовая отдать ему эту карту памяти, лишь бы полежать еще несколько часов мордой вниз. Готова, да, но Дженсену не нужно знать, что секс с ним меня физически вымотал. Хватит весь день подкармливать его эго. — Ладно, — соглашается на драку Дженсен, прикрывая глаза подушечками пальцев. — Давай через минут пять. Блять. Предательская мысль прилипает: как же мы похожи. Лежим тут оба, с треснувшими масками, искренне ненавидящие друг друга, и слишком уставшие, чтобы реализовать ненасытную эмоцию. Уже реализовали. Дайте перерыв. Выдыхаю: — Давай.