2

2

Одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие свидетелей. Можно жить в доме на сто квартир, работать в больнице на двести коек, ездить в метро в час пик и оставаться невидимой. Вас касаются локтями, спрашивают дорогу, передают сдачу в булочной, но никто не видит, как вы поправляете воротник, когда выходите на ветер. Никто не знает, что вы считаете шаги от подъезда до метро. Никто не запишет в своём дневнике: «Сегодня женщина в сером плаще стояла на платформе и смотрела на облака так, будто ждала от них ответа». Грета жила без свидетелей три года с тех пор, как умер отец. Мать была в Люнебурге и не в счёт: мать видела её не такой, какая она есть, а такой, какой должна быть по семейному проекту. Коллеги по больнице видели медсестру — компетентную, пунктуальную, слегка замкнутую. Пациенты видели халат и фонендоскоп. Мужчины — те немногие, с кем она пыталась строить отношения, — видели объект и довольно быстро теряли интерес, потому что Грета не умела быть объектом. Она не кокетничала, не притворялась слабее, чем была, не смеялась над чужими шутками из вежливости. В мире, где женщине полагалось быть зеркалом для мужского самолюбия, Грета была просто человеком, и этого оказалось недостаточно. Но был один свидетель. Один-единственный человек, который видел её целых полчаса и за эти полчаса заметил, что она пять раз смотрела на табло. Заметил и запомнил. Этого хватило, чтобы её внутренний континент, дремавший в тектоническом покое, пришёл в движение. Она не знала его имени. В этом было что-то почти мистическое. Все люди в её жизни имели имена и фамилии, номера палат и диагнозы. Всё было подписано, учтено, разложено по папкам. И только он существовал без ярлыка, как облако, которое она не могла классифицировать. Вечером после похорон, сидя в материнской квартире в Люнебурге, она поймала себя на том, что мысленно называет его «Человек-с-солью». Это было нелепо. «Человек-с-солью» — так называют персонажа детской сказки, а не мужчину, из-за которого ты не можешь уснуть. Но другие варианты были ещё хуже. «Метеоролог» — слишком официально. «Незнакомец» — слишком романтично. «Тот, с вокзала» — как уголовное дело. Она остановилась на «Человек-с-солью» и тут же засмеялась про себя. Смех был тихим, почти беззвучным, но он был: первый смех за много дней. Мать, убиравшая посуду, обернулась: — Ты что? — Ничего. Вспомнила смешное. — Хорошо, когда есть что вспомнить, — сказала мать и продолжила вытирать тарелки. Грета посмотрела на мать и впервые за долгое время подумала о ней не как о матери, а как о женщине, которая сорок лет прожила с человеком, а потом ещё три года без него. Кого она видела? Кто был её свидетелем? Отец, пока был жив? Соседи? Бог, в которого она не верила? Или она, как и Грета, жила без свидетелей, просто привыкла? Привычка — вот ключевое слово. Грета часто думала, что привычка заменяет людям счастье. Мы привыкаем к хорошему и перестаём его замечать. Мы привыкаем к плохому и перестаём страдать. Привычка — это анестезия, которую организм вырабатывает самостоятельно, без рецепта и побочных эффектов. Единственный побочный эффект ты перестаёшь чувствовать. Всё. И радость, и боль, и тот странный холодок в груди, который бывает, когда смотришь на закат над Эльбой и вдруг понимаешь: жизнь проходит, а ты стоишь на месте. Грета привыкла к одиночеству. Но встреча на вокзале сломала привычку. Как барометр, который перестал врать и вдруг показал бурю там, где всегда было «переменно». Она вернулась в Гамбург в субботу вечером. Электричка прибыла на вокзал Даммтор в 18:43. Грета вышла на платформу и невольно замедлила шаг. Вот здесь она стояла две недели назад. Вот это кафе — окно, столик, отблеск лампы на пластиковой столешнице. В кафе сидели другие люди. Какой-то мужчина читал «Бильд», женщина кормила ребёнка булкой, старик мешал сахар в чашке бесконечным движением, словно размешивал не сахар. Его не было. Конечно, его не было. Она и не ждала. Но всё-таки посмотрела. Дома её встретила тишина. Не враждебная тишина пустой квартиры, а та особая тишина, которая бывает после долгого отсутствия: вещи как будто затаили дыхание и ждут, когда ты снова начнёшь ими пользоваться. Грета зажгла свет в прихожей, повесила плащ, сняла туфли, прошла на кухню. Чайник. Чай. Чистая чашка. Она действовала на автопилоте, тот самый автопилот, который включается у одиноких людей, когда они возвращаются домой. Никто не спросит, как прошёл день. Никто не выслушает. Значит, нужно занять руки чем-то простым: чайник, чай, чашка. Она открыла дневник. За две недели отсутствия там накопились пробелы: дни, когда она не записывала погоду. Грета не любила пробелы. Пробел — это отсутствие свидетельства, а отсутствие свидетельства для неё было почти равно отсутствию события. Если день не записан, существовал ли он? Она восстановила записи по памяти, сверяясь с календарём и сводками в газете: «15 октября 1986. +8°C, 1012 ГПа, ветер ю-з. Облака слоистые. Познакомилась с человеком без соли. Он рассказал мне про высококучевые и линзообразные облака. Кажется, это важно».   «16 октября. Люнебург. Похороны тёти Лизы. Дождь. +7°C, 1008 ГПа». «17 октября. Люнебург. Разбирали вещи. Мать сказала, что я похудела. +10°C, 1012 ГПа. Вечером думала о нём». Она остановилась на последней фразе: «Вечером думала о нём». Перечитала. Хотела зачеркнуть, но не стала. Дневник — единственное место, где можно не врать. Дневник погоды, который вела Грета, это, конечно, не просто дневник. Это форма контроля над хаосом. Каждый день она записывала цифры — температуру, давление, направление ветра, — и эти цифры создавали иллюзию порядка. Мир, разбитый на графы, переставал быть пугающим. Гроза? 14 июля, 16:30, порывы до 20 м/с. Смерть пациента? Ну, смерть не запишешь в дневник погоды. Смерть — это не погода. Но и смерть можно перевести в цифры: время констатации, температура тела, номер истории болезни. Грета делала это на работе каждый день, и это помогало. Цифры не предавали. Цифры не умирали. Цифры просто были. Но в последней записи — «думала о нём» — цифр не было. Был только факт, не поддающийся измерению. Нельзя измерить, сколько раз ты вспомнил человека за день. Нельзя измерить, насколько сильно забилось сердце, когда ты представил его лицо. Нельзя измерить тоску. И от этого Грете было не по себе. Она вступила на территорию, где её профессиональные навыки мерить, фиксировать, контролировать не работали. Она закрыла дневник, заварила чай и села у окна. За окном был Гамбург — кирпичный, мокрый, освещённый желтоватыми фонарями. Она смотрела на облака. Теперь она знала, что они называются слоистые — низкие, плоские, предвестники стабильности. Но стабильности в её жизни больше не было. Облака врали. Или она неправильно их читала. Понедельник начался как обычно. Будильник в 06:45. Четыре оборота ключа. Ледяная вода. Серый плащ. Сто сорок шесть шагов до метро (сегодня сто сорок семь: она не обходила лужу, а наступила в неё). В больнице её встретила фрау Шмидт, ночная медсестра, которая курила на посту и не собиралась бросать. Фрау Шмидт была из тех женщин, которые стареют без борьбы: морщины, седина, прокуренный голос — всё при ней, и она носила это с достоинством, как старый мундир. — Ну, как съездили? — спросила она, сдавая смену. — Нормально. Похоронили тётю. — Это хорошо. — Что хорошего? — Хорошо, что похоронили, а не забыли в морге. У нас тут на прошлой неделе случай был: перепутали тела, хоронили чужого. Родственники уже после церемонии заметили, что покойник не в том галстуке. Скандал был жуткий. Грета невольно улыбнулась. Фрау Шмидт умела рассказывать истории так, что даже трагедия превращалась в анекдот. Этому она научилась за сорок лет работы в больнице. Когда каждый день видишь смерть, учишься с ней шутить. Защитный механизм. Привычка, которая заменяет терапию. — А вы, Грета, изменились, — вдруг сказала фрау Шмидт, прищурившись. — В каком смысле? — Не знаю. Что-то в глазах. Как будто вы что-то увидели. — Я видела похороны. Этого достаточно? — Нет. Похороны вы видели сто раз. Тут другое. Фрау Шмидт затушила сигарету о подоконник (строго запрещено, но кто ей запретит?) и ушла, оставив Грету в лёгком смятении. Она подошла к зеркалу в ординаторской. Лицо как лицо. Глаза как глаза. Ничего не изменилось. Или изменилось? День в больнице был тяжёлым. В палату №3 положили молодого человека с пороком сердца, двадцать четыре года, имя Томас, лицо бледное, но взгляд живой. Он ждал пересадки уже полгода и, кажется, начал привыкать к ожиданию. Грета видела таких пациентов: они входят в особый режим существования, где жизнь — это пауза между процедурами. У них вырабатывается философия паузы. Они читают книги, которые никогда бы не прочитали в обычной жизни. Они заводят друзей среди соседей по палате. Они начинают верить в Бога или, наоборот, перестают. Пауза меняет человека. Томас попросил принести ему бумагу и карандаш. Он рисовал. Когда Грета зашла измерить давление, она увидела на тумбочке лист: облака над морем, очень подробные, почти как на фотографии. — Красиво, — сказала она. — Вы художник? — Нет. Просто люблю облака. Они никогда не повторяются. Облака. Опять облака. Грета почувствовала, как сердце пропустило удар. — А вы знаете, как они называются? — спросила она. — Какие именно? — Вот эти, — она указала на рисунок. — Кучевые. А вот эти, сверху, — перистые. Они высоко, там всегда холодно. — А высококучевые линзовидные? — вырвалось у неё. Томас удивлённо посмотрел на неё: — Вы разбираетесь в облаках? — Нет. Просто слышала это слово. Красивое. — Да. Линзовидные. Они как НЛО. Редкие. Я их никогда не видел. Говорят, они приносят удачу. Грета записала давление в карту и вышла. В коридоре она остановилась и прислонилась к стене. Сердце колотилось. Из-за облаков. Из-за дурацких облаков, которые теперь преследовали её повсюду. Вторник, среда, четверг прошли однообразно. Грета записывала погоду, работала, спала, ела, думала. Мысли о незнакомце то вспыхивали, то затухали. Это было похоже на мерцание лампы, которую забыли выключить в пустой комнате. Она занималась делами, лампа горела фоном. Она ложилась спать, лампа светила сквозь закрытые веки. В пятницу она сдалась и купила атлас облаков. Это произошло в букинистическом магазине на Гриндельхоф. Старик-продавец, похожий на вышедшего на пенсию профессора, долго искал на полках и наконец извлёк потрёпанную книгу в серой обложке. «Всемирная классификация облаков. Издание 1972 года. Три марки». Грета заплатила и понесла книгу домой, прижимая к груди, как школьница учебник. Дома она разложила атлас на кухонном столе и принялась изучать. Десять родов облаков. Латинские названия. Фотографии чёрно-белые, но подробные. Она читала два часа. Это было странное занятие для субботнего вечера, но она не чувствовала неловкости. В конце концов, люди тратят вечера на куда более бессмысленные вещи: смотрят телевизор, раскладывают пасьянсы, пьют пиво в одиночестве. Изучать облака было по меньшей мере познавательно. Вечером она записала в дневнике: «24 октября 1986. +11°C, 1010 гПа, ветер ю-з. Облака кучевые средние. Купила атлас облаков. Теперь я знаю, что слоистые облака бывают туманные и разорванные. Человек-с-солью говорил о слоистых. Наверное, это были туманные». Она поймала себя на том, что написала «Человек-с-солью». Подумала и оставила. Дневник всё стерпит. На следующей неделе случилось сразу два события, которые, как потом оказалось, были связаны невидимой нитью.  Первое событие: фрау Келлер заболела. В понедельник утром она позвонила в ординаторскую и прохрипела, что лежит с температурой 38,5 и что конференция медсестёр в Бремене, на которую она должна была ехать во вторник, пусть едет Грета. «Вы самая ответственная, Грета. Не подведите». И повесила трубку, не дожидаясь ответа. Второе событие: Грета обнаружила, что её любимая ручка сломалась. Та самая ручка, которой она вела дневник уже три года. Она упала со стола и треснула у самого пера. Грета попыталась починить, но чернила текли неровно, оставляя кляксы. Пришлось купить новую. Мелочь? Мелочь. Но мелочи — это кирпичи, из которых строится здание жизни. Если бы ручка не сломалась, Грета не пошла бы в канцелярский магазин после работы. Если бы она не пошла в магазин, она не опоздала бы на свою обычную электричку и не купила бы билет на более позднюю. Если бы она не купила билет на более позднюю… Впрочем, не будем забегать вперёд. Конференция в Бремене была посвящена новым методам ухода за послеоперационными больными. Грета взяла программу, папку и сэндвич с сыром. Она не любила Бремен — он был слишком туристическим, слишком открыточным, с его музыкантами. Но конференция есть конференция. Работа есть работа. Во вторник, 4 ноября, она пришла на вокзал Даммтор в 08:15. Её электричка отправлялась в 08:53 с третьего пути. Она купила кофе (тот же киоск, тот же горький вкус), села у окна, посмотрела на облака. Облака были слоистые — низкие, плоские. «Ничего не меняется», — подумала она и впервые за долгое время улыбнулась облакам как старым знакомым. Поезд прибыл вовремя. Она села у окна, достала сэндвич, открыла программу конференции и приготовилась к полуторачасовой поездке. За окном Гамбург уступал место пригородам: красный кирпич сменялся серыми полями, серые поля голыми перелесками. Осень в Нижней Саксонии была некрасивой, но в этой некрасивости было что-то успокаивающее. Природа, как и Грета, не притворялась. Электричка остановилась на станции Буххольц. Вошли новые пассажиры: женщина с коляской, студент с рюкзаком, мужчина в сером плаще. Мужчина в сером плаще. Грета подняла глаза и встретилась взглядом с Человеком-с-солью. Он стоял в проходе, держа в одной руке портфель, в другой стаканчик кофе, и смотрел на неё с выражением, в котором смешались удивление, узнавание и что-то ещё — что-то похожее на радость, но не радость. Скорее, удовлетворение метеоролога, чей прогноз подтвердился. — Вы, — сказал он. — Без соли. — Вы, — ответила она. — Без имени. Он улыбнулся той же неожиданной улыбкой, которая в прошлый раз разрушила её представление о том, что незнакомцы не должны улыбаться. — Ян, — сказал он. — Меня зовут Ян. — Грета, — ответила она, чувствуя, как имя вылетает изо рта быстрее, чем она успела подумать, стоит ли его называть. — Грета, — повторил он. — Хорошее имя. В нём есть ветер. — В имени не может быть ветра. — В вашем — может. «Гре-та» — слышите? Как порыв. Она не слышала, но почему-то покраснела. Краска прилила к щекам внезапно, как будто кто-то нажал кнопку «стыд», и Грета уткнулась в программу конференции, чтобы скрыть лицо. — Можно? — он кивнул на сиденье напротив. — Да. Конечно. Ян сел, поставил портфель на колени, отхлебнул кофе. Поморщился. — Горький? — спросила Грета. — Убийственно. Все кофе в мире делятся на горькие и те, что горчат меньше. Этот из лидеров первой категории. — Может, пора перестать пить кофе? — Может, пора начать носить соль. Они помолчали. Электричка шла ровно, мягко покачиваясь на стыках. За окном проплывали поля, перелески, маленькие станции с названиями, которые Грета не успевала прочитать. — Вы в Бремен? — спросил Ян. — На конференцию медсестёр. А вы? — Я живу в Бремене. Возвращаюсь из Гамбурга. Был у коллеги. — Вы метеоролог? — Я говорил наблюдатель. Метеоролог — это тот, кто предсказывает. Я только смотрю. — Это большая разница? — Огромная. Предсказатель берёт на себя ответственность. Если он сказал «дождь», а выглянуло солнце, он виноват. Наблюдатель никому ничего не должен. Он просто фиксирует то, что видит. — И что вы видите сейчас? — Слоистые, — сказал он, выглянув в окно. — Низкие, плоские. День будет серым, но без осадков. Хорошая погода для поездки. — Вы помните наш прошлый разговор, — сказала Грета тихо. — Конечно. Я запомнил, что вы пять раз смотрели на табло и ни разу не попросили сахар. Только соль. — У меня не было соли. — Я помню. Но вы не попросили даже сахар. Это говорит о человеке больше, чем анкета. — Что именно? — Что вы не пытаетесь подсластить жизнь искусственно. Она не нашлась с ответом. В этом был весь Ян: он говорил вещи, которые нельзя было предсказать заранее. Они возникали из ниоткуда, как внезапный порыв ветра, и так же внезапно утихали, оставляя после себя ощущение свежести. Они говорили ещё час. О чём — трудно восстановить, потому что такие разговоры не запоминаются дословно. Они состоят не из слов, а из интонаций, пауз, взглядов. Грета узнала, что Ян вырос в Бремерхафене, в семье капитана рыболовного судна; что он бросил университет на третьем курсе, потому что ему стало скучно; что он не женат, детей нет, живёт один. Он узнал, что она медсестра, что выросла в Люнебурге, что не замужем, что ведёт дневник погоды. — Вы ведёте дневник погоды? — переспросил он, и в его голосе Грета услышала то, чего не слышала никогда: интерес. Настоящий, неподдельный интерес к её маленькой, никому не известной привычке. — Да. Каждый вечер записываю температуру, давление, облака. — Зачем? — Не знаю. Для порядка. — Порядок — это то, что мы придумываем, чтобы не сойти с ума от хаоса, — сказал Ян, и Грета вдруг поняла, что он понимает. Он не осуждает, не смеётся, не считает странностью. Он понимает. — А вы? Вы записываете погоду? — спросила она. — Нет. Я просто смотрю. Записывать значит пытаться удержать. А облака нельзя удержать. Они всё равно уплывут. — Но запись остаётся. — Запись — это не облако. Это воспоминание об облаке. А воспоминание — это всегда ложь. Мы помним не то, что было, а то, что мы почувствовали. Облака чувств не имеют. — А люди? — Люди имеют чувства. Но облака нет. Он помолчал, потом добавил: — Хотя, может быть, облака — это просто люди, которые ещё не родились. Или уже умерли. Кто знает. Это была странная фраза, и Грета не нашлась с ответом. Но где-то внутри она почувствовала: вот оно. То, что отличает обычный разговор от судьбоносного. Обычный разговор состоит из фактов.  Поезд прибыл в Бремен в 10:28. Они вышли на перрон вместе. Вокзал Бремена был больше гамбургского, более светлый, менее прокуренный. Люди спешили, объявления звучали по громкой связи, где-то играла уличная скрипка. — Мне в ту сторону, — сказала Грета, кивая на выход к трамвайной остановке. — Мне в другую, — сказал Ян. — Но у меня есть предложение. — Какое? — Давайте встретимся после вашей конференции. Если вы не против. Я покажу вам Бремен. Не тот, что в путеводителях, а настоящий. Где облака лучше видно. Грета знала, что должна отказаться. У неё был обратный билет на вечер. У неё были дела в Гамбурге. У неё была жизнь, в которую этот человек не вписывался. — Хорошо, — сказала она. — Где? — На этом же месте. В шесть. Успеете? — Успею. Он кивнул, поправил очки (левая дужка всё ещё была погнута) и пошёл в другую сторону. Грета смотрела ему вслед, пока серый плащ не растворился в толпе. Сердце колотилось так, как не колотилось с тех пор, как она бежала стометровку в школе. Она развернулась и пошла на конференцию. О чём говорили на конференции, Грета не запомнила. Она механически записывала тезисы, кивала коллегам, даже задала какой-то вопрос (потом ей сказали, что вопрос был по делу). Но мысли её были не в конференц-зале. Они бродили по бременским улицам вместе с человеком в сером плаще, у которого в кармане не было соли. В шесть часов она стояла на перроне, где они расстались. Он пришёл без опоздания. — Вы голодны? — спросил он. — Немного. — Тогда идёмте. Я знаю место, где подают лучший картофельный суп в Нижней Саксонии. И соль там на столах. Бесплатно. Она засмеялась и пошла за ним. Вечером, уже в поезде обратно в Гамбург, она откроет дневник и запишет: «4 ноября 1986. +9°C, 1015 ГПа, ветер южный. Облака слоистые туманные. Его зовут Ян. Он показал мне Бремен. Мы ели картофельный суп. Он сказал: "Облака — это люди, которые ещё не родились". Я не знаю, что это значит. Но я хочу узнать».