3

3

Подарок — это всегда немного насилие. Тот, кто дарит, вторгается в жизнь одариваемого с предметом, которого тот не просил. Предмет требует места: на полке, в серванте, в памяти. Предмет диктует условия: меня нужно протирать от пыли, меня нужно помнить, меня нельзя выбросить, потому что я знак внимания, а знаки внимания, как известно, выбрасывать не принято. И вот человек живёт с вещью, которая ему не нужна, но от которой невозможно избавиться, потому что она уже стала частью интерьера, частью биографии. Мы окружены подарками, как дерево — годовыми кольцами. По ним можно восстановить всю жизнь: вот эту вазу подарили на новоселье, вот эту книгу на окончание школы, вот этот шарф бывший муж, когда ещё не был бывшим. Мы храним всё это не из благодарности, а из страха перед пустотой, которая останется, если вещи убрать. Но изредка случается подарок иного рода — не дань обычаю, не жест вежливости, а что-то настоящее. Предмет, который даритель отрывает от себя, как кусок плоти. Не потому, что хочет порадовать, а потому что почувствовал: эта вещь должна принадлежать другому. Должна и всё тут. И тогда подарок перестаёт быть насилием. Он становится переселением души. Именно такой подарок Ян преподнёс Грете во время их третьей встречи. Но я снова забегаю вперёд.  Прошло три недели после бременской встречи. Ноябрь в Гамбурге выдался сырым и ветреным — тот тип погоды, который местные жители называют дерьмопогодой, и произносят это слово без эмоций, просто констатируя факт. Факт был таков: с неба падало что-то среднее между дождём и туманом, ветер задувал с Северного моря, и даже чайки, эти стойкие создания, попрятались под крышами. Грета работала в привычном режиме. В больнице добавилось пациентов: осеннее обострение сердечных болезней, пневмонии, депрессии. Депрессии было особенно много. Герр Мюллер из третьей палаты отказывался есть, фрау Хоффман из четвёртой плакала без причины, герр Краузе из пятой (тот самый, что спрашивал про знаки) требовал священника, хотя никогда не был верующим. «Осень, — говорила фрау Шмидт, закуривая очередную сигарету, — худшее время. Весной ещё есть надежда, летом силы, зимой ожидание праздника. Осенью ничего нет. Только дождь». Грета слушала и молча соглашалась. Но в её собственной осени появилось что-то новое — предвкушение. Оно жило где-то под сердцем, тёплое, почти забытое ощущение. Она не позволяла себе думать о Яне слишком много. Думать слишком много о человеке, которого видел дважды, — это как покупать билет на поезд, маршрут которого ещё не утверждён. Бессмысленно. И всё-таки. Они не обменялись телефонами. Не договорились о следующей встрече. Он сказал: «Подождите» — когда она хотела уйти из кафе в Бремене, обидевшись на его молчание, и это «подождите» прозвучало как обещание. Но обещание чего? И на какой срок? Вопрос о сроке самый мучительный в любых человеческих отношениях. Мы всегда хотим знать: когда? Когда ты позвонишь? Когда мы увидимся? Когда ты вернёшься? Когда это кончится? И ответа никогда нет. Только «подождите» — слово-пауза, слово-фермата, слово, которое растягивается как резина, пока не лопнет. Грета ждала. Ждала, сама того не замечая. Она стала задерживаться у окна в ординаторской дольше обычного. Она стала внимательнее вглядываться в облака. Она купила в букинистическом ещё одну книгу — «Основы метеорологии», старую, 1965 года, с пожелтевшими страницами, — и читала её по вечерам, делая пометки на полях. Она не собиралась становиться метеорологом. Она просто хотела понимать его язык. Третья встреча произошла случайно. Или не случайно. Слово «случайно» нам дано, чтобы утешаться. То, чего мы не можем объяснить, мы называем случаем и закрываем тему. Но тема не закрывается. Она ждёт. В последнюю субботу ноября Грета поехала в Бланкенезе — старый рыбацкий район Гамбурга на берегу Эльбы. Она любила это место за тишину и за то, что там небо было шире, чем в центре. Можно было стоять на холме и смотреть, как корабли уходят в море, и думать о том, что мир больше, чем больница, сиделки, обходы и температурные листы. Она шла по набережной, когда заметила его. Ян стоял у перил и смотрел на воду. Тот же серый плащ. Те же кривые очки. В руке блокнот, в который он что-то записывал. Грета остановилась. Сердце ударило громко, почти болезненно. Она хотела подойти, но не знала, что сказать. «Здравствуйте»? «Какая встреча»? «Я часто думаю о вас, хотя видела всего два раза, и это глупо, и я не должна вам этого говорить»? Все варианты были плохи. Он обернулся сам. Как будто почувствовал взгляд. — Грета, — сказал он без удивления. — Вы тоже смотрите на воду? — Я тоже смотрю на воду, — эхом отозвалась она. — Хороший день для воды. Ветер северный, волна короткая. Эльба сегодня честная. — А бывает нечестная? — Бывает. Когда притворяется спокойной, а под поверхностью течение, которое может унести. Грета встала рядом. Они смотрели на серую воду, на чаек, на паром, медленно ползущий к другому берегу. Молчание не было неловким. Оно было правильным. Таким, после которого не нужно извиняться. — Я записывал облака, — сказал Ян, показывая блокнот. — Вернее, их отсутствие. Сегодня небо чистое. Это редкость. — Можно посмотреть? Он протянул блокнот. Грета открыла. Страницы были заполнены цифрами, стрелками, краткими пометками. «08:00. +4. Ветер N, 5 м/с. Высокие, крючковидные. Похожи на вопросительные знаки». «12:00. +7. Ветер NW. Скучно». «16:00. +5. Ветер N. Ясно. Небо пустое, как моя голова по понедельникам». Она засмеялась. Последняя запись была сегодняшней: «22.11.1986. 14:30. +6. Ветер N. Ясно. Вода серая. На набережной — женщина в сером пальто. Похожа на Грету. Не может быть. Но я надеюсь». Грета подняла глаза. Ян смотрел на неё с тем же выражением, что и в электричке, — удовлетворение метеоролога, чей прогноз подтвердился. — Это я, — сказала она. — Женщина в сером пальто. — Я знаю. Вы всегда в сером. — Это плохо? — Это константа. Константа — это хорошо. На константах держится мир. Они пошли вдоль набережной. Говорили о пустяках — о погоде, о том, что в Бланкенезе хороший рыбный рынок, о том, что в Гамбурге слишком много мостов и все они ведут не туда. Пустяки — это защита. Когда говоришь о пустяках, не рискуешь сказать главное. А главное было слишком большим для третьей встречи. Потом пошёл дождь. Не сильный, но настойчивый, такой, который просачивается за воротник. — Идёмте, — сказал Ян. — Я знаю тут одно место. Там подают кофе с солью. — Серьёзно? — Нет. Кофе обычный. Но соль у меня с собой. Это был жест. Не просто приглашение спрятаться от дождя, а маленькое торжество предусмотрительности: на этот раз он не забыл соль. Он помнил про их первую встречу. Он помнил про всё. Место оказалось старым кафе с видом на Эльбу — деревянные панели, медные лампы, запах выпечки. Они сели у окна, заказали кофе и штрудель. Ян достал из кармана пакетик соли. Самый обычный, бумажный, и аккуратно высыпал половину в свою чашку. — Хотите? — спросил он. — Нет, спасибо. Я предпочитаю горечь. — Серьёзно? — Не знаю. Привыкла. — Привычка — это не предпочтение. Это капитуляция. — Перед чем? — Перед временем. Мы привыкаем к тому, что есть, и перестаём хотеть того, чего нет. А потом удивляемся, почему жизнь пресная. Грета отпила кофе. Он горчил всё так же, как на вокзале. Но сейчас горечь была уместна. Как в музыке: диссонанс, который разрешается в гармонию. — Зачем вы записываете облака? — спросила она, возвращая блокнот. — Затем же, зачем вы записываете погоду. Чтобы не исчезнуть. — Я не боюсь исчезнуть. — Все боятся. Одни записывают погоду. Другие пишут мемуары. Третьи заводят детей. Четвёртые строят карьеру. Всё это попытки оставить след. Но следы смываются. Облака самые честные следы, потому что они и не претендуют на долговечность. — А что тогда претендует? Он задумался, помешивая кофе. — Вещи, — сказал он наконец. — Некоторые вещи живут дольше людей. У меня есть барометр моего деда. Он старый, медный, врёт безбожно. Но он пережил деда, войну, бомбёжки, переезды. И когда я смотрю на него, я думаю: вот свидетель. Он помнит то, чего я не знаю. — У меня тоже есть барометр, — сказала Грета. — От отца. Тоже врёт. — Значит, у нас уже два общих врущих барометра. Это больше, чем у многих супружеских пар. Он сказал это легко, без намёка, но слово «супружеских» повисло в воздухе, как то самое облако — линзовидное, неподвижное, невозможное. Грета сделала вид, что не заметила. После кофе они снова пошли к набережной. Дождь кончился. Небо очистилось, и на западе, над устьем Эльбы, появилась полоса заката — оранжевая, почти нездешняя. — Высококучевые — сказал Ян, указывая вверх. — Не линзовидные, но близко. Видите эти волнистые гряды? Как песок на дне моря. Грета посмотрела. Облака были красивы — не просто серые клочья, а структура, архитектура, замысел. Она вдруг поняла, что смотрит на небо иначе, чем три месяца назад. Тогда она видела просто облака. Теперь она видела формы, роды, виды. Она видела язык, на котором с ней говорили. — Красиво, — сказала она. — Красиво, — согласился он. — И грустно. Всё красивое грустное. — Почему? — Потому что оно проходит. Они замолчали. В молчании прошли ещё сто метров. Потом Ян остановился, порылся в портфеле и достал барометр. Это был не тот большой медный прибор, что стоял у него дома. Маленький, карманный, в поцарапанном латунном корпусе. Стрелка на циферблате замерла между «дождь» и «ясно», не в силах выбрать. — Вот, — сказал он. — Что это? — Барометр. Он врёт, но красиво. Это главное. Грета взяла прибор в руки. Он был тяжёлым — таким, каким и должен быть предмет, переживший не одно десятилетие. Стекло треснуло в углу. Корпус протёрся до меди. Циферблат пожелтел. — Зачем вы мне его даёте? — Затем, что у вас должен быть барометр, который врёт. У меня таких два. Это избыток. — Я не могу принять. — Можете. Это не подарок. Это эвакуация. Он всё равно лежал в ящике и скучал. А с вами ему будет интереснее. Вы записываете погоду. Будете сверяться. — Но он же врёт. — Тем интереснее. Грета держала барометр в ладони, чувствуя его тяжесть, не только физическую, но и какую-то другую. Это был первый подарок, который ей делал мужчина за последние… сколько? Пять лет? Десять? Она не помнила. Именно с этого «Вот» началась настоящая история Греты и Яна. Не с соли, не с облаков, не с «Подождите» в бременском кафе, а с этого барометра, перешедшего из рук в руки на берегу Эльбы. Потому что подарить вещь — значит оставить себя в жизни другого. Вещь будет лежать на полке, и каждое утро, проходя мимо, Грета будет видеть не барометр. Она будет видеть его руку, протягивающую прибор. Она будет слышать его голос: «Вот». Самое короткое из его пяти слов.  Они расстались у станции Бланкенезе. Уже темнело, фонари отражались в мокром асфальте, и Гамбург выглядел почти красивым. Почти счастливым. — Спасибо, — сказала Грета, сжимая барометр в кармане плаща. — Я буду его хранить. — Не надо хранить. Надо просто иногда смотреть на стрелку. Она показывает не погоду, а настроение. Когда стрелка идёт влево всё плохо. Когда вправо всё хорошо. Это проще, чем жить. — Вы действительно так считаете? — Нет. Но красиво звучит. Они улыбнулись. Электричка подошла, и Грета села в вагон. Ян остался на платформе, он ехал в другую сторону. Когда поезд тронулся, она увидела, как он поднял руку в прощальном жесте. Не «прощай», а «до встречи». Или ей показалось. Дома она поставила барометр на сервант, рядом с отцовским. Два врущих прибора. Они стояли бок о бок и тикали, или не тикали, барометры не тикают, но Грете казалось, что она слышит тихий разговор. Два свидетеля. Две судьбы. Вечером она открыла дневник: «29 ноября 1986. +5°C, 1011 ГПа, ветер северный. Облака высококучевые. Встретила Яна в Бланкенезе. Он подарил мне барометр. Сказал: "Вот". Это третье слово. Он врёт. Барометр, не Ян, но красиво. Поставила его рядом с папиным. Теперь у меня два свидетеля». Она перечитала запись и добавила: «Иногда мне кажется, что я жду не встречи, а чего-то большего. Чего не знаю. Но барометр показывает "ясно", хотя за окном дождь. Может быть, он знает больше меня».  Среди всех слов, которые люди говорят друг другу, это самое недооценённое. «Вот» — это мост между «я» и «ты». «Вот» не просто указывает на предмет. Оно говорит: я вижу, что у тебя нет того, что есть у меня. Я мог бы оставить это себе. Но я протягиваю тебе не потому, что ты просила, а потому что я решил. В слове «Вот» нет пафоса, нет театра. Оно будничное, как дыхание. Но именно в будничности его сила. Самые важные вещи говорятся без подготовки, между делом, с интонацией, которой сам говорящий не придаёт значения. «Вот» — и вся жизнь меняет направление. Потом, через много лет, Грета будет вспоминать эту сцену — набережная, закат, тяжёлый латунный кругляш в ладони и понимать: это было объяснение в любви. Не губами, а руками. Не словами, а тяжестью металла. Любовь — это когда ты отдаёшь то, что тебе дорого, не думая, вернут ли. Любовь — это «Вот», сказанное без расчёта. Но тогда, в ноябре 1986-го, она этого ещё не знала. Она просто стояла у серванта, смотрела на два барометра и думала: как странно. У меня теперь есть его вещь. А у него? Что осталось у него?