5

5

Прощание — это всегда репетиция смерти. Мы говорим «прощай» и думаем, что тренируемся перед большой разлукой — той, которая ждёт каждого. Но смерть тем и отличается от прощания, что после неё не остаётся надежды. После прощания надежда остаётся всегда, как заноза, как стрелка барометра, застрявшая между «ясно» и «дождь». Мы говорим «прощай», а внутри теплится: «Может быть, ещё увидимся. Может быть, что-то изменится. Может быть, он обернётся». В этом, собственно, и заключается вся мучительность прощания: оно никогда не бывает окончательным. Даже когда люди расстаются навсегда, один из них (или оба) продолжает жить так, будто разлука временна. Мы не умеем ставить точки. Мы ставим запятые, многоточия, тире, что угодно, лишь бы не точку. Точка — это ответственность. Точка — это признание: всё кончено. Грета и Ян не попрощались. Они просто встретились в последний раз, не зная, что он последний. В этом была их трагедия и их спасение. Если бы они знали, что видят друг друга в последний раз, они, возможно, сказали бы что-то важное. Или, наоборот, не сказали бы ничего, потому что важное не терпит репетиций. Это случилось через месяц после свадьбы. Июнь 1987 года в Гамбурге был дождливым. Небо висело низко, облака слоистые наползали с моря, Эльба набухла и приобрела цвет мокрого асфальта. Грета жила в новой квартире с Клаусом — просторной, светлой, с видом на канал. Клаус пропадал в больнице, она тоже работала посменно, и иногда они не виделись по два-три дня. Это устраивало обоих. Клаус говорил, что усталость от разлуки продлевает брак. Грета молча соглашалась. Барометр Яна стоял на книжной полке в гостиной. Клаус спросил однажды: — Откуда у тебя эта рухлядь? — От отца, — солгала Грета. — Он не работает. — Знаю. — Зачем тогда держишь? — Память. Клаус пожал плечами и вышел. Память была для него понятием абстрактным. Он жил настоящим: операции, дежурства, футбол по выходным.  Ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня 1987 года Ян провёл без сна. Аппендицит начался внезапно — резкая боль в правом боку, тошнота, холодный пот. Он лежал в своей бременской квартире, смотрел в потолок и думал: вот так и заканчиваются великие истории любви. Не трагически, не красиво, а банальным воспалением отростка слепой кишки. Организм напоминает о себе именно тогда, когда ты пытаешься его игнорировать. Тело — это не храм души, а её квартирный хозяин. Оно стучит в стену именно в тот момент, когда ты пытаешься уснуть. Скорая приехала через двадцать минут. Два санитара — молодой и старый, — носилки, мигалка, запах медикаментов. Яна погрузили в машину, и он, глядя в белый потолок, подумал: интересно, какие сегодня облака? Он не видел неба уже несколько часов — сначала было темно, потом начался дождь, а теперь он лежал и смотрел в пластиковый квадрат над головой. В больнице его быстро оформили: фамилия, имя, дата рождения, аллергия на пенициллин? нет, не аллергия, и повезли в операционную. Хирург, молодой человек с усталыми глазами, сказал что-то ободряющее, Ян не запомнил. Его больше занимал анестезиолог, который попросил считать до десяти. Ян начал считать: раз, два, три, четыре, пять, — и на цифре «пять» вдруг увидел Грету. Она стояла на вокзале Даммтор и улыбалась той редкой улыбкой, которую он видел всего дважды. Он хотел спросить её: «Вы всё ещё без соли?» — но не успел. Наркоз. Операция прошла успешно. Аппендикс был, как выразился хирург, «интересный» — с перегибом, почти гангренозный, но не прорвавшийся. Ещё сутки, и было бы поздно. Яну сказали об этом, когда он очнулся, и он кивнул, хотя думал не о своём аппендиксе. Он думал о том, что «ещё сутки — и было бы поздно» — это формула, применимая ко всему. Любовь тоже имеет свой инкубационный период. Если не признаться вовремя, становится поздно. Если не остановить вовремя, становится поздно. Если не отпустить вовремя тоже поздно. Он попросил медсестру передать Грете, что он в больнице. Медсестра, та самая подруга, с которой Грета познакомилась на конференции, записала телефон на салфетке и пообещала позвонить. Ян откинулся на подушку и стал ждать. Вот тут-то и началось самое трудное. Потому что ждать — это не просто сидеть и смотреть в стену. Ждать — это прокручивать в голове все возможные варианты будущего, включая самые невероятные. Она приедет. Она не приедет. Она приедет, и они поговорят, и она поймёт, что вышла замуж за ошибку. Она не приедет, потому что она счастлива в браке и забыла о нём. Она приедет из жалости, и это будет хуже, чем если бы она не приехала вовсе. Ян перебирал эти варианты, как чётки, и ни один не приносил утешения. Потому что на самом деле он хотел не того, чтобы она приехала. Он хотел того, чего не мог назвать. Может быть, повернуть время вспять — на восемь месяцев назад, в кафе на Даммтор, когда она спросила: «Какие облака вы видите?» — и он ответил. Может быть, в тот момент всё и решилось. Может быть, нужно было ответить иначе. Может быть, нужно было не говорить про облака, а сказать прямо: «Я вижу женщину, с которой хотел бы прожить остаток жизни». Но он не сказал. Он никогда не говорил прямо. Он говорил про облака, про соль, про барометр, который врёт, — обо всём, кроме главного. И теперь главное уходило сквозь пальцы, как вода. Грета приехала на следующий день. Она позвонила в больницу утром, узнала часы посещений и взяла отгул. Клаусу сказала: «Еду в Бремен, к знакомому в больнице, аппендицит». Клаус, который как раз собирался на операцию, кивнул и сказал: «Передай привет». Он даже не спросил, что за знакомый и почему его аппендицит требует присутствия его жены. Может быть, ему было всё равно. Может быть, он был слишком занят. Может быть, он просто не хотел знать. Грета не стала уточнять. Электричка Гамбург — Бремен. Тот же маршрут, что и в прошлый раз. Те же поля, перелески, маленькие станции. Но теперь всё было иначе. Тогда, в ноябре, она ехала с предвкушением, как школьница, которая знает, что на соседнем сиденье окажется тот, о ком она думала три недели. Теперь она ехала с тревогой. Что она скажет? Что он скажет? Имеет ли она право приезжать к нему через месяц после свадьбы? Что подумают люди? Что подумает мать? Что подумает Клаус, если узнает? Последний вопрос был самым лёгким. Клаус ничего не подумает. Клаус вообще редко думает — в том смысле, который Грета вкладывала в слово «думать». Для Клауса думать значило решать практические задачи. Какой доступ выбрать при операции? Какой кредит выгоднее? Куда поехать в отпуск? Вопросы без практического ответа «кого я люблю», «зачем я живу», «счастлива ли я» для Клауса не существовали. Он был хирургом. Хирург не спрашивает, зачем он режет. Он режет, чтобы вылечить. Всё остальное — философия, а философию Клаус презирал. Грета смотрела в окно и думала: почему она вышла замуж за человека, который презирает философию? Она сама не была философом, но ей нравилось думать о том, что не имеет практического применения. Облака не имеют практического применения. Барометр, который врёт, не имеет практического применения. Дневник погоды, который никто не читает, не имеет практического применения. И тем не менее всё это было для неё важнее, чем кредиты, отпуска и доступы при операциях. Поезд замедлил ход. Бремен. Она вышла на перрон, и её обдало запахом — тем же, что и в прошлый раз: кофе, машинное масло, река. Она прошла через вокзал, села в трамвай и поехала в больницу. В больнице пахло хлоркой, лекарствами и страхом, как во всех больницах мира. Грета, привыкшая к этому запаху, не замечала его. Она прошла через приёмный покой, показала удостоверение медсестры (это открыло двери быстрее, чем любые объяснения) и поднялась в хирургическое отделение. Ян лежал в палате на четверых, у окна. Он был бледен, небрит и, кажется, смущён. Рядом на тумбочке стоял стакан с водой, лежал блокнот и, Грета заметила это сразу, пакетик соли. Маленький бумажный пакетик, словно из кафетерия. Он держал его наготове, хотя кофе в палате не пахло. — Вы приехали, — сказал он вместо приветствия. — Вы просили. — Я не думал, что вы приедете. — Почему? — Потому что я не имел права просить. — Почему? — Потому что вы замужем. Замужние женщины не ездят в другие города к чужим мужчинам с аппендицитом. Это правило. — Я не знала о таком правиле. — Я его только что придумал. Грета усмехнулась и села на стул рядом с кроватью. Стул был жёсткий, больничный, точно такой же, какие стояли в её собственной больнице, в ординаторской. Она сотни раз видела, как посетители садились на такие стулья к её пациентам, и никогда не задумывалась, что они чувствуют. Теперь она была с другой стороны и чувствовала всё: жёсткость сиденья, холод металлической спинки, запах хлорки, который здесь казался резче, чем в Гамбурге. — Как всё прошло? — спросила она, кивая на повязку. — Успешно. Хирург сказал, что аппендикс был «интересный». Не знаю, что это значит, но звучит как комплимент. — Это значит, что операция была не скучная. — Тогда да, комплимент. Они помолчали. Молчание было не неловким, скорее задумчивым, как пауза между двумя частями сонаты. За окном плыли облака — кучевые, средние, пушистые. Грета отметила это почти автоматически, как отметила бы пульс пациента: облака такие-то, давление такое-то, температура такая-то. Она уже не могла смотреть на небо иначе. Ян перепрограммировал её зрение. Или, может быть, просто разбудил то, что спало. — Больно? — спросила она. — Уже нет. Колют что-то. Я просил не колоть, хотел чувствовать, но они сказали, что это глупо. — Это действительно глупо. — Я знаю. Но я хотел запомнить. — Что запомнить? — Боль. Всё, что мы не запоминаем, исчезает. А я не хочу, чтобы это исчезло. — Аппендицит? — Нет. Это всё. — Он обвёл рукой палату, но Грета поняла, что он имеет в виду не палату. Он имел в виду её, себя, этот момент, этот разговор, эту последнюю (как он уже знал) встречу. — Зачем запоминать боль? — спросила она. — Потому что боль — это доказательство, что что-то было настоящим.  Грета хотела ответить, но слова застряли в горле. Она вдруг поняла, что он говорит о ней. Она та боль, которую он не хочет забывать. Это было страшное признание — страшное и одновременно прекрасное, как все настоящие признания. Мы редко говорим друг другу правду. Ещё реже слушаем. — Я вышла замуж, — сказала она. — Вы знаете. — Знаю. — Это ничего не меняет. В смысле… — Она запнулась, подбирая слова. Слова были трудными, как камни. — Я не знаю, в каком смысле. Я просто хотела, чтобы вы знали, что это ничего не меняет. То, что было, было. То, что есть, есть. Брак — это документ. А документы не отменяют погоду. — Документы не отменяют погоду, — повторил Ян, и Грета увидела, как уголки его губ дрогнули. — Вы становитесь поэтом, фрау Грета. — Я не поэт. Я медсестра. — Медсестра, которая записывает погоду. Медсестра, которая помнит высококучевые облака. Медсестра, которая приехала за двести километров к человеку, которого видела пять раз в жизни. По-вашему, это просто медсестра? — А кто же? — Не знаю. Может быть, женщина, которая не умеет врать себе. Грета отвернулась к окну. За стеклом плыли облака — теперь уже другие, Перистые, высокие и тонкие, как набросок карандашом. Она смотрела на них и думала о том, что он только что сказал. «Женщина, которая не умеет врать себе». Это было правдой и неправдой одновременно. Она не умела врать себе в мелочах: да, кофе горький, да, погода сегодня отвратительная, да, я устала. Но в главном в том, кого она любит и зачем вышла замуж, она врала себе последние полгода. Врала так убедительно, что почти поверила. — Я не знаю, что делать, — сказала она тихо. — А ничего не надо делать. Надо просто жить. Иногда самое сложное — это просто жить, не принимая решений. Решения всё равно придут сами. — И что они принесут? — Не знаю. Я не метеоролог. Я только наблюдаю. — А что вы наблюдаете сейчас? Ян помолчал. Потом снял очки, впервые за всё время, что Грета его знала, протёр их краем больничной простыни и снова надел. Левая дужка всё ещё была погнута. Грета заметила это и подумала: почему он не починит? Два шага до оптики, пять минут работы, сущие копейки. Но он не чинил. Как будто эта крошечная неисправность была частью его, как облака, как соль в кофе, как барометр, который врёт. — Я наблюдаю, — сказал он, — как одна женщина пытается усидеть на двух стульях. И я не осуждаю её. Потому что стулья — это не стулья. Это две жизни. И обе настоящие. — Так не бывает. — Бывает. Ещё как бывает. Просто об этом не пишут в книгах. В книгах пишут про любовные треугольники, где всё ясно: один любит, другой не любит, третий страдает. А в жизни треугольники не треугольники. В жизни это облака: наплывают, пересекаются, расходятся. И никто не виноват. И все виноваты. Грета вздохнула. Разговор уходил в опасную зону — туда, где слова перестают быть просто словами и становятся поступками. — Я не хочу, чтобы вы страдали, — сказала она. — Я не страдаю. Я наблюдаю. — Это одно и то же? — Иногда да. Она пробыла в палате около часа, абсурдно короткий срок для такой долгой разлуки. Говорили о пустяках: о погоде, о том, что в Бремене хорошая больница, о том, что аппендицит — это не повод для драмы, о том, что Клаус передаёт привет (Ян кивнул и ничего не сказал). Главное оставалось за кадром. Главное всегда оставалось за кадром у этих двоих. Они говорили о погоде и имели в виду любовь. Они говорили об облаках и имели в виду друг друга. Они говорили «жаль», «подождите», «вот» — и в этих словах было больше смысла, чем в иных романах на пятьсот страниц. Когда Грета встала, чтобы уходить, солнце уже клонилось к западу. В палате горел жёлтый больничный свет — тот самый, который делает всех пациентов похожими на покойников. Ян выглядел усталым, но спокойным. Он принял какое-то решение, Грета видела это по его глазам, но не собирался о нём говорить. — Какие облака вы видите? — спросил он вдруг. Это был их пароль. Их секретный язык. Их способ сказать «я всё ещё здесь» без слов «я всё ещё здесь». Грета подошла к окну и посмотрела на небо. Облака были высокими, перистыми, разбросанными по синему, как клочья ваты. Заходящее солнце красило их в розовый — тот оттенок, который бывает только в июне, только в северных широтах, только когда ты смотришь на небо с человеком, которого любишь. — Перистые, — сказала она. — Ветер западный. Давление… давление я не знаю. — Давление не главное. — А что главное? — Что вы их видите. Что вы научились. Она обернулась. Он смотрел на неё с тем же выражением, что тогда, на набережной в Бланкенезе, как на подтверждение прогноза. Прогноз был: встретимся. Подтверждение: встретились. — Высококучевые, — сказал он. Это было пятое слово. Не «я тебя люблю». Не «прощай». Не «останься». А то самое, с которого всё началось. Высококучевые — высокое скопление. Облако, которое остаётся на месте, когда весь мир несётся вперёд. — Высококучевые, — повторила Грета, и это было её «да». Её «я помню». Её «я никуда не ушла». Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Это был жест, которого она сама от себя не ожидала. Лоб был тёплым, чуть влажным — больничный лоб, пахнущий лекарствами. Она коснулась губами его кожи на секунду и отстранилась. — Я напишу, — сказала она. — Не надо.  — Тогда открытку. — Открытку можно. Она кивнула и вышла. Закрыла за собой дверь — ту самую, больничную, с матовым стеклом, и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце колотилось. Коридор был пуст. Где-то звенел телефон. Кто-то катил каталку. Пахло хлоркой. Она просто стояла и смотрела в стену, считая удары сердца — восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто в минуту, тахикардия, пока шаги санитара не вывели её из оцепенения. Тогда она отлепилась от стены и пошла к выходу. Прямая спина. Ровный шаг. Профессиональная выдержка. Медсестра не плачет.  Но внутри у неё шёл дождь. Электричка Бремен — Гамбург. Грета сидела у окна, смотрела на проплывающие поля, и перед глазами стояло его лицо. Не такое, как сейчас — бледное, больничное, а другое. То, с вокзала. Когда он впервые спросил про соль. Когда он впервые сказал: «Какие облака вы видите?» Тогда она не знала, что ответить. Серые. Обычные. Теперь она знала. Она выучила язык, на котором он говорил только для того, чтобы попрощаться. В этом была высшая несправедливость: мы учимся понимать человека именно тогда, когда уже не можем быть вместе. Мы осваиваем его привычки, его жесты, его словарь и всё это становится ненужным. Как атлас облаков в пустыне. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором снова всплыл вокзал Даммтор — тот самый столик у окна, табло, очередь в кафе. Если бы можно было вернуться туда и начать заново. Если бы он снова спросил: «У вас не будет соли?» — она бы ответила: «Есть. И сахар тоже. И всё, что вам нужно». Но он не спросил снова. Он спросил только один раз, и этот раз прошёл, как проходит всё, что мы не успеваем удержать. Поезд замедлил ход. Гамбург. Она вышла на перрон, и запах родного города ударил в нос — Эльба, кирпич, дождь, близкое море. Она прошла через вокзал, тот самый, где всё началось, и на минуту задержалась у кафе. Столик был занят. Какая-то пара сидела на их месте, пила кофе, смеялась. Грета пошла к метро. Сто сорок шесть шагов. Сегодня сто пятьдесят. Она не обходила лужи. Она шла прямо. Вечером того же дня Ян, оставшись один в палате (сосед храпел, второй читал газету, третий спал), открыл блокнот. Он долго смотрел на пустую страницу, потом написал: «14 июня 1987. +16°C, 1008 ГПа, ветер западный. Облака перистые. Приезжала Грета. Она теперь замужем. Я сказал «высококучевые» — просто чтобы напомнить. Она помнит. Это всё, что у меня есть. Это больше, чем я заслуживаю». Он закрыл блокнот, отложил ручку и долго лежал, глядя в окно. Небо за стеклом темнело. Облака ушли. Осталась только луна — тонкий серп, похожий на вопросительный знак. «Вот и всё, — подумал Ян. — Пять слов. Больше не будет. Она теперь замужем. У неё будет ребёнок, дом, отпуск в Италии, рождественские ужины. А у меня облака. Этого достаточно». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не приходил. Вместо сна приходили воспоминания: вокзал, соль, её улыбка, её голос. Где-то через час он снова открыл блокнот и дописал внизу страницы, мелко, почти неразборчиво: «Если бы можно было начать заново, я бы не стал ждать, пока она выйдет замуж. Я бы сказал ей всё сразу. Но теперь поздно».